После Нового года, проводив гостей – сватов из села Покровского, Петр Васильевич и Иван Елпановы собрались в Нижний Тагил с хлебным обозом. Старшего Елпанова в последнее время одолевали одни мысли и надежды: он подал губернатору прошение и надеялся, что его возведут в ранг купечества.

Дальняя монотонная дорога – лучшее время, чтобы обдумать насущные дела, принять нужное решение; и Петр Васильевич погрузился в свои мысли.

«Наличного капиталу еще у меня маловато… Придется, может, раза три за зиму до Тагила и назад обернуться. Это, почитай, дома совсем не бывать, а что делать? Придется на заимку нанять оборотистого и верного мужика, сделать его управляющим, а самому одной торговлей заняться… Да и Ивана пора натаскивать на торговое дело. Правда, молод он пока, но пусть пообвыкнет, связи, знакомства в заводах и среди купцов заведет…»

Деловому до мозга костей, Елпанову было все равно, кто воссядет на российский престол. Главное, чтоб у него прибавлялся капитал, товарооборот и было больше прибыли от торговли с заводами. Но слухи доносились один другого хуже, и во всей округе чувствовалось приближение смуты, которая ничего хорошего ни купечеству, ни другим состоятельным сословиям не сулила.

…Начавшиеся крещенские морозы застали Елпановых с обозом по дороге в Нижний Тагил. От лошадей валил пар, сбруя вся была покрыта инеем. Петр Васильевич в легком татарском бешмете из черненых овчин шагал за возом, густые черные с проседью брови покрылись инеем. Мерлушковая[95] шапка сдвинута на затылок, стриженные «под горшок» волосы слиплись от пота на высоком крутом лбу. Тонкие усики и подстриженная бородка заиндевели и покрывались сосульками. Смуглое горбоносое лицо было обветрено и обожжено морозом. Вот уже шестой день они в пути. Обоз из восемнадцати подвод медленно двигался шагом, оставляя за собой версту за верстой санного пути. Холодное солнце висело над горизонтом огромным оранжевым диском, его косые красно-оранжевые лучи падали на безбрежную белизну снежной пустыни, играя тысячами алмазных искр. Когда солнце подходило к зениту, слева и справа от диска светились радужные пятна – «рукавицы». Казалось, что даже воздух застыл от мороза: ни ветерка, ни дуновения, горизонт затянуло дымкой. Далеко по тракту раздается скрип снега под полозьями саней, пофыркивание лошадей да изредка крики проводников.

Обозников было пятеро: отец и сын Елпановы и трое их работников. Все одеты в легкие дубленые шубы и добротные пимы. Им придется шагать за возами, груженными зерном и мукой, и оптом продать товар тагильскому перекупщику, кержаку Варсонофию Зыкину, такому же богатому, как и Елпанов. Через того же Зыкина и других посредников предстоит закупить на тагильских заводах гвозди, лемеха для плугов, топоры и пилы, косы, серпы, подковы – все, без чего не обойтись на крестьянском подворье, и отправиться в обратный путь.

Уже во время первых ночлегов в клоповниках постоялых дворов они с удивлением слышали о «царе Петре Федоровиче», которого ждет не дождется народ на Урале и в Зауралье.

В Тагил обоз приехал затемно. В избах горели огни, кое-где во дворах взлаивали озябшие собаки. Стоял мороз-трескун с «копотью»: над прудом и в заводской слободке висела плотная пелена тумана.

Обоз свернул с главной улицы поселка и остановился перед высокими тесовыми воротами Зыкина. Ворота были затворены на два запора, во дворе отчаянно залились и забрякали цепями громадные псы. Долго никто не выходил, даже огня в окнах не было видно, и если бы не собачий лай, то дом казался бы необитаемым.

Петр Васильевич стучал кнутовищем в ворота, ворча себе под нос: «Оглохли там все, что ли, или уж с этих пор дрыхнуть завалились?» Но вот в глубине двора послышались шаги, и за калиткой старческий голос спросил: «Кто там ломится? Нету дома хозяина-то!»

Петр Васильевич по голосу узнал зыкинского работника.

– Открывай, дед Мокей, Елпановы это! С хлебом мы приехали… Морозище лютый, а ты пускать не хочешь!

В полуоткрытую калитку опасливо просунулась голова с длинной седой бородой, в рыжей собачьей шапке:

– Тише ты, труба иерихонская! Вижу, что Елпановы… Ох, не ко времени вы приехали… Ну да ладно, пойду хозяина звать!

Но Варсонофий Зыкин вышел во двор сам. К удивлению Елпанова, он даже не поздоровался, а, отстранив Мокея, сам открыл ворота и жестом показал – заезжайте, мол, во двор. Просторный двор едва уместил восемнадцать груженых саней. Дед Мокей закрыл ворота на засов и привязал к ним собак. Только тогда Зыкин поздоровался с Елпановыми и пригласил в дом.

В горнице было жарко натоплено, красивая молодайка, сноха Зыкина, собирала на стол.

Хозяин, коренастый, с длинной сивой бородой, с плутоватыми глазами, слыл самым богатым во всем кержацком конце тагильского заводского поселка. Ему уже за шестьдесят. Хлебной торговлей купец первой гильдии Варсонофий Зыкин занимался смолоду, имел свою пекарню, хотел уже строить пряничную и бубличную, но в округе стало неспокойно, и дело Зыкину пришлось приостановить.

За столом Зыкин вполголоса, будто боясь, что его услышат с улицы, сказал Елпанову:

– Беда, Петр Васильич, чернь на дыбы поднялась! Хорошо, что ваш обоз в дороге не перехватили, а то не миновать бы беды… Вот уж вторую неделю управителей на заводе нет: которые убегли, которых прогнали, а то и убили! Сам-то Акинфий Демидов в Питере сейчас, а тут без него работные людишки взбунтовались. Все, слышь-ко, какого-то нового царя Петра Федоровича ждут, слабину почуяли – совсем одурели. Если войска на усмиренье не пошлют, да, не дай бог, явится сюда этот самозванец Пугачев – ох и наделает он нам делов!

– Что еще за Пугачев?! – изумился Елпанов.

– Неужели не слыхал? – в свою очередь удивился Зыкин. – Так слушай: был я намеднись по торговым делам в Екатеринбурге… Пугачев Емельян, оказывается, – простой казачишка. Говорят, что он на Яике[96] сперва объявился, потом в казанской тюрьме сидел да убег. Вот будто бы он и выдал себя за Петра-то Федорыча!

В это время молодуха собрала на стол и стала в сторонке. Зыкин искоса взглянул на нее:

– А ты, Параня, ступай-ко на свою половину, негоже тебе мужицкие разговоры слушать!

В горницу тем временем зашел Иван с работниками.

– Ну что, Иван Петрович, все сделали так, как я велел, убрали хлеб в завозню? – мимоходом спросил Зыкин и, не дожидаясь ответа, повернулся к Елпанову. – Ведь не хотел я пока брать хлеб-то, Петр Васильич, только тебя уважил, на риск пошел… Время-то уж больно смутное… Голытьба поднялась, ровно осатанела! Неровен час, грабить начнут, да еще и жизни лишат… Вот чё я скажу, Петр Васильич: пока на улице морок да туман – отдыхайте у меня, а перед утром вам уехать надобно!

– Это что же – без обратного товару ехать?!

– Господи, сейчас не до выгоды, езжайте скорее – целее будете…

– А может, и прав ты, Варсонофий Егорыч, спасибо, что упредил!

Перед утром Елпановы тихонько собрались и выехали с зыкинского двора. Туман еще был густым, и они благополучно проехали до тракта. На передних санях с вожжами в руках, пряча лицо от холодного ветра в воротник собачьей шубы, сидел сам Елпанов-старший. Доехав до тракта, Елпанов свернул в сторону Екатеринбурга: «Не порожняком же мне из-за проклятой кутерьмы в заводе до самого дома гнать! Надо железного товару в Екатеринбурге прикупить!» – и весь обоз последовал за ним, лошади с пустыми санями шли машистой рысью.

Безлюдная дорога навевала мрачные мысли: «Да неужто и до наших краев эта смута докатится? Пока вроде тихо, а вот завтра что будет? Нет, что ни говори, не мог бы простой мужик, самозванец какой-то, так народ возмутить. Видно, в самом деле он царь, но какой бы царь на престол ни взошел, купечество и торговый люд истреблять не будет. Это он спервоначалу простонародью благ насулил, чтоб ему пособляли. А как Катерину свергнет да престол займет, то свое выведет. Без купечества ни царю, ни государству не обойтись. Торговый народ – корень всему государству, и любое государство без торговли ничто. А смута эта временная и скоро исчезнет, как дым».

В Екатеринбурге было относительно тихо, хотя и чувствовалась некоторая нервозность, торговые лавки работали, и Елпановы смогли купить нужный товар и поехали в обратный путь.

…Весна 1774 года в Зауралье была ранней и дружной. Но вместе с началом первых по-настоящему теплых мартовских дней пришли тревожные слухи, что Талицкую и Байкаловскую слободы заняли пугачевские мятежники под началом какого-то полковника Ивана Белобородова, близкого сподвижника Пугачева. Не встречая почти никакого сопротивления на своем пути, он захватывал деревню за деревней и вел войско мятежников к богатой Ирбитской слободе. Белобородов, по слухам, намеревался захватить потом и уездный город Туринск.

Губернатор Сибири Денис Иванович Чичерин этим был весьма обеспокоен: посланные из Петербурга правительственные войска под командованием генерал-майора Кара разбиты, командир бежал в Москву, а посланный на подмогу полк Михельсона воевал без особого успеха. Чичерин понимал, что время работает против него: скоро весна, половодье, проселочные дороги для правительственных войск станут непроезжими, и мятежники, воспользовавшись этим, могут дождаться окончания ледохода и приплыть на судах к самому Тобольску. На помощь населения рассчитывать нечего: бывшие ссыльные и каторжники сразу присоединятся к самозванцу, и тогда это будет грозная сила. Надо во что бы то ни стало не допускать их до больших судоходных рек, не дать добраться ни до Туринска, ни до Ирбитской слободы.

Восемнадцатого марта в слободе били в набат, был срочный сход. Все население слободы и близлежащих сел и деревень вооружилось кто чем мог: топорами, вилами, кольями; некоторые слободчане имели ружья.

Ирбитская слобода встала против царя-самозванца. Возглавили оборону слободской священник Василий Удинцев и писарь Иван Мартышев. Они призывали: «Укротить, схватить вора царя-самозванца Емельку Пугача!»

Прибыл нарочный с депешей от сибирского губернатора. Чичерин надеялся, что слобода продержится хотя бы день-два, пока не подойдет Сибирский корпус.

Но и пугачевцы не дремали. Войско Пугачева разделилось: Иван Белобородов должен был занять Ирбитскую слободу и Туринск, а потом двинуться на Екатеринбург, сам же Пугачев, со своим отрядом захвативший уже несколько заводов, готов был идти на соединение с Белобородовым, взять Екатеринбург и двинуться на Нижний Тагил.

В это время конница Хлопуши – сподвижника Пугачева – заняла Чебаркуль и подходила к Златоусту. Конечной целью мятежников был поход на Москву, а затем и на Санкт-Петербург.

Первоначальные победы над царскими войсками вскружили головы бунтарям, но после нескольких кровопролитных стычек с регулярной армией пугачевцы, ничего не понимавшие в военном искусстве и никогда не знавшие воинского строя, стали терпеть поражения, а позднее и вовсе разбегаться.

В Петербурге срочно созывается Сенат: Екатерина II, не на шутку обеспокоенная пугачевской смутой, предложила заключить мир с Турцией и бросить войска под командованием Суворова на усмирение мятежа и поимку самозванца.

Двадцать третьего марта, уже по последнему санному пути, увязая кое-где по брюхо лошадям в промоинах и проточинах талой воды, конница Белобородова подошла вплотную к Ирбитской слободе. Вместо торжественной встречи хлебом-солью измученные трудной дорогой мятежники встретили яростное сопротивление жителей. Пугачевцы не смогли сдержать натиск слободской конницы и с боями отступили до Ерзовской горы. Уставшие бунтовщики были вынуждены встать лагерем в небольшой деревеньке Ерзовке, чтобы на рассвете попытаться взять штурмом негостеприимную слободу.

Утром начался ожесточенный штурм. Сначала конница Белобородова прорвалась было к самой слободе, но ополчение слобожан отбросило их к реке Арай. Повсюду кипела кровавая битва – рубили сплеча саблями, кололи копьями и пиками, сходились врукопашную.

Из пяти пушек у Белобородова стреляла уже только одна: ядра и порох были на исходе. Вся луговина у реки была покрыта трупами…

Посланные в Туринск передовые разведывательные отряды Белобородова вернулись с неутешительными вестями: Сибирский корпус Деколонга[97] в двух-трех днях пути от слободы. У Белобородова оставалась последняя попытка, чтобы взять богатую слободу и пополнить обозы провиантом и фуражом, а затем двинуться на Камышлов и Екатеринбург для соединения с основными силами Пугачева.

Всю ночь горели костры. У населения Ерзовки было отобрано все – деревушка в полтора десятка домов не могла снабдить фуражом и продовольствием большой отряд Белобородова. Да и крестьяне, опасаясь кровопролития, разбежались кто куда, и многие усадьбы стояли пустыми.

В доме-пятистенке старосты, стоявшем посреди деревни, до утра горели сальные свечи: там остановились на ночлег Иван Белобородов и Артемий Ерошев, произведенный Пугачевым в полковники.

– Артемий Петрович, пойди поспи хоть немного, а я еще посижу. Утром пришлешь ко мне Атлагулова и Чемезова.

– Не спится что-то, – отозвался сидевший за столом Ерошев.

– Да черт возьми! – чертыхнулся Белобородов. – Кто же знал, что здесь застрянем? От самого Оренбурга вон сколько верст по тамошним степям прошли, и никто супротивничать не посмел, а тут на тебе! Господи, помоги взять слободу эту треклятую…

– Ежели не возьмем, то к Камышлову уходить придется, – прервал свои невеселые размышления Ерошев, – лошадей-то чем кормить? Ни овса, ни сена давно уж нет.

– Разведка донесла, что верст через сорок богатые деревни пойдут. Может, там фуражом и едой разживемся…

Новая попытка взять Ирбитскую слободу штурмом пугачевцам так и не удалась.

Во время атаки Артемий Ерошев был ранен в плечо и в голову, но продолжал сражаться. Его зычный голос далеко разносился над полем битвы: «Братцы, вперед! В атаку!» Бойцы из его отряда прикрывали своего командира как могли, но в пылу жаркой схватки шальная пуля сразила коня Ерошева. Иноходец вдруг заржал от пронзившей его боли и упал как подкошенный в рыжую от крови грязь, забился в предсмертных судорогах и застыл, а Ерошев так и остался лежать, придавленный холодеющей тушей своего коня, с которым он делил все невзгоды походной службы. Защитники слободы, увидев беспомощность Ерошева, тут же его окружили, отрезали от своих и обезоружили.

Отряд Белобородова сделал еще одну попытку захватить слободу, но безуспешно.

Лучший друг Ерошева, Василий Бармин, с двумя яицкими казаками попытался ночью освободить его, но дерзкая попытка не увенчалась успехом, и все трое были схвачены. Назавтра пленных пугачевцев нещадно избивали; тех, кто просил о пощаде, выпороли кнутом и посадили в кутузку. Бармин и его товарищи были повешены, а Артемия Ерошева четвертовали на площади. Расправой над пленными руководили братья Куликовы – Лева и Паша.

…Отряд Белобородова еще только подходил к деревне Прядеиной, а Елпановы уже ночью приготовились к встрече незваных гостей. Имущество, что получше, частью тайком отвезли на заимку, частью спрятали в подполье. Петр Васильевич спешно собрал из сейфа все деньги в большой глиняный горшок, закрыл его плотной деревянной крышкой и закопал за сараем в дальнем пригоне; справных лошадей работники спрятали на заимке.

В деревне Прядеиной отряд Белобородова встретили без страха и доброжелательно. Белобородов расположился у старосты Ермолая Спицина, отряд распределили по деревенским избам. Во всей деревне кололи скотину, готовили провиант в дорогу. У всех топились бани: после долгого трудного пути пугачевцы парились, прожаривали и стирали одежду. Белобородов отдал своим старшинам приказы собрать с окрестных деревень провиант для людей и корм для лошадей, а всему взрослому мужскому населению было предписано быть готовым идти вместе с белобородовским отрядом до Камышлова.

На каланче ударили в набат, и все население Прядеиной высыпало на улицу. Стоя на телеге, речь держал Иван Белобородов:

– Православные! Ведомо ли, что сюда идут солдаты Сибирского корпуса? Ежели нас побьют, то и вам небось не поздоровится! Берите топоры, вилы, колья, багры – кто чем может вооружайтесь! Сообща оборонимся и – на Камышлов! Государь наш, царь Петр Федорович, не оставит вас своею милостью! – Растерянные мужики слушали командира мятежников, понурив головы.

– Глубока ли ваша река? – продолжил Белобородов.

– Река-то? Да как вам сказать, летом в сушь и неглубока бывает, да омутистая и дно илистое, вязкое, бродом не проедешь, а теперя, в половодье-то, вон как разлилась.

– Вот пусть река и будет преградой им! Разобрать, уничтожить мосты по большаку, а если не успеете, то придется сжечь!

…Командир Сибирского корпуса Деколонг, прибывший с головным отрядом, преследовавшим пугачевцев, был вне себя от гнева: разведка, посланная вперед, донесла, что в прибрежных деревнях Галишевой и Прядеиной разобраны мосты через реку. И возле Галишевой, и в четырех верстах ниже по течению, возле Прядеиной, из воды торчали только сваи… И это в тот момент, когда крупный отряд войск царя-самозванца был почти в его руках! Деколонг рвал и метал, обещая провести сквозь строй все население этих деревень. Назлобствовавшись вволю, вымещая зло на своих подчиненных, как будто его солдаты были в этом повинны, он затих и, трезво оценив обстановку, велел солдатам немедленно наводить переправу.

В Галишеву были посланы вестовые – разузнать, где находится отряд пугачевцев. В деревне вестовые постучали наугад в первую попавшуюся калитку. Ее отворил подслеповатый дед; щурясь от лучей солнца, он испуганно разглядывал вооруженных солдат.

– Ну, сказывай, дед, как на духу: были здесь люди окаянного Емельки Пугача?

– Были, были оне, супостаты энти! Обобрали деревню до нитки, хлеба и посеять не осталось, последних коровешек – и тех отобрали, окаянные! Ладно хоть, деревню не подпалили… Проездом тут оне у нас были, а ночевать остановились в Прядеиной, за четыре версты отсель.

– Что-то больно много ты знаешь, дед… Как будто следом за ними бегал!

– Да не бегал я за ими – ну их! Я по-своему кумекаю: правятся оне на Камышлов, стало быть, Прядеиной им никак не миновать – ехать-то дальше некуда. Юрмич только будет, дак он-то за двадцать пять верст от Прядеиной, как не боле, да и то вовсе в другой стороне.

– Ваши мужики мосты разобрали? – перебил старика вестовой.

– Мы тут непричастны, – заискивающе начал дед, – разрушали мосты не мы, а мужики из Прядеиной…

Вскоре солдаты согнали галишевских мужиков помогать настилать мост. Работа закипела. Мост наладили быстро, но войска Деколонга догнать Белобородова не успели. Того из Прядеиной и след уже простыл, деревня оказалась пустой, будто вымершей.

Снова вестовые кинулись спрашивать по избам:

– Давно ли, бабка, уехали отсюда люди при оружии?

– Давно, батюшка, утресь еще, раным-рано, знать-то, уж Юрмич проехали.

– А далеко ли он, Юрмич этот?

– Да верст двадцать пять считают.

– А дорога-то туда хороша аль плоха?

– Дак ведь в распутицу везде дороги худы! А на Юрмич она отродясь не была доброй-то…

Головной отряд Сибирского корпуса остановился на отдых в Прядеиной. Деколонгу был крайне необходим провиант для солдат и фураж для лошадей, но скудные деревенские запасы уже были отданы пугачевцам. Деколонг приказал солдатам отбирать провиант и фураж силой. Вот тогда деревня и взбунтовалась: увидев, как избитого деревенского старосту, пожилого мужика Ермолая Спицина солдаты выволокли из избы и потащили к амбару, соседи подумали, что Ермолая ведут на расстрел, схватились за вилы, топоры, а некоторые – за вывернутые из саней оглобли. А когда солдаты пошли по пригонам резать последний скот, вооружились все, кто чем мог, даже старики и бабы. У амбаров и в пригонах пошла настоящая рукопашная свалка.

Бабы, заламывая в исступлении руки, истошно кричали:

– Да что же это деется, православные! Грабеж, да и только! Вчера одни, седни другие, завтра третьи. Да что, нам теперя с голоду подыхать прикажете, ведь у нас всех дети малые!

Деколонг, человек военный до мозга костей, стрелять в безоружных людей солдатам запретил. Уже много было раненых с той и другой стороны. Но явное превосходство в силе все же оставалось на стороне солдат. Многие деревенские мужики валялись на земле, обливаясь кровью, другие разбежались и попрятались в домах, на чердаках и в голбцах.

Солдаты ломали запоры, сбивали с амбаров замки и выгребали зерно, кололи скотину… Из дворов натаскали дров, и на площади задымили походные кухни.

Генерал-поручик Деколонг со своим штабом сидел за столом в той же самой горнице, где за день до того сидел Белобородов, и срывающимся от ярости голосом говорил:

– Ви и вся ваш дерьевня есть бунтовщик! Ви есть… как это по-русски… сообщник самозванец Пугачефф! Я вас буду пороть и вешать!

Староста Ермолай Спицин, с огромным синяком под глазом, стоял перед генерал-поручиком навытяжку и угрюмо думал: «Белобородов был, и нет его, ищи-свищи, а мы – в ответе… Да и долго ли продержится его лапотное войско супротив царского-то? Скотину и зерно так и так отобрали… А теперь вот, может, – кандалы, каторга, а то и виселица…»

Елпановы по деревне с вилами да топорами не бегали. Петр Васильевич на всякий случай зарыл в сено на сеновале ружье. Он никогда и не думал ввязываться ни в чьи дела; был ни за тех, ни за других. Когда попрятали имущество и деньги, он задворками потихоньку привел Ивана к оседланной лошади.

– Поезжай-ка, Ванюха, в Покровское, к сватам… Да езжай осторожно, чуть што – в лес сворачивай, прячься, и ни гу-гу! Разузнай, што да как у них… Ежели все спокойно, поживи там пока, а как у нас все утихомирится, я дам знать – домой возвернешься.

Когда у Елпановых встали на постой пятеро пугачевцев, спорить он не стал, нагреб овса и ячменя для лошадей и велел работникам истопить баню. Елена, Марьянка и сноха Евгения приготовили хороший обед.

Постояльцы попались смирные. Они оказались из-под Оренбурга, с Нижне-Озерной. После бани Петр Васильевич велел дать постояльцам чистое белье и сел вместе с ними за стол с сытным обедом и бутылкой кумышки.

Подвыпившие постояльцы говорили начистоту:

– И стало быть, пошли мы, хозяин, за Петром-то Федоровичем… Дома свои, семьи побросали, вот уж второй год мыкаемся, да что толку-то? Нет у его той силы и порядку, как в царевой армии. Привел нас Иван Наумыч Белобородов в ваши края. Столько верст исходили – по пути одне захудалые деревни… Туринскую и Ирбитскую слободы взять не сумели. А царь-батюшка полгода около Оренбурга топтался, а завоевать так и не смог. Комендант там немец какой-то, а царица, известное дело, всячески к немцам благоволит – как же подмогу ему не вышлет?

Теперь слух пошел – нашу Нижне-Озерную войска Михельсона захватили и ни старого, ни малого не щадят… А здесь этот Деколонг по пятам настигает. Пушка одна у нас осталась – и та обузой стала, ни ядер, ни пороху…

Хотим отстать от пугачевского войска-то да на родину пробираться. Можа, выпорют да и помилуют, повинимся, дак, поди, не повесят…

Шибко уж надоело по белу свету скитаться. Пособил бы ты нам, хозяин, по гроб жизни будем благодарны! Видим, хозяйство у тебя большое, дак поробили бы на совесть!

Елпанов долго не думал – отвез мужиков на заимку.

«Пять крепких мужиков – они ж горы своротить могут! – Петр Васильевич наперед предвидел выгоду себе: – Весна нынче ранняя и дружная, после Пасхи за Осиновкой уже пахать можно будет. Надо еще клин целины припахать, земля там добрая. Из пригонов навоз повывезут, а может, еще и пары на первый ряд вспашут».

И пятеро мужиков-пугачевцев остались работать на елпановской заимке…

До Прядеиной дошли слухи, что отряд Белобородова достиг Екатеринбурга и соединился с головным отрядом Пугачева, а Деколонг, гнавшийся за ним по пятам, остался далеко позади.

В деревню прибыло начальство из волости – становой пристав, урядник и писарь. Созвали сход. Пристав вне себя орал на народ:

– Как вы не могли распознать шайку самозванца и злодея?! Из-за вас ушли смутьяны! Шкурой ответите за все злодеяния: кое-кому каторга будет. Тем, кто за самозванцем пошел, особая кара предстоит, а также тем, кто бунтарей укрывал! Мне доподлинно известно, что в вашей деревне есть такие… Есть!

Неприятный холодок подкатил под сердце стоявшего в толпе Елпанова…

– Суд над вами в волости будет, а теперь – по домам, и чтоб со двора – ни ногой! Кто тут Елпанов Петр Васильевич? Подойди сюда поближе. Придется нам проехать на заимку, осмотреть твое хозяйство!

– А чего его смотреть-то? Хозяйство как хозяйство: избушка стоит, амбаришко да конюшня! – упавшим голосом ответил Елпанов.

– И кто у тебя там живет?

– Да семья пришлых с голодного году. Вологодские Лазаревы, муж с женой, да три сына и дочь у их… Христа ради их принял, а то бы с голоду померли…

– Не об их речь! Поедем-ка посмотрим, что это за вологодские такие!

У Елпанова сердце так и упало. «Откуда могла полиция узнать про мужиков на заимке, неужто кто из наших деревенских донес?! – лихорадочно думал он. – Сейчас уж точно приклепают мне, если откупиться не удастся… Господи, пронеси!»

– Ваше благородие, я пойду переоденусь да запрягу свою кобыленку, ваши-то кони пусть отдохнут.

– Нет уж! Прямо сейчас и на наших конях тронемся!

На заимку приехали уже перед вечером. Работники возили из конюшен и пригона навоз на поля. Становой с урядником прямиком двинулись к пригону.

– Бог в помощь, работнички! – ухмыльнулся становой. – А ну, выходите все из пригона, а вилы к стене ставьте! Сюда подходи, ближе, ближе! Сейчас посмотрим, кто тут у вас…

Лазарев, мужик лет сорока пяти, подошел первый.

– Вот я, ваше благородие, а вот это мои сыновья – Иван да Трофим… Последний, Антошка, малец еще… Баба моя Устинья с дочерью Дуняшкой в избе прибираются.

– А эти пятеро – кто такие?

– Новых работников хозяин нанял…

– Так, хорошо, идите-ка, молодцы, поближе… Не из отряда ли мятежника Белобородова?

– Боже упаси, мы к хозяину на страду нанялись! Вот хоть у его спросите…

Но мужики и оглянуться не успели, как им связали руки прочными веревками.

– Зови хозяина и писаря сюда, пусть идут в избу писать протокол, – приказал становой.

Сидевшие за воротами на бричке писарь и Петр Васильевич зашли в дом.

– Ну-с, Петр Васильевич, как? Опять будешь отпираться, мол, нет у тебя никого из мятежников? Вот тебе пять человек налицо… Где остальные прячутся?

– Видит бог, не знаю я никаких остальных, а эти ко мне на страду нанялись… Вы, никак, что-то путаете, ваше благородие!

– Ничего я не путаю! Это приспешники Емельки Пугача, им в Сибири, на каторге место. А тебе, Елпанов, придется отвечать за укрывательство. Где твой сын-то? Не иначе он с пугачевцами скрылся, как и другие прочие?!

– Да он еще неделю назад в Покровское к тестю уехал… Ваше благородие, пожалуйте ко мне в дом ночевать, уж я для вас постараюсь…

– Мы уж найдем, где нам ночевать! – И пристав так взглянул на Петра Васильевича, что тому не по себе стало. – Жадность тебя доведет до ручки, Елпанов! Ну, трогай!

Ямщик свистнул, и пара добрых лошадей увезла всех, едва поместившихся на бричке, – и волостных, и арестованных.

Елпанов сердился и на себя, и на урядника. Некоторое время он стоял посреди ограды, не зная, на ком выместить зло. Потом пошел бесцельно к пригону и наступил на брошенные кем-то в спешке вилы, с силой пнул их:

– Черт знает что! Порядку у тебя, Евсей, нет!

– Дак ведь хто думал, хто знал, Петр Васильич, – оправдывался Лазарев, – што черти их и сюда принесут! Я тут ни при чем, а свое дело я справляю!

Елпанов промолчал, с трудом сдерживая злость.

– Ну ладно, Евсей Захарыч, назем попроворней возите… Сухо, говоришь, за Осиновкой, на бугре-то? Завтра, если не заарестуют, рано пригоню, с утра пахать надо – вишь, суховей какой, как бы земля не перестояла… Иван должен подъехать седни, он и пахать будет, а мне придется в деревню ехать немедля. Дай Карюху с телегой мне, на трех лошадях пока повозите – не пешком же мне двенадцать верст до деревни топать!

Сколько ни приглашал Елпанов волостное начальство ночевать к себе в дом, те так и не приехали. Назавтра арестованных увезли в волость. Остальным строго-настрого было приказано никуда не отлучаться из дома.

Погода стояла сухая и теплая, отсеялись быстро, стали пахать пары. К Троице вернулись домой прядеинцы, которые уходили с отрядом Белобородова, и рассказали, что Пугачев двинулся в сторону Казани, что в войске его большие распри. Некоторые в открытую говорили, что это – вовсе не наследник престола Петр Федорович, а царь-самозванец, разбойник и злодей, бежавший из тюрьмы, простой казак Емельян Пугачев.

Вскоре до Зауралья дошла и другая весть: война с Турцией закончена, а войска под командованием генералиссимуса Суворова брошены на подавление мятежа и на поимку Емельки Пугачева. В церквах по всей России попы провозглашали анафему[98] самозванцу.

…Несколько дней в прядеинской пожарнице яблоку упасть было негде.

– Вот тебе и царь-батюшка Петр Федорович! Мы-то уши развесили, а он, оказывается, первый злодей и разбойник!

– Глядите-ко, сам Елпанов под суд угодил!

– Да откупится Петруха, а может, и откупился уж!

– Откупился, не откупился – неизвестно! А вот нам-то плетюганов не миновать – уж это точно…

– Говорят, Фомка Глазачев на Елпанова-то донес.

– Да неуж?

– Серегу, своего братца младшего, выгораживал. Фомку-то урядник припер, говорит, отправлю твоего братца в кандалах в Сибирь за то, что ушел с Белобородовым, а Фомка, видать, видел, как Елпанов увозил смутьянов на заимку. Ну, видно, и шепнул уряднику.

– Да, поганое дело обечеилось[99] в нашей деревне, еще и доносчики появились. Сроду такого страму-то не было.

Через неделю после Троицы из волости прискакал нарочный: вызывали на суд старосту Ермолая Спицина, отца и сына Елпановых, трех братьев Глазачевых, братьев Плюхиных и многих других.

Опять допоздна сидели в пожарнице, даже староста пришел. Ермолай Спицин за считаные дни постарел, голова его совсем поседела.

– Ну, што будем завтра делать-то, Ермолай Ильич? Поедем в волость али как?

– Придется ехать… Все равно так не оставят! А не ехать – только хуже себе сделаем… Карательный отряд, говорят, в Белослудское прибыл!

– Да чё, мужики, раньше смерти-то помирать?! Раз глупость сделали – ответ держать надо, а не распускать нюни!

Прошло несколько томительных дней, и, наконец, судья огласил приговор.

Старосту деревни Прядеиной Спицина Ермолая Ильича и его сына Гаврилу Ермолаевича, 65 и 40 лет, уроженцев деревни Прядеиной, объявить виновными в пособничестве мятежу Емельяна Пугачева и сослать в каторжные работы сроком на десять лет.

Братьев Палицыных, Данилу и Осипа Ивановичей, 42 и 37 лет, виновных в разрушении мостов через реку Киргу, сослать в каторжные работы сроком на десять лет.

Кряжева Афанасия, Глазачева Сергея и еще 21 человека крестьян из деревни Прядеиной, добровольно уходивших с подручным самозванца Белобородовым, сослать в каторжные работы сроком на пять лет.

Остальных подсудимых из деревни Прядеиной подвергнуть телесному наказанию и отпустить по домам. Братьев Плюхиных, Никанора и Павла, 32 и 26 лет, Елпанова Петра Васильевича 54 лет за укрывательство мятежников проучить кнутом – пятьдесят ударов каждому.

Петр Елпанов был готов перенести любую физическую боль, но мысль о том, что выпорют его, Елпанова Петра Васильевича, без пяти минут купца первой гильдии, была невыносимой. Он представил, как будут указывать на него пальцем деревенские старухи и шамкать беззубыми ртами: «Глядите – это ведь Елпанов! Его пороли кнутом у пожарницы!»

Лицо его словно окаменело и ни один мускул не дрогнул на нем, когда повели его из пожарницы на казнь. Он с детства привык к преодолению трудностей, когда через боль и страданья, невзирая на холод или зной, выполняешь тяжелейшую крестьянскую работу. Бывало, он не замечал, увлекшись работой в кузнице, как горячая окалина, вылетевшая из-под молота от добела раскаленного куска железа, прожигала рубаху и впивалась в кожу.

Елпанов спокойно оглядел место казни, стараясь не замечать стоявших в отдалении зевак, которые с интересом наблюдали за происходящим. Снял рубаху и лег на скамью. Первые удары кнутом обожгли его, как та раскаленная окалина, потом адским огнем запылала вся спина, но Елпанов не издавал ни стона, только со лба его стекали крупные капли пота. Волосы слиплись. В конце концов стало невыносимо терпеть, и Петр, стиснув зубы, так заскрежетал ими, что они стали крошиться; язык распух, и казалось, что уже не умещается во рту; пить хотелось страшно. Елпанов чувствовал, как кровь струйками стекает со спины, подтекая по бокам под живот. В голове гулким эхом раздавался звук бьющегося сердца, перед глазами мелькали разноцветные круги, но Елпанов не проронил ни звука. Каждый удар кнутом отдавался страшной болью во всем теле, казалось, что палачи вбивают в спину раскаленные гвозди. Но вот, наконец, экзекуция кончилась, кнутобойцы остановились и, беззлобно переругиваясь между собой, отвязали Елпанова от лавки. Петр попытался встать, но безуспешно – тело его не слушалось. Чьи-то сострадательные руки подняли его, бережно посадили. Он прошептал пересохшими губами: «Пи-и-ть». Ему поднесли в глиняной кружке холодной воды.

– Браток, на, попей да умойся, – участливо сказал какой-то белоголовый старик.

– Спасибо, дед, – поблагодарил старика Елпанов.

– Обожди, паря, кровь остановить надо, а то много выйдет, ослабнешь. – Старик перекрестил израненную спину Петра, что-то пошептал, и кровь остановилась. – Конотоп[100] привязывай, подорожник да мать-мачеху, крепкой ты, паря, поджарый, жилистый, скоро поправишься, только отдохни малость, вон под сараем в холодке, а я тебе еще травку приложу к спине-то да чистыми тряпками перевяжу.

– Не надо, дед! Я домой поеду, вон моя лошадь пасется.

– Да ты никак верхом хочешь ехать, один? – удивленно спросил старик.

– Да, дед, мне домой нужно.

– Ну и дела! Впервые такого вижу. А если у тебя, мил друг, дорогой от тряски кровь отворится, тогда что?

– Да ничего у меня не отворится! – попытался отвязаться от настырного деда Елпанов.

– Ты подумай, какой храбрец выискался. Других-то пластом на телегах увозят, а этот хочет верхом один ехать.

– На, дед, тебе за услугу, – Петр протянул старику пятак.

– Спасибо, друг! Только ты не храбрился бы шибко-то. Пойдем ко мне, полежи у меня, отдохни малость, чаю попей. Я вот тут рядом с пожарницей живу. У меня и бабка тоже пользует от всех болезней и ходит роды принимает. Ее даже по другим деревням возят. Ну и я кое-что тоже кумекаю.

– Нет, дед, поеду я домой, мне надо!

– Ну, как знашь, дело твое! Не маленький, до седых волос дожил.

Петр Васильевич искривился от боли, когда натягивал рубаху на израненную спину. «Прав был старик-то, надо было к ранам подорожника приложить да перевязать, а то рубаха-то потная», – запоздало подумал Петр. С трудом подошел к коню, смиренный доселе Остап недоверчиво обнюхал хозяина и зафыркал. «Да не дури ты! Не узнал, что ль?» – Петр взял его за повод, каждый шаг отдавался болью.

Наискосок от пожарницы был кабак с распахнутыми настежь дверями. Впервые за пятьдесят четыре года жизни переступал Петр Васильевич порог такого заведения.

За столиком сидели четыре мужика, лохматые, грязные, полупьяные, и о чем-то оживленно беседовали, одежда у них была пропитана кирпичной пылью и известью. Видимо, мастеровые-каменщики пропивали тяжким трудом заработанные гроши. У стойки канючили два босых оборванных старика. Просили, кланяясь чуть не до земли, почти валяясь в ногах, по косушке водки. Целовальник[101], выведенный из терпения назойливыми пьяницами, вышвырнул попрошаек, как котят, за порог и плотно запер дверь: «Надоели! Каждый день в долг просят, а когда рассчитываться будут, на том свете горячими угольками? Нет отбою от этой наглой шантрапы!»

Продавец, довольно потирая руки, вопросительно посмотрел на Елпанова:

– Чего изволите?

– Шкалик водки… Да в стакан налей! – распорядился Елпанов, бросив на стойку деньги.

– Не угодно ль огурчика соленого, добрый человек?

– Давай и огурчика…

Елпанов одним духом выпил водку, закусил огурцом, повернулся и вышел на улицу. Целовальник, разинув рот и оторопело выкатив глаза, смотрел на его спину: льняная белая в синюю полоску рубаха во многих местах промокла от крови…

Но Петр Васильевич ничего не замечал: горела изодранная кнутом спина, а нутро жгло огнем от выпитой водки. Елпанов подтянул у коня подпругу и, превозмогая страшную боль, сел в седло. Неспешно доехав до белослудских полевских ворот, хотел наклониться и с седла открыть их, но нестерпимая боль пронзила все тело. Пришлось слезать и отворять ворота. «О господи! Что же мне делать? Как же я доеду до дома?» – как в бреду думал Елпанов. Собирая всю свою волю, шаг за шагом преодолевая версту за верстой, пробивался Елпанов к дому. Ехать быстро он не мог, из-за тряски раны открывались и кровь струйками стекала со спины. В лесу надоедливо звенели комары, облепляли лицо и руки. «Проклятое мошкарье! Хоть бы скорее выбраться на елань. И почему я не велел приезжать Ванюхе с телегой, вез бы он меня теперь на телеге, лежал бы пластом, вверх спиной. Понадеялся я на себя, да напрасно», – корил себя Петр. Но когда кто-либо догонял его, он, не показывая вида, крепился; хоть и ехал шагом, но старался крепко и верно сидеть в седле.

Дорога казалась бесконечной. Солнце неистово жарило, поднимая душное марево. Невзирая на знойное пекло, Петра стал бить озноб. Мысли, будто густой кисель, переполняли голову: вот он видит себя маленьким, вспоминает, как тяжело и трудно было им первое время по приезде в Зауралье, как отец надрывался на работе, чтобы хоть как-то прожить. Вспомнил состарившуюся на тяжелой работе раньше времени мать. Услужливая память вытащила из дальних закутков души надежно спрятанные воспоминания о первой любви. «Почему я тогда не женился на Агнишке? Эх, и девка же была, малина! Упустил, – горестно думал Елпанов. – Все променял на богатство. Теперь вот Ванюха женился на этой хромуле, которая в двадцать пять лет хуже старухи. Мельчает наш род. Родитель мой, царство ему небесное, не такой был, не гнался за славой да богатством. А я?! Всю жизнь копил, изнывая на работе. Подал прошение в губернию, чтобы произвели в купечество, а теперь что будет? А если откажут? И все полетит к черту! Ну что же тогда делать?»

Елпанов приехал домой, когда солнце уже садилось за горизонт, бросая на землю прощальный луч.

– Ой, мать, шибко худо мне, готовь теплой воды в корыте, рубаха к спине вся начисто присохла, – еле вымолвил он жене, помогавшей слезть с седла.

После «проучения кнутом» не одну неделю приходил в себя Петр Васильевич. Лежал в малухе с обложенной листьями подорожника спиной. Пил отвары целебных трав.

Поспевал сенокос, шли частые дожди с грозами. Буйно поднимались и начинали цвести травы. Год обещал быть добрым и урожайным, но в Прядеиной, попавшей в немилость к начальству, в этот год сенокос был невеселый. Двадцать семь мужиков сосланы на каторгу, остальные, кто попался под горячую руку урядника, выпороты кнутами. Все мало-мальски знающие лечение травами и наговорами старухи были заняты выхаживанием односельчан. Особо тяжелых лечил Афонька Евдокимов, перенявший от отца знахарство. Было уже два смертных случая. Умер Кронид – сын Антипа Безродного, двадцати двух лет. После порки у него пошел антонов огонь[102]. Второй, уже пожилой мужик, лет под шестьдесят, Обухов Филипп, умер по дороге из Белослудской.

Трудной и долгой была страда этого злосчастного года. Многие мужики с незажившими спинами ездили в поле, но при работе повязки спадали, раны разъедало по́том, рубахи прилипали, мухи, учуяв запах крови, слетались целыми полчищами.

Невесело и тихо стало в деревне, даже в престольный праздник Покров впервые за последние десятки лет не было ни бегов, ни скачек.

Мужики, посовещавшись, написали прошение на имя пермского губернатора, чтобы освободили от каторги бесом попутанных односельчан, и теперь ждали ответа. В церкви служили молебен за здравие угнанных на чужбину людей.

Петр Васильевич, благодаря заботе своих близких, пошел на поправку, но сильно постарел и поседел. Ему было невыносимо стыдно перед односельчанами, перед своими богатыми сватами, даже перед собственной семьей. Душевная рана никак не заживала. В такой просак он попал впервые в жизни. Но он не терял надежды, размышляя долгими бессонными ночами: «Ничего, Елпанова так просто не возьмешь! Дай срок – и снова станут шапки ломать да низко кланяться… Во что бы то ни стало выбьюсь в купечество!»