В деревне Прядеиной отставного солдата Антипа Шихова встретили радушно, хотя и родственников у того никого в живых уже не было. На ночлег и на первое время увечного солдата приютил деревенский староста Иван Палицын. Повидаться с Антипом пришла вся деревня, стар и млад, так что народу набралась полна ограда.

Ребятишки, словно воробьи, облепили все заплоты и даже взобрались на тесовые ворота – словом, все было, как на хорошей свадьбе. Два больших сдвинутых стола, покрытые узорными льняными скатертями, – благо дождя не было, – по-летнему стояли прямо на вольном воздухе и ломились от всякой снеди и стряпни. Это натащили к Палицыным сердобольные соседки, чтобы встретить солдата, у которого не осталось никого родных. За столами на длинных скамьях сидели и приглашенные, и просто зашедшие с деревенской улицы. Прядеинцы выпивали и закусывали, поздравляя солдата с прибытием на родину. По такому случаю почти у каждого нашелся полуштоф кумышки, и застолье быстро стало шумным. Старики, перекрикивая гомон, старались выспросить у служивого о войне, о других землях, где солдат побывал, но чаще всего он их и не слышал. Очередной спрашивавший, сокрушенно крякнув и махнув рукой, утыкался бородой в миску или тарелку со съестным.

Какой-то вездесущий малец прознал, что «дядька-то Антип теперь табак курит!», а когда тот, улучив момент, устроился на скамье, поставленной поодаль у заплота, и вынул из кармана глиняную трубку, к нему один за другим стали подсаживаться старики и мужики – не курить, в то время в зауральских деревнях курильщиков табака почти не было, а поспрашивать отставного солдата и послушать его рассказы. Даже хозяин подворья, староста Палицын, нет-нет да и подходил к заплоту.

– Вот ты, Антип, в самом Питере служил, не слыхать ли там чего-нибудь насчет царского-то наследника Ивана Антоновича? – допытывался один подвыпивший дед. – Куда он подевался, когда на престол-то взойдет?

– Бабским он стал, престол-то царский! – тряс сухим кулаком другой. – С той поры как умер государь Петр Алексеевич, дай Бог ему царства небесного, так и начался этот страм! А от бабы, известное дело, какой порядок – и в державе, и в семье!

Тут староста строго зыркнул на старика, а сосед толкнул его локтем в бок:

– Ты помолчал бы, дед Анисим… или каторги захотел?

– А хто доносить на меня пойдет – ты небось?!

Антип раскурил трубку и вздохнул:

– Хоть я и служил в Питере-столице, ничегошеньки про это не могу сказать, православные… Не нашего, знать, ума дело, кто на престоле! И где престолонаследник Иван Антонович – я и слыхом не слыхивал…

Антипу было не до таких разговоров. Он сидел, довольный радушной встречей, красный от выпитого вина, в солдатском мундире с начищенными пуговицами и при всех своих наградах. Он уже в десятый раз рассказал о своей службе и о войне с Пруссией.

Во всей Прядеиной до сих пор было шесть человек бывалых солдат. Самый старый из них, полный георгиевский кавалер Афанасий Прядеин, Великим постом умер. Вернулись за стол, чтобы выпить по чарке и помянуть воина Афанасия. Рядом сидел старый солдат Фома Кряжев, дядя первой любви Антипа – Лизы Кряжевой.

Подвыпивший Фома по-родственному обнимал Антипа и гудел, как колокол:

– Глядите, мужики, в нашем полку прибыло! Опять нас, бывалых солдат, шестеро, а можа, еще кто после войны с прусаком придет – много по белу свету наших прядеинцев судьба-то раскидала… Давайте-ка споем какую-нито походную песню! Эй, Никон, где ты есть?

– Дядя Фома, да он уже давно под столом уснул, мужики его в холодок под крышу отнесли!

– Жаль, без Никона петь придется! Шибко старый служака вина зашибать повадился… И то сказать – на службу уходил от родителей, от крепкого дому, а возвернулся к одним головням… Горе!

– А у кого его, горя-то, нет? Ведь силой вина в рот никто не льет, свою голову на плечах иметь надо!

– Да хватит вам уже, лучше плясать давайте! Где гармошка?

– Федоско побежал за ей, сейчас принесет!

Недолги ночи на Троицу, и почти до свету веселился в Прядеиной народ, праздновал встречу со своим земляком, старым солдатом Шиховым.

А назавтра пошел Антип смотреть свою избу. Отколотил доски, раскрыл окна и двери, пахнуло нежилым холодом и сыростью… Соседские девки и бабы вымыли и выскоблили всю избу, и стала она на солнечном взгорке светлой и чистой.

Соседи отдали Антипу всю домашнюю утварь, что осталась после смерти матери, помогли перекрыть крышу на избушке, и он словно вторую жизнь жить начал.

На военной службе он маленько научился чинить конскую сбрую, сапожничать. Вскоре стал известным в Прядеиной сапожником: шил и рабочие бродни, и домашние обутки, и выходную обувь, а когда появились ботинки с высокими шнурованными голенищами, то и такие Антип шить наловчился.

Отставному солдату было уже под сорок, но он женился на бедной вдове-поденщице, у которой было трое детей: одна дочь уже замужем в Прядеиной, а двое младших – тринадцатилетний сын и десятилетняя дочь – стали приемными детьми Антипа Шихова.

Шел год за годом. В семье Антипа дети росли, становились взрослыми. Тесно стало в избушке. Когда вырос и возмужал неродной Антипов сын Алешка, вместо Евдолаевой избы поставили небольшой пятистенник. Потом женили Алексея, стали понемногу обзаводиться хозяйством.

Антип был на все руки мастер, и хотя и не бросил курить табак, работа в руках у него спорилась.

…За последние годы деревня Прядеина разрослась; в ней уже было больше двухсот домов, и протянулась она от одних полевских ворот до других на добрых пять верст. Извилистая Кирга разделяла деревню на две неравные части.

Заречье, где начинали строиться первые переселенцы с Новгородчины, росло вместе со всей деревней. Но большею частью стали строиться на другом берегу реки, где раньше была Каторжанская слободка.

Давно уже выветрилось из памяти прядеинцев это старое название, появились другие: «У пожарницы», «Горушки», «За ровом»…

Прядеина стала самой большой деревней во всей округе. На деревенских сходах говорили:

– Скоро наша Прядеина селом станет, будет у нас и своя волость, и церковный приход! А то в церковь надо – в Киргу поезжай, по мирским каким делам – в Белослудское трясись… А Прядеина аккурат в середине округи, она и все соседние деревни к себе притянет…

– А что – верно кум говорит-то! Во-первых, изо всех деревень Прядеина наша растет быстрее. На моей памяти сколь семей приехало сюда из Вятской да Вологодской губерний! Во-вторых, земли здесь плодородные, да и местность ровная, не то что вон в Харловой – одне холмы да буераки. Жаль только, красный лес вблизи деревни повырубили, издалека теперь возить надо, чуть ли не с самых Матренских вершин. Но ведь в той же Харловой – чуть ли не за двадцать верст красный-то лес возят, аж из Далматовского бору!

– Ну, на заплоты, на конюшни можно и березу пустить, да и осина, ежели прямая, сойдет!

– Да уж не учи ученого – знаем, чё лучше, а чё хуже!

…Народ в деревне, хотя и собрался в разные годы из разных губерний России – с бору по сосенке, жил дружно. Первые жители – «каторжане», переселенцы-«самоходы» – и их дети давно уж перемешались меж собой, а зачастую и перероднились.

Здесь, в Зауралье, за тысячи верст от Петербурга и Москвы, в отдалении от губернских городов, жизнь текла спокойно, как текут здешние реки. Горе и проклятие всей срединной России – крепостное право – за Уральским хребтом укорениться не смогло. В каждом зауральском селе или деревне был свой староста и полицейский. На эти должности на сельских сходах выбирали людей сроком на один год.

Волостное начальство – становой пристав и урядник – приезжало только тогда, когда случались пожары, поджоги или убийства. В иной глухой деревне урядник не бывал по нескольку лет.

…В январе 1762‑го, в морозный метельный день в Прядеину въехала добротная нарядная кошева, запряженная парой взмокших рослых лошадей: из волости приехали становой пристав и урядник. Лошади остановились перед пятистенным домом старосты. Староста отворил ворота и, кланяясь, пригласил начальство в дом. Отряхивая с папахи снег, пристав вошел в горницу:

– Здоровы были, хозяева! Погодка-то разыгралась…

– Здравствуйте, гости дорогие! Раздевайтесь, – засуетилась хозяйка. – Грейтесь, да за стол пожалуйте!

– Некогда нам долго-то рассиживаться! Хозяин, оповести-ка народ, да поживее, что скорый сход в деревне будет!

Староста выбежал на мороз, а через час, когда волостное начальство, пообедав и отогревшись, подъехало к площади возле пожарницы, чуть ли не вся деревня толпилась там. Народ уже был в сборе.

Многим не стоялось на месте после долгого ожидания на пронизывающем ветру, и то один, то другой перебегал за стену пожарницы, прячась от его порывов, потом возвращался, бормоча или себе под нос, или своему ближайшему соседу:

– Приспичило в такую непогодь сход устраивать! Не сидится им в волости-то!

Тут к пожарнице подъехала кошева с волостным начальством, и разговоры в толпе стихли. Становой пристав поднялся в кошеве на ноги:

– Православные, шапки долой! Из Санкт-Петербурга в нашу волость пришло печальное известие, что великая императрица Елизавета Петровна Романова почила в бозе! На престол взошел наследник Петр Федорович, внук Петра Великого. О времени коронования государя Петра Федоровича будет оповещено особо!

Сход продолжался недолго – начальство скоро укатило в другую деревню. Зато вечером пожарница была полна народу, и деревенские баскобайники[93] наговорились всласть.

– Слыхал, кум, – говорил один другому, – ампиратор-то новый на престол взошел! Хуже ли, лучше править будет новый-то царь? Как бы ни было – все же мужик, не баба! Никудышнее дело – баба на престоле. Чё баба знат государством управлять, ей только с горшками да с пеленками, а, кум?

Старые солдаты в пожарнице сидели своим кружком, слушали и говорили о своем. Пришедший осенью с царевой службы Дмитрий Черказьянов рассказывал:

– Немало сил положили, много кровушки своей пролили мы в Пруссии за семь-то лет, а прусаков энтих все ж таки одолели и столицу – Берлин прозывается – взяли! Куды было деваться Фридриху-то ихнему? За милую душу ключи от города нашим енералам преподнес и мира запросил!

– А как ты, Митрий, мозгуешь, а можа, слыхал на службе, откель он, этот Петр Федорович?

– Не слышно было, откуда он объявился! Да ведь говорил тебе становой на сходе – внук он Петра Первого, значит, и сумлеваться нечего – наследник!

– Само собой, наследник, кто ж еще! Да все оне однем миром мазаны…

– Ладно, будет вам царям кости-то перемывать! – вмешался в разговор совсем дряхлый вояка. – Наше дело сейчас – овины вон сушить да молотить начинать! Царь не придет к нам молотить-то – самим надо!

Не прошло и года с тех пор, как на престол вступил император Петр III, – снова был срочный сельский сход в Прядеиной. Опять приезжало волостное начальство и деревенский староста оповещал народ собираться возле пожарницы. Прядеинцы, не забывшие прошлогодний сход, недоумевали: «Господи, уж не война ли с кем началась?!»

С неба шел теплый, надоедливый осенний бусенец уже целую неделю. Дороги разбухли, вода в лужах покрывалась рябью от налетавшего осеннего задиры ветра-листопада. Из палисадников несло целые охапки сорванных желтых листьев. Они, гонимые ветром, оседали в лужах, прикрывая осеннюю дорожную грязь. Осень в этот год в Зауралье была смошной[94] и теплой, в суслонах хлеб прорастал. Сельские жители еще не все убрали с полей и торопились в поле. Осенний день недолог, а тут еще сход какой-то выдумали.

Становой поднялся на крыльцо пожарницы, вскинул руку, требуя внимания, и толпа смолкла:

– На российский престол взошла государыня Екатерина Алексевна Романова, законная наследница русского престола! Коронование состоялось в Москве. Всё, православные, расходитесь по домам!

В пожарнице мужики собрались еще с раннего вечера, и «сход» затянулся до глубокой ночи.

– Вот тебе, баушка, и Юрьев день – уж короновали!

– А Петр-то Федорович – он помер, что ли?

– Императрица-то, говорят, чужеземка и веры неправославной…

– Постойте, мужики! Кто сказал, что она неправославная? Величается-то по-русски – Катерина Алексевна… У меня у самого бабу Катериной звать, дак чё она – не православная, што ли?!

– И дурак он был, коли на басурманке женился! Своих девок в Расее – хоть пруд пруди! Нет, робята, тут чё-то неясно! Иван-от Антонович скорее бы вырастал да сковырнул ее с престола-то к едрене фене!

– Ой ли, мужики? Говорят, у ей свой сын есь… Знать-то, ему она престол и передаст! А сейчас, раз она единая владычица, как задумает, так и будет. Захочет – всю Расею с потрохами Фридриху отдаст, захочет – за Демидовым Зауралье закрепит…

– Демидову несподручно: главная железна-то руда – как раз под Тагилом…

– Так Демидов тебя и спросил… Опять же, Катерина Алексевна прикажет: переселить деревню Прядеину из Белослудской волости в Тагил. Вот приставят нас к домницам да демидовскими работными людьми сделают – то-то ты волком взвоешь, да и мы с тобой вместе!

– Я думаю, мужики, – вступил в разговор молчавший до этого Антип, – свергнула Катерина с престола мужа, да и держит его за семью запорами где-нибудь в крепости, – после этих слов в пожарнице наступила гробовая тишина и даже старики затаили дыхание, внимательно слушая бывалого солдата. – Там, братцы мои, такие крепостя есть, похуже всякой тюрьмы… Река там большущая, Нева называется, корабли ходят! И слышь-ко, остров на этой реке, Заячий названье ему, дак на этом острове крепость стоит, высоченными стенами обнесена, в середине собор красивый поставлен. Наш полк в этой крепости располагался. Мы жили в казармах, и слыхал я, братцы мои, что под казармами этими какие-то узники томятся, даже, говорят, сановные особы и придворные, которые за что-то в немилось попали. Стража там особая…

– И ты, Антип, стражником, чё ли, был? – недоверчиво спросил кто-то из мужиков.

– Нет, мы день и ночь Питер охраняли, не покажется ли из-за моря неприятель.

– Ну и как, показался неприятель-то?

– Как сказать, Фридрих-то не из-за моря, а сушей пошел. Нас из Питера-то сразу погнали в Малороссию, их гетману помогать от прусаков отбиваться. – Антип на минуту умолк, вспоминая о тяжелой солдатской доле, вздохнул: – Человек на мученье на землю приходит, а остальное время за грехи в огне горит. Вот и царям, видно, тоже несладко. Был царем Петр Федорович, прошло полгода – и не стало Петра Федоровича нигде, как корова языком слизнула. Даже становой с урядником ничё не говорят, видно, тоже не знают, а где уж нам, простым людям, знать. Теперь Катерина присягу приняла, через полгода, может, и ее кто сковырнет… Не копай другому яму, сам падешь…

– А ты, дядя Антип, видал императрицу Елизавету Петровну?

– Царский выезд видеть приходилось, когда в Петропавловский собор она приезжала к обедне. Я тогда при пушках находился. На крепостном валу. Там звозы сделаны, запросто пушки на стены выкатываются при надобности…

– Так саму-то видал?

– Нет, не довелось, – нехотя признался рассказчик, – ехала она в закрытой карете. Рядом-то обережных тьма-тьмущая и впереди, и по бокам, и сзади. Где же тут разглядишь?!

– А еще что ты видел в Питере, когда служил?

– Ну, что вам рассказать… Город строится, в центре дома каменные огроменные, а по окраинам грязь непролазная, потому что весь он на болотах стоит, на реках да на речушках, воды чересчур много. Ветер часто с моря дует – сырость и холод приносит. Комарье, лихорадка, чахотка голимая…

До самой ночи сидели в пожарнице деревенские мужики, слушая выдуманные и невыдуманные истории.

Жены встречали их с руганью:

– И чё тебе далась эта пожарница! Ни один вечер дома не посидит, совсем обленился и одурел, уж с полдня стал туда убегать! Никакого тебе дела нет! Ты погляди, Кичиги-то где, вторая половина ночи пошла, а ты все еще спать не ложился, а утром ведь молотить надо!

Так шел год за годом. В Прядеиной уже насчитывалось более трехсот дворов. Эти годы были более-менее благополучными. Не приключалось голода, больших пожаров и эпидемий. Люди стали жить лучше. Многие строили новые дома, отделяли своих женатых сыновей. Село настолько разрослось, что одному старосте и полицейскому управлять стало трудно.

На сходе 1773 года решили разделить село на сотни, чтобы каждая сотня выбирала своего старосту и полицейского, следила за состоянием мостов, дорог и выгона. Зареченская сотня выбирала свое начальство, а Одинская сотня – свое. Остальная часть села, начиная от пожарницы и до конца, до самих галишевских полевских ворот – Слободская сотня или Центральная.

Около пожарницы оставалась большая площадь, на которой планировали построить церковь и волость.

Мужики иногда озабоченно говорили:

– Неуж, ребята, пожарницу придется перевозить в другое место, если будем волость строить да церкву, места не хватит ведь! А жаль, пожарница-то на высоком и веселом месте стоит. Куда же ее тогда?

– Не заботьтесь, нет еще приказа из губернии волость-то строить.

– Нет, так будет! Прошение из Белослудской давно уже на имя губернатора подано. В том году, говорят, строить начнут.

– Вот ведь, паря, будет житуха! Теперь, чтобы в волость ехать, день терять надо. А потом – вышел из ворот, тут тебе и волость под боком, и церква.

– Так-то оно так! Уж шибко много начальства в нашей деревне будет… Поп да все церковные служки… Дома им помогать строить надо, да лучшие поля им отдать…

– Верно толкуешь, – почесав за ухом, согласился один из мужиков.

– Так что не торопись при начальстве-то жить! Торопись еще без начальства пожить! Еще не рад будешь начальству-то!

В 1773 году снег выпал рано, и через неделю после Покрова приморозило. Мужики по первопутку старались успеть – возили дрова, сено.

И удивляясь, говорили друг другу:

– Гляди-ко, зима-то ныне как рано! Еще октябрь на дворе, в которые годы скотина ходит на воле, а ныне снегу в колено намело да вон как прикорбечило, как в середозимье!

– Можа, еще растает, вот воды-то будет! Всякие годы были, но никогда на Покров столь снегу не выпадало! Зима нынче, по всем приметам, будет снежной и долгой…

Но никакая непогода не могла помешать размеренной крестьянской жизни. Все шло своим чередом: зима – время торговли и подготовки к весеннему севу, но с той лишь разницей, что кто-то продает последнюю тряпку, чтобы купить пригоршню семян, а кто-то отправляет тяжело груженные подводы с зерном и мясом.

Первым из слободы вернулся Спиридон Палицын и вечером в пожарнице рассказал мужикам последние новости:

– Говорят, что царь-батюшка, Петр Федорович III, жив-здоров, скрывался где-то в чужих землях, а теперь в нашей земле объявился, большим войском сюда идет!

– Да ну! Неужто правда! Побожись, Спиридон!

– Вот те крест святой, отсохни язык мой и уши перестаньте слышать! Не вру! Говорят, много к нему простого народу примкнуло. Большие выгоды он сулит, вот к нему народ и валом валит.

– А начальство пошто тогда народу ничё не говорит?

– Да почем знать! Казачество за ним пошло, народу простого видимо-невидимо с ним. Сказывают, что много уж крепостей и заводов взял на своем пути. Чичас от Оренбурга в нашу сторону идет. Хочет, говорят, Демидова прогнать и заводы у него захватить. Обещает порядок и справедливость везде наладить. Заводчане-то ждут не дождутся. Хочут хлебом-солью встречать, как полагается.

– Ну и дела! Что же такое творится, Осподи! Как же он, батюшко, живой-то тогда остался, где же он схоронился, что его Катька достать-то не могла?

– Ну, видно, и у него верные люди были, можа, и на смерть которы пошли, а долгу своему не изменили. Вот теперь и выяснилось все. А то сперва-то ни в живых, ни в мертвых не числился. Потом уж слух пустили, что умер…

– Вот она, правда-матушка, и всплыла. Нет, ребята, что хотите говорите, а правда – она завсегда наверху будет. Она в огне не горит и в воде не тонет…