После похорон дед и бабушка стали собираться домой и решили взять Соломию к себе в Казань. Дед впервые заговорил с ней:

– Собирайся с нами в Казань, Соломия. Придется взять тебя хоть на время, пока отец тут управится с делами…

– Не поеду я, не хочу! – Соломия отчаянно замотала головой. Ее пугало незнакомое, какое-то жестяное слово «Казань», где не будет доброй служанки Макаровны, а будут одни только эти почти незнакомые, суровые дед и бабушка…

– Поедешь, и без всяких разговоров! – приказал Пантелей Кузьмич.

Макаровна успокаивала плачущую Соломию:

– А ты, дитятко, не бойся! Езжай к деду-то с баушкой, будешь теперь для них утешением. Ты же внучка им родная! Они, на тебя глядючи, сердцем успокаиваться будут. Тоже ведь и их, стариков, понять и пожалеть надо…

И вот Соломия впервые в Казани в доме деда. Там, где омутистая, с крутыми глинистыми берегами речушка Казанка несет свои мутные от таяния снегов воды в полноводную и величественную Волгу. На правом ее берегу, словно горсть гороха, рассыпаны избы русской слободки. Вся местность иссечена оврагами, которые заполняются водой после обильных дождей и несут всякий хлам и мусор в Казанку. Летом Казанка сильно мелеет, но совсем не пересыхает: запруженная плотиной, она превращается в грязный застойный пруд, где с утра до вечера купаются ребятишки из бедных семей. У берега лежат свиньи, а на небольших деревянных плотиках бабы полощут белье и моют половики.

Приземистый старый дом Ивана Осиповича Морозова подслеповатыми окнами глядит на Казанку. Дом был большой, но крайне неуютный. Во всех трех жилых комнатах, в прихожей и на кухне постоянно царил полумрак, так что человек, пришедший с улицы, после дневного солнечного света почти ничего не видел и прихожую проходил ощупью, спотыкаясь на бесчисленных порожках.

В темных сенях были ступеньки, ведущие вверх к порогу, но когда гость, поднявшись, открывал дверь, то с удивлением обнаруживал ряд ступенек, ведущих вниз, в прихожую. В прихожей было много заборочек и заборок[79] – и с дверями, и без дверей, и везде неизменно были пороги, в жилых комнатах пол был на целых пол-аршина выше, чем в кухне и в прихожей, и конечно, туда вели опять ступеньки и пороги. Когда чужой, не знающий расположения дома человек наконец выходил из этого лабиринта, то он обязательно вместо выхода попадал в чулан, потому что одинаковые двери с одинаковыми ступеньками находились рядом: одна дверь вела в полутемные сени, другая – в огромный темный чулан с бесчисленным количеством полок и полочек с разной хозяйственной утварью, всевозможным хламом и старой негодной мебелью, заплесневелой и покрытой паутиной.

Посветлей и попросторней в этом доме оказалась только одна комната с окнами на реку. Но и она была вся загромождена тяжелой мебелью: тут стоял огромный, до потолка, посудный шкаф, выкрашенный черной краской, под стать ему были громоздкие кресла и массивный обеденный стол на толстых точеных ножках.

В комнате было множество икон, и возле них всегда горела лампада: старики Морозовы отличались набожностью.

По утрам они просыпались очень рано и уже вскоре начинали молиться. Соломии не хотелось вставать на утреннюю молитву, но бабушка была неумолима. Она костлявыми, всегда холодными пальцами вытаскивала ее из постели и заставляла отбивать поклоны. Потом, уже отмолившись и все равно поминутно крестясь, она скрипела:

– Экое наказанье мне, прости господи, на старости лет! Неужто Катерина была такой вот ленивицей? Нет, ты в своего отца непутевого пошла! Скажу вот Ивану Осиповичу – пусть он назад к батюшке такое сокровище везет!

Если в горенку входил дедушка, бабушкины тирады с сонливой и ленивой внучки, все время бросающей у входа грязную обувь, переходили на ее душегуба-отца…

После холодной зимы с метелями и снегопадами вдруг как-то разом началась весна. Великим постом, когда в Зауралье чаще всего бывают морозные утренники, здесь уже с гор вовсю бежали ручьи. Соломия, несмотря на ворчание бабушки, день-деньской пропадала на улице. Там быстро нашлись и подружки-сверстницы, и товарищи. Как весело было пускать по бурлящим канавам кораблики из щепок! Но как-то раз, поскользнувшись на глинистом берегу, Соломия съехала в овраг и едва не утонула в ледяной воде.

Подружки помогли ей выбраться и велели скорее бежать домой, но она еще долго старалась замыть грязь на пальтишке – бабушка ругаться будет!

Ей и в самом деле здорово попало – сначала от бабушки, потом от дедушки, который пребольно выстегал ее сыромятным ремнем, и она долго ревела в постели, прежде чем заснуть.

Назавтра она не могла встать, начался жар, и Соломия надолго заболела. Дед изредка подходил к кровати, молчал или виновато вздыхал, гладя ее по голове; бабушка приносила яблоко или пряник и спрашивала: «Ну скажи, дитятко, где у тебя болит-то?»

Соломия упорно молчала или отвечала сердито: «Нигде у меня не болит!» – и закрывала глаза, притворяясь, что засыпает. Бабушка, крестясь, отходила от кровати.

Соломия не знала, что старики Морозовы частенько говорили о ней и о покойной дочери.

– Ну и чадушко, – поражалась бабушка, – вот до чего злопамятна! И слова доброго от нее не добьешься! Катерина-покойница – та не такая была…

И бабушка заливалась слезами, а потом подходила к иконам и подолгу истово крестилась и шептала молитвы.

Иван Осипович как умел утешал жену:

– Что теперь поделаешь… Говорят, кто умер молодым, того Бог возлюбил и к себе до срока призвал… А что на роду написано – того никак не обойдешь, не объедешь, нет! Не послушалась нас Катерина, вышла за этого негодника! Убежала из дома, хотя находились женихи добрые. Ан нет! Один бог знает, что с ней сделалось, то ли он приворожил ее, то ли ее ум помрачился. – Старик помолчал, горько вздохнул и продолжил дальше: – Что теперь сделаешь, не доглядели мы с тобой, мать… Ох, как не доглядели! Скрытная она была, тихая молчаливая, все, бывало, сидит у окна да глядит, голубушка, то ли на речку Казанку, то ли куда-то вдаль, подопрется локоточком – и сидит, глядит в окошечко. Хороводы с подружками водить перестала, все, сердешная, сидела у окошечка да думала… Видно, уж тогда сердечко-то предвещало, что ничего доброго не будет от этого замужества, а все же решилась, пошла.

А что хорошего-то, от дурного поступка добра уж не жди. Один дурной поступок завсегда тянет за собой вереницу других дурных поступков… Он, негодник, и отца-то свел в могилу раньше времени, такой душегуб кого угодно в гроб вгонит. Кузьма Иванович хоть и добрый был мужик, а тоже большую глупость сделал, что женился второй раз на молодой распутной девке. Все ведь говорили, что Пантюха вовсе ему не сын, а нагулян с проезжим цыганом, так оно, видно, и было, а Кузьма Иванович не хотел позора и огласки, простил свою молодую непутевую жену и сына признал своим. А что толку-то, через полтора года она сбежала неизвестно куда с каким-то прощелыгой-пьяницей, оставив свое чадо Кузьме Ивановичу. Всю жизнь потом каялся в своем глупом поступке Кузьма-то, да поздно… Так и умер, сердешный, а дом и хозяйство пошли в упадок да в разорение…

В первый же день, как только спал жар и перестала болеть голова, Соломия удрала из дома. Потихоньку от бабушки открыла окно, спрыгнула на влажную после половодья землю – и вот она на воле! Ни за что, решила Соломия, никогда-никогда она не вернется в угрюмый, полутемный дом Морозовых!

Кругом царила весна: одевались клейкими листочками тополя, из земли лезли зеленые стрелки молодой травы, наперебой трещали и пересвистывались скворцы. Казанка после половодья вошла в обычное русло. По легкому мостику Соломия перешла речку на другую сторону и очутилась в татарской слободке.

Она бродила просто так, без всякой цели. Когда к ней обращались на каком-то непонятном языке странно одетые, с закрытыми до глаз лицами женщины, она убегала от них.

Соломия впервые видела Волгу, и только со слов Макаровны, рассказывавшей ей сказки, знала, какая это река. Но когда девочка добралась до высокого берега и увидела бескрайнюю водную ширь, то сразу поняла: это она, сказочная Волга.

По реке взад и вперед сновали парусники, внизу у воды люди, как муравьи, облепляли огромные баржи, к пристани причаливали и отходили от нее белые пароходы. Соломия не помнила, сколько она пробыла на берегу. Вдруг откуда-то явилась ватага здоровенных мужиков и кружком расселась в тени на порожних пузатых бочках и каких-то ящиках. Каждый достал из котомки тряпицу с чем-то съестным. У Соломии от голода уж давно сосало под ложечкой, и она нет-нет да поглядывала в их сторону. Наконец белобрысый рябой мужик из ватаги молча поманил ее толстенным пальцем.

Каким вкусным показался ей ржаной хлеб с луком и солью!

– Откуда ты, девонька? – жуя, спросил белобрысый.

– А я к дедушке и бабушке сюда приехала!

И Соломия рассказала, что хочет скорее домой, на постоялый двор, хотя он далеко, на Казанском тракте под Аргаяшем, а к строгой бабушке она и показываться не хочет.

– Неладно ты удумала, девонька! – укоризненно протянул мужик, что поделился с ней хлебом. – Дед с бабкой, наверно, с ног сбились, тебя искавши, а ты – вона, полдня уж на пристани!

Тут мимо проходил мужчина в белом кителе и в фуражке с кокардой.

– Василь Потапыч, погоди маленько, – остановил его белобрысый.

– Что тут у вас? – подошел полицейский.

– Да вот девчонка к нашей артели приблудилась, нездешняя она, к деду-бабке ее привезли недавно…

– Ну-ка, барышня, говори, где дед с бабкой живут? Адрес-то и как они прозываются помнишь?

– А как же!

Соломии страшно понравилось, что ее назвали барышней, и, желая казаться взрослой, она рассказала, что дед с бабушкой живут на улице Казанской и что дедушку зовут Иван Осипович.

– Ну, знаю, – кивнул полицейский, – пойдем-ка, отведу я тебя к деду твоему!

В тот день сыромятного ремня ей не досталось; через два дня Иван Осипович отвез внучку на постоялый двор в Аргаяше. Больше Соломия ни разу не была в доме Морозовых, никогда их больше не видела и не знала даже, долго ли еще прожили старики.