Сомнения больше не мучили Соломию: она уже не надеялась ни на кого, кроме себя, и стала ждать момента, чтобы немедленно сбежать. Но ведь на ней больничная одежда, с нее не спускают глаз и отдадут только с рук на руки Алексею, а он непременно повезет ее в «пансион»…

Доктор Франц Штольц, видимо, не хотел, чтобы о его больнице знали: на следующий день Соломии запретили раскрывать окно. Она повиновалась, но вскоре опять его распахнула и увидала у дверей харчевни Леву Жигаря. Тот уже хотел было окликнуть ее, но Соломия, высунувшись из окна, приложила палец к губам в знак молчания, потом показала рукой – уходи, мол, скорее. Но Лева показал себе на лицо и стал шевелить губами. Соломия поняла по губам: «Ночью приду, жди!» – и Жигарь исчез, как сквозь землю провалился. В коридоре послышались легкие шаги, Соломия быстро закрыла окно и легла на койку. Вошла сестра милосердия, и Соломия притворилась спящей.

Наконец-то длинный летний день кончился, и после ужина в больнице наступила тишина. Больница Штольца была совсем небольшой; тут он только принимал больных, а после приема сразу уезжал домой. Он был очень богат, имел особняк на другой улице и загородную дачу. Персонала в своей больнице он держал немного, а на ночь оставались только сестра, няня и швейцар.

В эту ночь Соломии долго не спалось, и ей показалось, что она только-только сомкнула веки, как вдруг услышала чей-то смутно знакомый голос:

– Да проснись же ты, наконец!

У кровати Соломии стоял Лева Жигарь.

– Как ты сюда пробрался, Лева?!

– Ну и спишь же ты, Соломия, – не отвечая на вопрос, вполголоса заговорил Жигарь. – Живо одевайся, бежим отсюда!

– Лева, я не пойду сейчас! Через неделю только выпустят, ты погоди…

– Некогда годить ни минуты! Одевайся, говорю тебе!

Соломия торопливо оделась, сунула ноги в туфли и повязала темный платок, поданный Жигарем.

Крадучись, они пошли к выходу. В полутемном коридоре у столика, уронив голову на руки, спала сестра милосердия. Из самого конца длинного коридора доносился громкий стук в запертую дверь и приглушенный крик о помощи. Жигарь чуть ли не силком стащил Соломию вниз по лестнице в вестибюль, и она, в который уж раз за последнее время, остолбенела от увиденного: под свечой в канделябре на полу сидел швейцар с открытым в предсмертном крике ртом. Лицо его было синим и бескровным, выпученные глаза остекленели и были страшны при дрожащем свете свечи…

– Да иди ты скорее… Тише, – прошипел Соломии в ухо Жигарь. Он торопливо закрыл снаружи парадную дверь, бормоча что-то непонятное для Соломии:

– Этих-то раньше утра не хватятся, а вот того, наверно, уж нашли! Нам ни минуты в Москве оставаться нельзя… Едем сейчас же!

Он негромко свистнул, из-за угла подкатила господская бричка, запряженная парой вороных, – та самая, на которой в прошлом году Жигарь уехал с постоялого двора в Аргаяше.

На улице стояла глухая полночь, летний теплый легкий ветерок пробежал по верхушкам деревьев, зашелестев листвой, из-за облака выплыла полная луна и осветила спящие московские улицы. Соломия сидела в задке брички рядом с Жигарем, который сильной рукой обнимал ее, целовал в щеку, жарко дыша ей в лицо, и бессвязно, по-прежнему непонятно бормотал:

– Ну, дорогая Соломия Пантелеевна, видишь, я все-таки нашел тебя! И отомстил за тебя! Если только не нашли его, значит, утром найдут… А к утру мы уже эвон где будем!

Кучер нещадно погонял вороных, и рассвет их застал уже далеко за московской заставой.

Неграмотная Соломия и знать не знала, что в газете «Московские ведомости» на последней странице, где пишется о разных городских происшествиях, скоро напечатают две заметки. Первая сообщит о разбойном нападении на частную клинику Штольца, при этом в вестибюле задушен швейцар и сильным снотворным усыплена дежурная сестра милосердия, которая лишь чудом не погибла.

Второе сообщение гласило: «В ночь на шестнадцатое августа убит московский купец второй гильдии Алексей Михайлович Семишников, двадцати восьми лет, женатый, имевший двоих детей. Труп обнаружен у Измайловского моста утром семнадцатого августа участковым полицейским. Купечество приносит соболезнования семье покойного».

Внизу была напечатана приписка: «Полиция принимает все меры для задержания преступников».

Ни близкие Семишникова, ни Анфиса Петровна так никогда и не узнали, кто убил купца. Впрочем, многоопытная содержательница публичных домов сразу поняла, что к убийству как-то причастна красивая девчонка, которую Семишников привез в ее заведение откуда-то из-за Казани. И покойный неспроста требовал кругленькую сумму: писаная красавица, нет еще восемнадцати, сирота, ни отца-матери, ни родственников…

Хорошо известная в преступных кругах Анфиса Петровна уже много лет орудовала рука об руку с владельцем частной клиники немцем Штольцем. А третьим их компаньоном был купец Алексей Михайлович Семишников. Отстранив от всех дел отца, якобы из-за его слабоумия, Семишников занялся торговлей хлебом, мясом и прочими продуктами. Но главное – больше десяти лет он сбывал живой товар: сманивал в дальних губерниях молодых красивых девушек и, привезя в Москву, продавал в публичные дома, некоторых он просто обманывал, обещая жениться, другим сулил помощь в поисках хорошей, денежной работы, третьих обнадеживал устроить в благородные московские пансионы, но неизменно все попадали в публичные дома. Эта побочная торговля девушками давала ему гораздо больший доход, чем всякая другая, и он год от года все больше богател. И вот наконец наступила расплата.

А в это время ничем не приметная господская бричка катилась все дальше и дальше, в некоторых местах минуя многолюдный московский тракт, днем сворачивая на проселочные дороги, останавливаясь где-нибудь у ручья или речки в лесу, но как только наступала ночь, бричка выезжала на большую дорогу и кучер неутомимо погонял отдохнувших за день лошадей. Верх у брички был поднят, скрывая пассажиров от солнца и любопытных взглядов, и было неизвестно, кого везет старый бородатый кучер. Иногда на козлах сидел молодой парень в крестьянской одежде, иногда татарин в шелковом полосатом халате в тюбетейке, но, по существу, это были одни и те же люди: Лева Жигарь со своим другом и сообщником. Они всегда брали с собой много разнообразной одежды, которая была нужна для «маскарада» и часто выручала их в воровских делах, сбивая с толку самых умных сыщиков и полицию.

Соломия, измученная дальней тряской дорогой, пережитыми в последнее время несчастьями и неизвестностью перед будущим, сильно похудела, глаза сделались огромными и глубоко запали. Она была грустна и задумчива. Ее душевная рана еще кровоточила. Соломия никак не могла смириться с предательством человека, которого она так любила.

В Казани они отдохнули у знакомых, но долго оставаться там было нельзя – Леву Жигаря искала полиция, и он решил махнуть за Каменный пояс и осесть в Зауралье, где не первый год, как обосновался старший брат Понтя, который перевез туда семью – жену с тремя детьми и старую мать.