Уже много лет минуло с той поры, как вор и грабитель с большой дороги Понтя Жигарь за лихие дела был приговорен к пожизненным каторжным работам в Сибири и отправлен туда в кандалах по этапу. В Зауралье под Камышловым каторжане поубивали солдат из малочисленного конвоя, разбили кандалы и ищи ветра в поле – разбежались кто куда. Долго скитался Понтя с подельником по тамошним лесам и болотам, оголодал, как дикий зверь… Товарищ, не выдержав испытаний, умер, а Понтя выбрался-таки из чащобы к тракту и человеческому жилью – Ирбитской слободе.

Шла страда, а в эту пору каждый работник на вес золота, и хозяин, нанявший бывшего каторжанина на работу, не спрашивал, кто он и откуда. Но окончились полевые работы, и хозяин рассчитал пострадника. Понтя, не имея при себе никаких документов, был вынужден скрываться по лесам, пока не встретил под деревней Шмаковой переселенцев из Рязанской губернии – братьев Куликовых. Выдавая себя за местного крестьянина, расхваливая здешний край и вольные земли, Понтя быстро сошелся с доверчивыми рязанцами. Оставшись ночевать с ними у лесного костра, он узнал, что у братьев на руках написанная волостью вольная подорожная о переселении в Зауралье, в Ирбитскую волость. Старшего брата звали Павлом, младшего – Лаврентием. Павел был женат, и у него был мальчик лет пяти.

Когда переселенцы уснули после трудной дальней дороги, Понтя совершил самое черное свое преступление: зарезал всех спящих, не пожалев и пятилетнего мальчонку.

Утром он зарыл убитых, завалил хворостом и палой листвой, забрал весь скарб, деньги и подорожную. Промотав награбленное, Понтя тайно побывал в Казани, да едва ноги унес обратно: в Казани и окрестных губерниях за поимку Понти Жигаря была обещана награда и известно, что он находился в бегах.

Хитрый, как бес, Понтя и сам знал, что ему не будет житья в Казани. В то время по Казанскому и Сибирскому трактам на восток что ни год шли обозы из Новгородской, Тамбовской, Рязанской и других российских губерний. Затеряться в этом потоке, да еще с подлинной подорожной убитого Павла Куликова, – пара пустяков, и Понтя-Павел тронулся в Зауралье вместе со всей семьей.

А вот сейчас и брат его, Лева, изо всех сил стремился туда, в этот глухой, еще мало обжитый край. Ему только надо, чтобы с ним была Соломия. Лева так же хитер, как и его брат Понтя: мало ли что, проследит полиция его московские дела да попадет девчонка в полицейские лапы – может выдать, и тогда – каюк Леве Жигарю!

Да и ему уж пора остепениться, семью заиметь и заняться каким-нибудь делом, пока не поздно…

К Аргаяшу Лева с Соломией приехали поздно ночью. Вот и усадьба бывшего постоялого двора Пантелея Кузьмича Китаева, где родилась, прожила детство и юность Соломия. Теперь она должна покинуть этот старый дом навсегда. Сердце Соломии сжалось от тоски, когда увидала старый, покосившийся родной дом с заколоченными дверями и окнами. Прошло немногим больше месяца, как она сбежала отсюда. Парадное было закрыто на большой висячий замок, которого Соломия никогда не видала раньше. Видимо, аргаяшский староста, беспокоясь о сохранности имущества, велел запереть дверь на замок, а окна заколотить большими толстыми досками.

Лошадей оставили поодаль, у старых тополей, а сами вошли в ограду опустевшего дома. Соломии не терпелось взглянуть на клумбу, где она спрятала мешочек с сокровищами, но нужно было улучить подходящий момент.

– Лева, – взмолилась вдруг Соломия, – Лева… прошу тебя, оставь меня здесь! Я не хочу никуда уезжать из этого дома. Буду жить тут одна, – жалобно всхлипнула Соломия.

– Давай-ка не дури! Нам пора ехать дальше, а не выдумывать чего ни попадя! – досадливо ответил Жигарь, думая про себя: «А ну как про нас успели сообщить в волость? Если до рассвета не уедем – не миновать тогда полиции…»

И Лева поневоле круто сменил тон:

– Соломиюшка, милая, что ты задумала? Ведь люблю я тебя очень! Не любил бы – не погнался бы за тобой в Москву… Видно, уж связаны мы с тобой на веки вечные!

– Я тебе не верю, Лева! Увезешь меня далеко от дома и будешь бить! Припоминать прошлое!

– Бог свидетель! Никогда ни словом, ни делом не обижу! Решайся! А то свяжу и силой увезу.

«Что же мне делать? – думала Соломия. – Бедная я, несчастная сирота, нет у меня ни отца, ни матери, ни защитить, ни посоветовать некому!» – И она в душе теперь страшно жалела пусть непутевого пьяницу, но все же отца, как он умер не вовремя, да еще по ее вине. И слезы градом полились из ее глаз.

Но что женские слезы – набежит тучка, поморосит немного, и вот уж опять солнышко сияет на небе! Соломия превозмогла себя и уже твердым голосом сказала:

– Ладно! Видно, так тому и быть! Поедем… хоть на край света, мне уж теперь все равно! Только давай заберем мои пожитки. Не беспокойся, их не лишка. Замок на двери трогать не будем, пусть висит себе, как висел.

Жигарь быстро отбил с окна доски, вынул раму. Оба влезли в окно, зажгли свечу и пошли по комнатам. Вся домашняя рухлядь и мебель были перетасканы в гостиную и уложены порядком: видимо, делали опись.

Соломия взяла свои платья и шубы, постельное белье, одеяла, подушки. Наскоро связывали все тюками, выбрасывали из окна на улицу. Потом спустились в подпол за сундуком с посудой. Сундук оказался очень тяжелым, и пришлось звать на помощь ямщика.

Пока мужики возились с сундуком, Соломия украдкой сбегала к цветочной клумбе, выкопала свои сокровища и спрятала их в задке брички. Ну вот, наконец все готово к отъезду. Соломия последний раз взглянула на свой дом. Вернется ли она сюда когда-нибудь? Что будет с ней, когда она свяжет свою жизнь с вором и убийцей, атаманом шайки? И какая это будет жизнь? А не все ли равно какая… Она сумеет постоять за себя и в Зауралье, да хоть где! А самое главное – драгоценности опять при ней…

Соломия погрузилась в раздумья. Они уезжали все дальше и дальше на восток, и под колеса брички бежал Казанский тракт. Ночевали на постоялых дворах. Чем ближе подъезжали к Уралу, тем становилось холоднее.

После трехнедельного путешествия прибыли в крепость-острог Екатеринбург. Там продали бричку и купили сани, так как повалил густой снег, началась метель, да такая, что пришлось остановиться и долго пережидать непогоду на постоялом дворе.

Боялись полиции – не было подорожной, но в этой глуши никто не заинтересовался людьми, едущими в крестьянских санях. Спустя трое суток на горизонте показались долгожданные домишки Ирбитской слободы.

Лева все сделал так, как велел ему старший брат Понтя. В Ирбитской слободе Лева должен был разыскать человека, которого зовут Прокопием Афанасьевичем Свешниковым, и спросить, где живет Куликов Павел Иванович – якобы его, Левы, родственник.

Дом Свешникова отыскали быстро. На стук отозвался мужик в рыжей собачьей шапке и в длинном холщовом зипуне – видно, работник хозяина, и отворил ворота. Во двор вышел лысый человек без шапки, в кумачовой рубахе и жилете:

– Я и есть Свешников Прокопий Афанасьевич! А вы кто будете? Ах, родственники куликовские! Проходите…

Хозяин велел работнику распрячь лошадей, задать им овса и пригласил в дом приезжих.

Было жарко натоплено, из русской печи пахло щами, жареным мясом, еще чем-то вкусным, и гости сразу почувствовали, как они голодны. В доме был образцовый порядок, на полу лежали домотканые дорожки, вдоль стен стояли чисто выскобленные лавки. Гости, не дожидаясь разрешения хозяев, сели на лавки и стали греться. Вскоре их пригласили за стол.

За столом Лева спросил хозяина:

– А что, Прокопий Афанасьевич, неужто в ваших краях зима так рано начинается?

– Ну какая это зима? Снег-то еще не единова нанесет да растает, он только грязи наделает, да и все. Правда, и такие годы бывают: как с Покрова снег ляжет, так уж больше не тает – до самой весны лежит.

– Что поделаешь, Сибирь! – понимающе вставил Лева.

– Не Сибирь, а Зауралье! – усмехнулся хозяин. – До Сибири еще далеко отсюда, а простирается она на тысячи верст, до самого студеного моря… Бывал я, брат, в Сибири-то! Жить – оно, конечно, везде можно, но в Сибири надо быть человеку особо крепким и телом, и духом, Сибирь – она хлипкого человека не любит: или в могилу сгонит, или закалит – человеком сделает! Ну, отдыхайте с дороги-то, а поутру мой работник проводит вас до Куликова хутора!

Двадцать верст до хутора промелькнули незаметно, дорога шла все больше лесом, но попадались на пути и большие елани[83] и поля, занесенные снегом. Вот на опушке леса показался дом, обнесенный плотной оградой с высокими тесовыми воротами. Навстречу выбежали лохматые пестрые собаки и залились лаем. Следом в одной рубахе и без шапки выскочил Понтя Жигарь, а для хуторян – Павел Куликов, или попросту Паша… За ним показалась белокурая, невзрачная его жена Ефросинья, а за ней трое ребятишек. Сзади всех ковыляла старуха, до того страшная – настоящая баба-яга. Соломия даже вздрогнула, догадавшись, что это – мать братьев Жигарей, а стало быть – ее будущая свекровь…

Старуха подошла, пронзила взглядом своих мутных зеленых глаз Соломию и спросила скрипучим голосом:

– А это кто ж такая будет, жена али невеста?

– Да как тебе сказать, мать? – уклончиво ответил Лева. – Не венчаны мы еще… все некогда было…

– Негоже так жить, Леон! Обвенчаться вам надо!

Старуха первой вошла в дом, приезжие – следом. Соломии семья деверя сразу почему-то не понравилась, и на душе стало тяжело. Но куда же теперь деться! Придется жить здесь, может, год, а может, и больше… Соломия заранее боялась: как бы не пропали здесь, в лесном хуторе, ее драгоценности… Хотя здесь, в глуши, они совсем ни к чему будут. Наряжаться будет некогда и не для кого. Пожалуй, чего доброго, придется работать засучив рукава, а Соломия этого не умела и не любила. И она уже привычно подумывала о побеге. Но как, куда, да еще на четвертом месяце беременности?

Вот если как-нибудь уехать обратно в Казань… Да ведь никто не поверит, что драгоценности мои – сразу заберет полиция, и если уж не посадят сразу в тюрьму, то сокровища непременно отберут.

Спрятав заветную шкатулку на самое дно сундука, повесила замок, а сундук поставили в амбар, прикрыв старыми мешками.

Дом у Понти был большой, и Лева с Соломией устроились более или менее сносно. Фамилия у них всех была Куликовы, старший брат был уже не Понтий, а Павел, и по отчеству не Николаевич, а Иванович: приноравливались, как было указано в той подорожной рязанских переселенцев. Подорожную убитого Павла держали на божнице, за иконой…

Паша, появившись в Зауралье, не пожелал жить ни в Ирбитской слободе, ни в одной из окрестных деревень, а облюбовал место у большой дороги и решил обосноваться тут. Дав в волости взятку старосте и писарю, построился первым и стал ждать к себе брата. И вот, избежав тюрьмы и каторги, младший брат теперь вместе с ним.

…Уже по крепкому санному пути Соломия с Левой поехали в Ирбитскую слободу венчаться. Церковь на окраине слободы выбрали самую захудалую, с малым приходом. Тамошний священник был рад хоть какому-то заработку – обвенчал без оглашения, в будний день, и свадьба была самая скромная – только в кругу семьи.

Так Соломия стала жить на Куликовском хуторе. В волостные списки полуграмотным писарем они были внесены как Куликовы.

Соломия стала приспосабливаться к жизни в новой семье.

А время шло. В один из февральских холодных, вьюжных дней она родила дочь, которую назвали Дарьей. Вскоре наняли в слободе работников рубить лес для нового дома, а летом Лева с Соломией уже стали жить там.

Когда доводилось ехать в Ирбитскую слободу на ярмарку или в гости, Соломия надевала золотые перстни, серьги или колье. Но ожерелье с бриллиантами не трогала никогда: давно уж не верящая ни во что, она почему-то верила в лежащее на ожерелье проклятье и в то, что ожерелье обладает таинственной зловещей силой…

Случилось как-то, что Лева пробовал поднять на Соломию кулак – упившись вином, он, пьяный, припомнил ей московское ее прошлое. Ой, лучше бы не делал этого Лева Жигарь! Откуда ни возьмись в руке у Соломии оказался кинжал. Дрожа от ярости, она вне себя закричала, размахивая клинком:

– А вот это ты видишь?! Не смей мне припоминать прошлое, какое бы оно ни было, а не то – не жди пощады!

Лева даже протрезвел – то ли от ее бешеного крика, то ли от того, что сразу узнал кинжал Понти.

Наутро, проспавшись, Жигарь примирительно сказал:

– Ты кинжал-то отдай мне, ведь он же Понтин. Дамасской стали кинжал-то!

– Нет уж, нате-ка выкусите вместе с Понтей твоим! Моя это добыча, и со мной до смерти останется, понял?!

С тех пор против жены Лева и пальцем не шевельнул, а пить стал редко, только в большие праздники и не допьяна.

Он, матерый грабитель, все же любил неукротимую Соломию и по-своему гордился ею. И Соломия с годами попривыкла к мужу.

Пока у Соломии была жива свекровь – а жила старуха еще очень долго, Соломия каждый год во время ярмарки пропадала в Ирбитской слободе вместе с мужем, деверем и племянниками.

Старшие Пашины сыновья уже ловко карманничали. На рынке, когда съезжалось много народу и шла бойкая торговля, ловко шныряли между саней, воруя не только деньги, а даже горшки с маслом, битую птицу и поросят. Эти маленькие чертенята могли всегда ловко увернуться, пролезть под брюхом любой лошади, и люди не успевали глазом моргнуть, как были обворованы. В то время как отец, дядя и тетка высматривали на ярмарке более крупную добычу, трое Пашиных пацанов и дочка успевали уже очистить многих. Они действовали сообща, всем скопом: если одному удавалось вытащить кошелек с деньгами, он быстро передавал его другому, а тот третьему.

Соломия же выслеживала «крупную дичь» и тут уж пускала в ход все свое воровское искусство – смесь женского обаяния, хитрости и холодного расчета.

Она то выдавала себя в богатых домах за вдову-купчиху, являясь с кучером в карете, запряженной тройкой хороших рысаков, то под видом цыганки вертелась в трактире или гостинице перед пьяными купчиками… Главная цель ее была – наметить жертву, а за спиной «наводчицы» были надежные сообщники: муж, деверь, племянники и даже кое-кто из Ирбитской слободы, в том числе Прокопий Свешников.

Хороший доход приносили и грабежи проезжающих мимо хутора обозов. Близлежащие деревни Ирбитской слободы быстро разрастались, и дорога вскоре превратилась в большой проезжий тракт. Всю зиму по тракту тянулись торговые караваны с хлебом и мясом. Дорога простиралась до богатых скотом и хлебом деревень Байкаловской слободы, затем разветвлялась, подобно весенним ручьям, во все направления вплоть до Юрмича.

Братья Куликовы хорошо изучили местность, все проселочные дороги, дорожки и даже тропинки. Жили они у самого тракта на пути в Слободу, где уже сходились воедино все эти дороги. Даже колодец выкопали специально за оградой, чтобы проезжие люди останавливались напоить лошадей. Запоминали у колодца людей, что и сколько везут они для продажи, сколько подвод, хороши ли лошади и сколько едет народу. С годами братья до того обнаглели, что даже стали ловить и грабить проезжающих в пяти верстах от дома в Устиновском логу, а также и на других дорогах. Большой Сибирский тракт был ничем не хуже Казанского…