– Ну и зимушка нынче – на заказ! – охлапывая шапку, вошел в избу Федос Лукич. – Уж до чего снежная да вьюжливая. Всю дорогу перемело – даром, что все лесом. Едва с заимки добрался до деревни. Сугробы в залесках либо где на опушках никак не меньше чем в два аршина.

– Какая бы ни была дорога, а надо, Федос Лукич, готовиться к ярмарке, – выслушав управляющего, промолвил Елпанов, – на Ирбитскую обязательно обоз с хлебом снарядить надо. В дорогу с осени в Тагил по мелкому снегу не поехали, прикинулся ты хворым, а теперь опять отговорки: снег глубокий, дорога худа.

– Батюшка Иван Петрович, сколь годов я у вас прослужил верой и правдой, неужто вы мне не верите, что я тогда в самом деле хворый был?

– Хворый был, а в Ирбите тебя видели! – всплеснув руками, воскликнул Елпанов.

– Хто это меня видел в Ирбите-то, уж не вы ли, батюшка?

– Ну уж, если я слепой, дак другие-то не ослепли. Видели тебя и узнали. Неуж в нашей деревне тебя никто не знает!

– Обознались ваши людишки, батюшка, а зря клеветать горазды. Если мне не доверяешь, сына посылай за главного, чтобы он сам везде хлопотал, мне еще лучше! Что, батенька, и сыну доверить нельзя? Да! Как в прошлый раз ездили? Приехали только на ярмарку-то, он от меня сбежал неизвестно куда. Трое суток не приходил, я уж с ног сбился: и хлеб давно продал, и домой надо, а Федора Ивановича нигде нет. Знаю, что деньги при нем были. Вот беда-то! Я чуть ума не лишился, народу тьма-тьмущая, где искать? Ведь на ярмарке всякое бывает. Я туда, сюда, а где найдешь, столько у него друзей и знакомых завелось. А добрых, чтоб по делу, – ни одного. Только все обмануть да обмолотить так и норовят. Сам знаешь, ярмарка – она расторопных любит, а не ротозеев. А если уж зазевался – значит, пропал.

Долго еще продолжался у Елпанова разговор с управляющим, но в конце концов Елпанов все же настоял, чтобы Катаев взял Федора на ярмарку и следил за ним.

Федос уехал на заимку, а Елпанов остался в горенке один и думал, подперев подбородок рукой, вперив в пространство невидящие глаза. С тех пор как он ослеп, у него стало много времени для размышлений. Он теперь уже твердо знал, да и дурак бы это увидел, что его богатство за последнее время быстро пошло в упадок. Что добывалось тяжким трудом поколений, бессонными ночами, где правдой, где обманом, теперь все летело в какую-то бездну. «Вон кирпичный завод давно уже не работает, крыши на сараях прогнили, перекрывать надо. Ни за что Федор не берется, ни к чему у него не лежит сердце. Ох, грехи наши тяжкие, не в нашу он породу пошел – голимый дядюшка Степан, даже и лицом, и характером. На вид – куда тебе: парень – картинка; а в голове один ветер. Нет чтобы теперь, как я стал старый да слепой, оберуч[138] взяться за хозяйство да стать хозяином. Дак нет же! Ни к чему у него нет раденья и, видать, не будет. Надо невесту ему подыскивать да женить. Хочет он или не хочет этого. Да такую ему жену найти, чтобы она его в руки взяла, сокрощала и за каждым шагом следила. Домовитую ему жену надо, да строгую, тогда, может, из него что и выйдет». В женитьбе сына на хорошей, порядочной девушке Елпанов видел надежду на спасение своего богатства.

Со временем, может быть, нашел бы Иван Елпанов подходящую невесту сыну, но Федор был категорически против и наотрез отказался жениться. Сказал, как отрубил, что, когда будет нужно, он сам найдет себе невесту по любви. И что силой его никто никогда не женит, даже сам губернатор.

Несмотря на просьбы отца, Федор Иванович продолжал жить по-своему: в хозяйство и торговлю вникал только по настроению, но все ему быстро надоедало, он остывал и не доводил ни одного дела до конца.

Иван Петрович, потеряв всякую надежду на перемену к лучшему, захворал и слег. Всю ночь Марина Васильевна просидела у постели мужа. Как только наступило утро, Елпанов распорядился, чтобы кто-нибудь ехал в Харлово за попом и заодно известил дочерей…

– Чую, мать, недолго мне быть на этом свете осталось… Хоть бы успели отца Василия привезти. Да зови на соборованье народу побольше, пусть о грешной душе моей помолятся…

– Да ведь сенокос теперь, народ-то весь в поле, – сдерживая рыдания, ответила жена.

– Ну дак что ж – зови стариков, старух да ребятишек… Их молитва, говорят, до бога-то быстрее доходит…

Несмотря на страдное время, к полудню елпановская горница была полна народу. Отец Василий исповедовал и соборовал больного. После того как священник уехал, умирающий слабым движением руки поманил родственников подойти поближе. К вечеру он впал в забытье, а перед рассветом Иван Петрович Елпанов на сто втором году жизни скончался.