Девяностолетнего дедушку Ивана знали все в околотке, старые и малые снимали при встрече с ним шапки. Он был самым старым в роду Пономарёвых.

Когда-то его дед Ганя Черта с женой Аграфеной, преследуемые демидовскими приказчиками, скрываясь в непроходимой таежной чаще, пришли сюда, в Карлов хутор, срубили за рвом в глухомани избушку, обзавелись скотиной и стали жить. Теперь здесь стояла целая улица добротных домов, в которых жил многочисленный род Пономарёвых, в деревне их называли «чертята» в память о трудолюбивом основателе рода.

Сыновья деда Ивана давно получили наделы и жили своими семьями. Только младший сын, Виссарион, остался на «старине».

Семья Виссариона Ивановича была большая: четверо сыновей и шесть дочерей. Старшие сыновья, Василий и Алексей, были давно женаты, третий сын Виссариона, Антон, служил в солдатах, а последний, четвертый сын, Иван, был еще не женат. В кругу семьи младшего сына называли Иванко, чтобы в разговоре не путать с дедушкой Иваном. Иванко был любимцем дедушки, они могли часами беседовать на различные темы.

Вот уже минули сенокос и жнитво. Иванко не пропускал ни одной службы в церкви, надеясь еще раз увидеть Елпанова с семьей.

Отец, братья и товарищи стали посмеиваться над ним:

– Что-то Иванко в церкву зачастил! С каких-то пор стал шибко набожным? Ладно бы уж по большим праздникам, а то ведь просто в воскресенье.

Иванко отмалчивался. Он пока решил никому не говорить о своих чувствах к дочери Елпанова, но все время думал о ней, видел ее во сне – то необыкновенно красивой, неземной, то обычной, какой видел ее на самом деле, когда она его благодарила, что он успел удержать лошадь. Он видел как будто сейчас, наяву, ее высокую тонкую стройную фигуру, затянутую в небесно-голубой поплин. В мельчайших подробностях представлял ее милое, смуглое от загара лицо, карие, чуть с навесом монгольские глаза.

Раньше Иван не очень любил ходить в церковь. Бывал в ней только по большим праздникам да на пост, когда велели идти родители. Возможно, и раньше видел свою возлюбленную в церкви, да не приметил. Мало ли девок в церковь ходит. А тут на тебе, увидал и влюбился до беспамятства.

Мать Ивана – женщина добрая и внимательная – сразу заметила перемену в сыне. И как-то участливо, мягко по-матерински спросила:

– Ты чего-то, Ванюша, невеселый стал, похудел?

– Нет, мама, здоров я, не беспокойся, все в порядке, – постарался успокоить маму Иван.

За лето он многое разузнал о елпановской семье. Не раз побывал в Прядеиной, надеясь увидеть Сусанну, но, не увидев, с грустью возвращался домой и думал: «Во что бы то ни стало надо с ней поговорить, а то, может, у нее уже жених есть. Да если и нет, то в богатых-то семьях не больно советуются да спрашивают дочерей: хочешь ты или не хочешь идти замуж? Который жених отцу понравится, за того и отдадут».

В безуспешных попытках встретить Сусанну прошло лето и наступила осень; ударил первый морозец, воздух стал легким, прозрачным и чистым, на поля легла сверкающая белизной пелена.

Только перед самым Покровом Ивану удалось увидеть Сусанну.

Елпановы приехали в церковь в большой кошеве, запряженной парой гнедых рысаков. Лошадьми правил средних лет мужчина в черненом полушубке, по-видимому, работник. В задке кошевы сидели сами Елпановы, Иван Петрович с Мариной Васильевной, и тут же были дочери и сын. Обе сестры были одеты опять одинаково – в красивые шубки и пуховые оренбургские шали.

Как завороженный, стоял Иван и глядел на ту, которая полюбилась ему с первого взгляда еще весной. Сколько Иван провел из-за нее бессонных ночей, сколь передумал! А теперь, когда она прошла рядом, стоял, как дурак, и глядел, не смея обратить на себя внимание. Ведь тут была вся ее семья.

Елпановы не спеша зашли в церковь, а Иван так и остался стоять с растерянным видом; кровь отхлынула от его лица, в горле застрял комок, во рту пересохло.

Кучер тщательно привязывал лошадей к коновязи. Иван направился к нему.

То ли вид его смутил кучера, то ли просто из любопытства кучер внимательно посмотрел на незнакомого парня и спросил:

– Чего тебе, молодец хороший?

– А ты кто? – собираясь с мыслями, невпопад ляпнул Иван.

– Как это кто? Не видишь, што ли? Человек!

– Нет, я не про то, – тяжело вздохнул Иван.

– А про чё же? Кучер я у Елпанова, работник! Федотом звать!

– Слушай, любезный, как мне поговорить со старшей дочерью Елпанова? – с трудом разлепив высохшие губы, робко промычал Иван.

– А про чё тебе с ей говорить? Приходи в народно вечером, можа, и увидишь, а можа, и нет, редко их туда отпускают. А ты-то хоть чей?

– Да здешной я.

– А по-моему, парень, дак нечё с девкой много калякать: если по душе, езжай сватать, и делу конец.

– Да ты што? А если откажут?

– Ну, только и делов, к другой поедешь! Парень, вижу, ты хоть куда – и видом, и ростом, и силой, поди, бог не обидел. Любая пойдет, свет не клином сошелся. Сватать никому и нигде не отказано, худым и добрым. Худой, говорят, едет сватать, а доброму дорогу кажет. К моему хозяину тоже ведь сватов полно наезжает – где у кого дочери, там и сваты.

– Дак, поди, уж она просватана?

– Нет, не слыхал, не знаю, врать не стану.

Кучер оказался мужиком простым и словоохотливым. Он говорил еще долго, но Ивана уж больше ничего не интересовало. Гвоздем в голове засела мысль – действовать смело, открыто, не таясь. Ох, и тяжелый же предстоит дома разговор с отцом и дедом. Но придется говорить все начистоту.

– Пойдем, парень, хоть в притворе службу-то послушаем, – кучер дернул Ивана за рукав, – теперя, поди-ко, наперед не пробиться, заболтался я с тобой.

В церкви народу было много, над головами молящихся стоял сизый дымок от ладана. Елпановы стояли где-то впереди. Служба тянулась на сей раз для Ивана бесконечно долго. Но вот наконец все же кончилась, и народ стал выходить из церкви. Федот поспешил к лошадям, а Иван вышел на паперть и остановился у входа, просматривая незаметно всех выходящих. Елпановы выходили последними. Впереди шел сам Иван Петрович под руку с сыном. Сзади Ольга с матерью. Сусанна выходила последней. Иван снял шапку, слегка поклонился и поздоровался. Сусанна подняла на него удивленные глаза. Поздоровалась тоже, и вмиг взор ее потеплел, лучистые глаза весело заулыбались. Она вспомнила того парня, который усмирил тогда Карюху у коновязи и спас их кучера – малолетнего работника Дениску. Но Иван не смог больше выговорить ни слова и стоял столбом, проклиная свою неловкость. Спустившись со ступенек церкви, она оглянулась и слегка поклонилась. Чудаковатый парень, нахлобучив шапку, двинулся было вслед за ней, но, подумав, пошел к воротам и скрылся из виду.

Иван шел быстрыми шагами к дому и решил сегодня же, не откладывая, говорить с отцом о сватовстве. Какого труда ему стоило начать этот разговор, одному богу известно. Но разговор все же состоялся. После ужина, когда снохи заводили квашни, мыли посуду и управлялись перед печью, а старшие сестры разбежались кто куда и в горнице остались только отец, мать, старшие браться да малые сестренки, Иван, набравшись духу, решил объявить свое решение домашним. Отец, починявший хомут, больно уколол себе палец. Мать за прялкой уронила на пол веретено, а старшие братья так и подскочили на лавках. Все были страшно удивлены.

Дед Иван маялся ломотой в пояснице к непогоде, лежал на печи и не расслышал разговора, но тут отец громко спросил сына:

– В своем ли ты уме?!

– Чего это говорите там? – свесив седую лохматую голову, спросил дед.

– Вставай, тятя, послушай, что внук твой выдумал!

Кряхтя и охая, дед Иван спустился с печи.

– Хто чё выдумал? Ты, Ванятко, што ли?

– А хто же еще! Он у нас один неженатик-то! – ответил за Ивана отец.

– Ну и чё тут такого? Пора парня женить, двадцать третий вроде как с Крестителя? Чё канителиться-то? – вступился за внука дед.

– Да ты послушай, тятя, кого он сватать-то хочет! Прядеинского богача Елпанова дочь. Да ладно ли? Елпанов-то нас близь ворот не пустит, не то что разговаривать!

– А пошто так? Чё мы – не люди, чё ли? И он теперя не бог знат какой, на ладан дышит вроде меня, да уж сколь лет слепой. А сын-от его, говорят, не в него издался, непутевый. Попытайтесь посвататься, чё он вам, в лоб не ударит! Откажут, только и делов. Не со слегой[135] заворачиваться, – рассудительно промолвил дед.

В следующее воскресенье решили ехать свататься в Прядеину.

Иванко весь истомился, ожидая назначенного для сватовства дня.

Как только наступило воскресенье, Иванко запряг кошеву и Пономарёвы поехали в Прядеину. День выдался на редкость теплый, южный ветер стал распускать снег.

Вдали показались припорошенные снегом деревенские избушки. Сваты лихо подкатили к елпановскому дому, привязали лошадь к кольцу у ворот и зашли в ограду.

Во дворе работник Федот управлялся со скотом – набирал воду из колодца и разливал ее по желобу в колоды.

– А, здорово! – Федот сразу узнал харловского парня и понял, в чем дело. – Проходите, гостями будете!

– Сами-то дома? – спросил Иван Виссарионович.

– А то как же! – махнул в сторону дома Федот.

Гости степенно вошли в дом.

Елпанов после обеда прилег отдохнуть и заснул. Пришлось разбудить:

– Кто там еще свалился на мою голову? Кто такие и зачем явились? – ворчливо спросил Елпанов.

Ему подробно объяснили, в чем дело.

– Вот еще не было печали, – держась за поясницу, Елапнов вышел к сватам.

– Кто такие будете, люди добрые? Что надобно в моем доме?

Сваты начали объяснять по всем правилам.

– Ты, батенька, говори сразу ближе к делу, да погромче. А то ведь меня глухотой бог наказал, – придвинулся Иван Петрович поближе к свату. – Сусанну, говоришь, за Ивана Виссарионова сына? Как же, знавал я Ивана Афанасьевича и сына его Виссариона. Жив, говоришь, еще дедушко-то Иван, ну он моложе меня. Большая семья-то была у Ивана Афанасьевича. Да и у Виссариона-то нисколь не меньше. Четыре сына, говоришь, да шесть дочерей? И женатых двое, и все вместе живут… О господи, да у старшего-то уж четверо детей и у второго трое. Вот это семья! Восемнадцать человек, говоришь? Ну вот что, сваты, не буду лукавить – люблю прямо сказать правду: дочь свою я за Виссарионова сына в такую большую семью не отдам. Вы уж где в другом месте сватайте! Девятнадцатой входить в семью я считаю безумием. Тут хлеба сухого, и то поесть не достанется, не то что щей.

Напрасно сваты старались убедить, что Виссариона семья живет в достатке и не голодают. Елпанов был непреклонен:

– Нет! Что вам еще?! Позвать работников, чтобы в шею выгнали, али как? И больше не ездите сюда, не тратьте понапрасну время! – Иван Петрович повернулся спиной к гостям и вышел в горницу.

– А где у вас невеста-то, поговорить бы с ней? – тихо спросил Иван у Марины Васильевны.

– Дома-то нет ее, – участливо ответила хозяйка, – она ушла к подружке. К вечеру только домой придет.

– Жаль, – задумчиво протянул Иван.

– У нас уж одна дочь, старшая, вышла в большую семью, да в бедность. Вот отец теперь и против, – попыталась смягчить ситуацию Марина Васильевна. – Видите, он не согласен, а супротив отца-то как? Ничем я вам помочь не могу, люди добрые, езжайте уж домой. Нету нашего согласия – и все тут!

Сваты гуськом поплелись к выходу. Жених шел последним. На лице у него выступили красные пятна, глаза горели решимостью и отвагой. «Все равно Сусанна будет моей», – думал Иван, сжимая огромные, как гири, кулаки.