Федору – сыну Ивана Петровича – пошел шестнадцатый год. Это был красивый парень, похожий лицом на мать, высокий и статный, но шалопай и лодырь. Сколь отец ни старался, чтобы сын вникал в хозяйство и торговое дело, Федор исполнял все нехотя, только по принуждению. Он вырос избалованным, как, увы, часто бывает, когда у отца один сын-наследник.

Елпанов все же не терял надежды наставить Федора на путь истинный:

– Ведь все тебе, Федя, останется, все твоим, как пора придет, будет! Помни только, каким трудом это доставалось прадеду твоему, деду и отцу, какими кровавыми мозолями да бессонными ночами… Они-то свое отробили, да и мне на печку али на погост уж пора… Возьми в ум себе: будешь прилежным, станешь и богатым! Заимку на Осиновке пуще глазу своего береги, потому как главный доход у нас – с нее, родимой! Бог даст, в будущем году на ярмарку с Федосом поедешь, к торговле присматриваться станешь. И в заводы с хлебными обозами поездишь… Мало-помалу во все дела вникнешь, а потом, чем черт не шутит, может, и в купцы выберешься! Кирпичный завод снова откроешь, а то ведь все там повалится вскорости. На которых сараях уж крыши перекрывать придется заново. А печи для обжига подолгу не топить нельзя – размокнут… Эх, стар я стал, Федуня, да еще и бог наказал слепотой.

Старик любил приходить к своему сейфу с деньгами и золотыми украшениями, оставшимися от первых жен. Открывал ключом дверцу и долго чуткими пальцами слепца перебирал кольца, серьги, золотые монеты… Вдоволь натешившись, тщательно прятал в карман ключ от сейфа. В такие минуты Иван Петрович отпускал сына: «Иди, Федя, займись там чем-нибудь в мастерской или бабам пособи по хозяйству…»

И сын поспешно уходил. Нет, его совсем не интересовали ни мастерские, ни кирпичный завод, ни мельница, а уж убирать навоз из хлева – и подавно. А играть в городки или бабки с малолетками – вроде бы уже и зазорно… Вот и слонялся наследник богача Елпанова туда-сюда как неприкаянный…

Шли годы. Елпановское некогда крепкое хозяйство стало хиреть: мастерские и кузница стояли закрытыми, кирпичный завод не работал.

На заимке командовал Катаев. Федос Лукич ясно видел, к чему все клонится, и с нетерпением ждал смерти старого хозяина, понимая, что Федора он обведет вокруг пальца и все барыши от заимки достанутся ему.

Зимой, когда закончилась молотьба и Катаев доложил хозяину, сколько намолочено хлеба, Иван Петрович удивился и, приложив руку козырьком к уху, переспросил:

– Неужели нынче так мало намолотилось, на заимке-то ведь земля добрая. Вон у Ржавца, говорят старики, и то больше намолачивается.

– Батюшка Иван Петрович, нешто мне не верите? – вытерев проступившую на лбу испарину, жалостливо спросил Катаев. – Сколь лет я у вас верой-правдой служу, с семьей вместе робяты выросли. Мочило шибко ныне! Перерод на наземных-то землях. Безъядрые пшеницы-то! Не издались, в солому ушли.

– Федос Лукич! Я не в обиду тебе говорю, – сбавил тон хозяин, – но был я летом-то на заимке. Хоть и слепой я, а колосья не в одном месте срывал, вроде везде были полновесные. Должно бы, по моим-то подсчетам, намолотиться вдвое больше.

– Ну што, Иван Петрович, по-вашему, я заворовался? Значитца, придется уйти с заимки? Как есть все хозяйство оставить на произвол судьбы? Подумайте, Иван Петрович! Я и в другом месте работу найду! Была бы шея, хомут найдется. А я еще в дорогу в Тагил с хлебом собирался. Ну раз не доверяете, никуда не поеду, мне еще лучше дома-то. В Тагиле да в Полевском, говорят, нынче хлеба пруд пруди. Дешево совсем, говорят, дают за хлеб.

– А кто ездил? Как ты узнал? Ворона на хвосте принесла, что за хлеб дешево дают?

– Так, стороной слыхал.

– Весь год просидел в лесу на заимке, а в заводах цены на хлеб знает!

– Ну вот, опять вы, Иван Петрович, меня в чем-то подозреваете!

– Что ты, помилуй бог, ни в чем не подозреваю! Ты уж прости меня, старика, если что не так сказал! Собрался в дорогу – езжай с богом, что еще…

Елпанов с горечью думал: «Ну за что, за какие грехи меня так жестоко наказал бог слепотой? Уж не первый год подозреваю Катаева, что он стал нечист на руку. А что делать? Другой бы на месте Катаева тоже пригребать себе стал. Надо как-то приучать Федюху к делу. Пусть в этот год на ярмарку едет вместе с Катаевым да следит за ним. Бездомовик растет, другой бы на его месте во все дела вникал. Неужто он по дядюшке Степану издался? Вот тогда беда-то. Эх, наследничек ты мой непутевый».