Ну, вот и еще одна зима пришла в Потеряйку. Суровая, малоснежная, студеная.

Мишка проснулся затемно. Печь была чуть теплой, в избе выстыло, и окно покрылось толстой шубой инея, только вверху оставался чистым островок, в который заглядывала утренняя звезда и колюче подтыкала лежебока:

«Что, Мишка? Понял, почем фунт лиха?»

На душе у Мишки и без того студено. В доме ни есть, ни пить. Последняя картошка в мешке под лавкой замерзла. Осенние заготовки – ягоды да грибы – выменяны на вино еще до Нового года у кооператоров: ведро уходило за бутылку. Зарплаты в леспромхозе не давали уже с год. Перед праздниками Мишка уволился, продал Федору Гусакову, разбогатевшему на торговле с Китаем и переселившемуся на Тот Угор, купленный еще до реформ с больших денег телевизор, и отправился к сестре в Питер подкормиться.

Но сестра сама сидела без работы. Мужик у нее уже с год как ушел в магазин, да так и пропал без вести. Жила она с ребятишками на пособие: хлеб и тот не каждый день. Так что Мишке в Питере сытой жизни не выгорело, только зазря деньги прокатал да картошку заморозил. Да хуже того, на вокзале вытащили у него паспорт и трудовую, и стал Мишка без пяти минут бомжом, хорошо, что еще крыша над головой осталась. Но и та не своя, леспромхозовская. Выгонят за неуплату, хоть землянку в лесу рой.

– Эх, жизнь бекова, – вздохнул Мишка и стал думать, как выкрутиться из положения. – Надо поставить верши на реке. Налим на нерест пойдет – ухи наварю, – решил он и пошевелил ногой под рваным одеялом. Стужа тут же поползла по телу. Мишка замер, снова набирая тепло, и стал сладко думать о том, что хорошо было бы поставить еще петли на зайца, что зайчатину можно выменять на хлеб и картошку, хорошо бы еще и капустой квашеной разжиться. Так, глядишь, и протянет до весны, а там уж рыба пойдет, потом грибы, на огороде чего-нибудь да нарастет…

От этих добрых мыслей стужа на душе стала постепенно истаивать, и даже чувство голода притупилось.

Тут очнулось на стенке давно молчавшее радио. Захрипело, затрещало и сказало медовым голосом дикторши:

– Говорит радио России! С Новым годом Вас, дорогие друзья! С Новым счастьем!

– Ни хрена себе! – поразился Мишка. – Видать, ветром провода разомкнуло на линии.

Радио замолчало вновь. Но Мишка теперь радостно напрягся и стал ждать нового сеанса радиосвязи с миром. Прошло в ожиданиях минут пять, и вновь, потрещав, динамик заговорил.

Та же дикторша, сменив тон, сказала:

– А теперь перейдем к новостям криминальным. Как стало известно из достоверных источников, вчера из Санкт-Петербурга в Финляндию был угнан пассажирский самолет с сорока пассажирами на борту. Ведется следствие.

«В Финляндии, наверно, хорошо», – подумал Мишка, нисколько не возмутившись очередным террористическим актом.

Финны работали у них в леспромхозе на своей технике. Все упитанные, под два метра, комбинезончики на них – хоть под венец. Только вот пить не умеют, с одной пол-литры – в «аут» уходят.

Мишка пил с ними, когда на пилораме работал. Финны хвастали, что у них безработные лучше наших бизнесменов живут. На одно пособие можно «тачку» купить подержанную.

– В Финляндии я бы жил, как король, – сказал сам себе Мишка гордо.

– Известна фамилия угонщика, – продолжала дикторша обзор непраздничных новостей. – Это тридцатилетний безработный Михаил Варфоломеевич Новоселов, уроженец деревни Потеряйка Вологодской области.

На этом радио вновь умолкло. Мишка лежал на печи, словно пораженный громом. Страх сковал все его тело.

– Да ведь это про меня говорят. Это я самолет угнал! – ужаснулся он. – Что топеря со мной сделают?

Он подумал, что из района сразу после такого сообщения вышлют наряд и верняком загребут его на нары. А потом кто будет разбираться: угонял ты самолет или нет, когда вот он ты, Михаил Варфоломеевич из деревни Потеряйка, собственной персоной!

– Бежать надо! В леса! – твердо сказал Мишка и решительно спустил ноги с печи в избяную настуду.

Деревня была темна. Он сторожко прошел улицей и свернул к крайнему подъезду барака, где пустовала квартира после отъезда бабки Сани. Двери были незаперты. Мишка шагнул во внутрь, забрякал в темноте пустыми ведрами.

– Кто? – скрипуче, но громко и строго спросили Мишку. – По кой лешой несет?

Мишка вздрогнул. Голос был бабки Сани. Он попятился было в страхе к дверям, но одумался и взял себя в руки.

– Ты, что ли, бабка Саня? – выдавил он из пересохшего враз горла.

– Я, Мишка, я, – ответствовали ему с печи. – Ну-ко, вздуй лампу карасиновую. Лепестрическая у меня ищо в прошлом годе перегорела.

Мишка пошарил в штанах спички, запалил фитиль.

Бабка Саня сидела на печи в полушубке, валенках, на голове у нее была надета шапка-ушанка с распущенными ушами, перетянутая для тепла алюминиевой проволокой. И странно: из-за спины бабки сверкали недобро большие глаза-лупыши, слышалось надсадное сопение.

Мишка поднял лампу и чуть не выронил ее на пол. На печи рядом с бабкой Саней Горошиной сидел самый настоящий черт. С рогами, бородой, копытами…

Мишка попятился и левой рукой начал неумело осенять себя крестом:

– Чур, меня, чур, – прошептал он еле слышно. – Богородица дева Мария, владычица милосердная, спаси меня грешного.

– Ты чего это, Мишка, крестишься? Никак пьяной изутра? – спросила строго с печки Санька Горошина. – Ишь, как у миня робенка испугал. – И обернулась назад к рогатому, приговаривая: – Не пужайся, Борис Яковлевич. Вот мы Мишку-то сейчас ухватом потурим из избы. Пошто пьяной ходит, народ смущает.

– Ну, ты, бабка, даешь! – наконец, выдохнул Мишка. – Откуда ты взялась здеся, почто козла на печь затащила? Уж я думал – сам черт к тебе посватался.

– Молчи, пустой! – махнула бабка рукой. – Убегла я, Мишка, из багадельни. Не климатит. И Бореньку у Василья забрала. Только вот кабинет у Бореньки совсем худой стал. Студено.

– Чего ты бредишь! Какой ищо кабинет?

– Сам дурак! – огрызнулась с печи бабка. – У меня козел, смотри, не простой. Из ума сложен, и выходка чисто генеральская. Ему бы не козлом родиться, дак может бы страной управлял. Вот я и говорю, что двор у меня весь на подпорках. Подрубать надо, а и средствов нету. Я бы тебя подрядила, так всяко дорого возьмешь.

Мишка оживился. Разговор принимал для него положительный ход.

– Ты, бабка, вот чего. Двор я тебе весной вычиню. А ты мне задаток дай. У тебя в яме всяко и картошка и капуста осталась. Морковь опять жо, – скороговоркой выпалил Мишка. – Лады?

Бабка на печи задумалась.

– А ты, Мишка, пошто же это ероплан за граничу угнал?

– Не угонял я! – Мишка вздрогнул, словно током ударило.

– По радиву здря не скажут. А тут спечиальное сообщенье было. Мол, Мишка Новоселов из Выселок… – сказала бабка Саня убежденно.

Мишка сник.

– Вот что я скажу: жениться тебе, Мишка, надо, – подытожила бабка Саня беседу. – Седни ночью сон мне был… Вещой. Будто женился ты на моей козе Мале. Украли-то которую летось… В сельсовете расписывались. Будто она девица красная. Платье белое, фата. Только вот по рожкам и узнала Малю-то…

– Тьфу ты, старая! – плюнул Мишка. – Плетешь тут…

– Ладно. Вон ключ на стенке, полезай в погреб, накладывай картошки, да смотри всю не унеси. – Бабка обняла сопевшего рядом козла за шею. – Вот робенок-то мой самолучший. Он картошечку у меня только чищеную да резаную ест. Он с ошолушками не будет. Благородной. Ему бы не козлом родитча!

…Солнце еще не встало, а Мишка уже был на Барсучьем бору. Там, километрах в трех от деревни, стоял пустующий домик серогонов. Мишка сделал еще ходку до деревни, притащил рыбацкие снасти и, вернувшись назад, замел еловым лапником свои следы.

Теперь он чувствовал себя в безопасности, затопил жаркую буржуйку, наварил картошки, с аппетитом поел.

Солнце стояло уже высоко, когда он отправился к реке ставить верши. С высокого берега открывалась неописуемая красота лесной речки, укрытой снегами. Мишка долго стоял, как зачарованный, любуясь искрящимся зимним миром. На противоположной стороне реки, на крутом берегу, стояла заснеженная, рубленая в два этажа из отборного леса дача бывшего директора леспромхоза, а ныне крутого бизнесмена-лесопромышленника. Окна ее украшала витиеватая резьба, внизу у реки прилепилась просторная баня. Дача была еще не обжита. Когда Мишка уезжал в Питер, мастера из города сооружали камин в горнице, занимались отделкой комнат. Теперь тут никого не было. И Мишка даже подумал, что хорошо бы ему пожить на этой даче до весны. Все равно, пока не сойдет снег, хозяевам сюда не пробраться. Но тут же испугался этой мысли, вспомнив, что за ним должна охотиться милиция.

Он спустился к реке, прорубил топором лед поперек русла, забил прорубь еловым лапником так, чтобы рыба могла пройти только в одном месте, и вырубил широкую полынью под вершу.

Скоро он уже закончил свою работу и пошел в избушку отдохнуть от трудов. Избушка была маленькой, тесной. Но был в ней особый лесной уют. Мишка набросал на нары лапника и завалился во всей одежде на пахучую смолистую подстилку, радуясь обретенному, наконец, покою.

Проснулся Мишка от странных звуков, наполнивших лес. Казалось, в Барсучьем бору высадился десант инопланетян, производящих невероятные, грохочущие, сотрясающие столетние сосны звуки. Мишка свалился с нар, шагнул за двери избушки.

– Путана, путана, путана! – гремело и завывало в бору. – Ночная бабочка, но кто ж тут виноват?

Музыка доносилась со стороны реки. Мишка осторожно пошел к берегу. У директорской дачи стояли машины, из труб поднимались к небу густые дымы, топилась баня, хлопали двери, на всю катушку гремела музыка, то и дело доносился заливистый девичий смех.

У Мишки тревожно забилось сердце. Он спрятался за кустами и, сдерживая подступившее к горлу волнение, стал наблюдать за происходящим…

Он видел, как к бане спустилась веселая компания. Впереди грузно шел директор их леспромхоза, следом, оступаясь с пробитой тропы в снег и взвизгивая, шли три длинноногие девицы, за ними еще какие-то крупные, породистые мужики. Скоро баня запыхала паром.

Изнутри ее доносилось аханье каменки, приглушенный смех и стенания.

Наконец, распахнулись двери предбанника, и на чистый девственный снег вывалилась нагишом вся развеселая компания. Мишкин директор, тряся отвислым животом, словно кабан пробивал своим распаренным розовым телом пушистый снег, увлекая компанию к реке, прямо в полынью, где стояла Мишкина верша.

Три обнаженные девицы оказались на льду, как раз напротив Мишкиной ухоронки. Казалось, протяни руку и достанешь каждую.

От этой близости и вида обнаженных девичьих тел у Мишки, жившего поневоле в суровом воздержании, закружилась голова, а лицо запылало нестерпимым жаром стыда и неизведанной запретной страсти.

Словно пьяный, он встал, и, шатаясь, побрел к своему убогому пристанищу. А сзади дразнил и манил волнующе девичий смех и радостное повизгивание…

В избушке смолокуров он снова затопил печь, напился чаю с брусничным листом и лег на нары ничком, горестно вздыхая по своей беспутной никчемной жизни, которая теперь, после утреннего заявления по радио, и вовсе стала лишена всякого смысла.

Мишка рано остался без родителей. Мать утонула на сплаве, отец запился. Сказывают, что у самогонного аппарата не тот змеевик был поставлен. Надо было из нержавейки, а Варфоломей поставил медный. Оттого самогонка получилась ядовитая.

Никто в этой жизни Мишку не любил. После ремесленного гулял он с девицей и даже целовался, а как ушел в армию, так тут же любовь его выскочила замуж за приезжего с Закарпатья шабашника и укатила с ним навсегда.

А после армии была работа в лесу, да пьянка в выходные. Парень он был видный и добрый, а вот девиц рядом не случалось, остались в Выселках одни парни, девки все по городам разъехались. Тут поневоле запьешь! Уж лучше бы ему родиться бабки Саниным козлом! Сидел бы себе на печи да картошку чищеную ел. Ишь, в кабинете ему студено!

Мишке стало так нестерпимо жалко самого себя, что горючая слеза закипела на глазах и упала в еловый лапник.

…Ночью он вышел из избушки, все та же песня гремела на даче и стократным эхом прокатывалась по Барсучьему бору:

Столетние сосны вздрагивали под ударами децибелл и сыпали с вершин искрящийся под светом луны снег. Луна светила, словно прожектор. В необъятной небесной бездне сияли лучистые звезды, и ночь была светла, как день.

Мишку будто магнитом тянуло опять к даче, музыке и веселью. И он пошел туда под предлогом перепроверить вершу. Ее могли сбить, когда ныряли в прорубь, или вообще вытащить на лед.

Директорская дача сверкала огнями. С берега Мишка видел в широких окнах ее сказочное застолье, уставленное всевозможными яствами. Кто-то танцевал, кто-то уже спал в кресле. Вдруг двери дачи распахнулись, выплеснув в морозную чистоту ночи шквал музыки и электрического сияния.

Мишка увидел, как кто-то выскочил в огненном ореоле на крыльцо, бросился вниз в темноту, заскрипели ступени на угоре, и вот в лунном призрачном свете на льду реки он увидел девушку, одну из тех трех, что были тут днем. Она подбежала к черневшей полынье, в которой свивались студеные струи недремлющей речки, и бросилась перед ней на колени.

Мишка еще не видывал в жизни таких красивых девушек. Волосы ее были распущены по плечам, высокая грудь тяжело вздымалась, и по прекрасному лицу текли слезы.

Вновь распахнулись дачные двери, и на крыльцо вышел мужчина:

– Марго! – крикнул он повелительно. – Слышишь? Вернись! – Видимо, он звал девушку, стоявшую сейчас на коленях перед полыньей.

– Маля! – повторил он настойчиво, – Малька! Забирайся домой. Я устал ждать.

Девушка не отвечала. Мишка слышал лишь тихие всхлипывания. Мужчина потоптался на крыльце, выругался и ушел обратно. Девушка что-то прошептала и сделала движение к полынье.

Мишке стало невыносимо жалко ее. Он выскочил из кустов и в один миг оказался рядом с девицей.

– Не надо! – сказал он деревянным голосом. – Тут глубоко. – Девица подняла голову.

– Ты кто? – спросила она отрешенно. От нее пахло дорогими духами, вином и заграничным табаком.

– Мишка, – сказал он волнуясь.

– Ты местный?

– Живу тут. В лесу, – все так же деревянно отвечал Мишка. Девица вновь опустила голову.

– А я Марго. Или Маля. Путана.

– Это стриптизерша, что ли?

– Да нет. Путана.

Мишка не знал значения этого слов и решил, что путана – это фамилия девицы.

– Ты, это, не стой коленками на льду-то, – предупредил Мишка. – А то простудишься.

Девица вдруг заплакала, и плечи ее мелко задрожали. Мишка, подавив в себе стеснение, взял ее за локотки и поставил рядом с собою.

– Слышишь, Мишка, – сказала она вдруг и подняла на него полные горя прекрасные глаза. – Уведи меня отсюда. Куда-нибудь.

И Мишка вдруг ощутил, что прежнего Мишки уже нет, что он весь теперь во власти этих горестных глаз. И что он готов делать все, что она скажет.

– У меня замерзли ноги, – сказала она. – Погрей мне коленки. – Мишка присел и охватил своими негнущимися руками упругие колени Мали. Ноги ее были голы и холодны. Мишка склонился над ними, стал согревать их своим дыханием.

– Пойдем, – скоро сказала она. – Уведи меня отсюда скорее…

Они поднялись по тропе на угор. Неожиданно для себя Мишка легко подхватил ее на руки и понес к своему лесному зимовью. А она охватила его руками за шею, прижалась тесно к Мишкиной груди, облеченной в пропахшую дымом и хвоей фуфайку, и затихла.

Когда Мишка добрался до избушки, девушка уже глубоко спала.

Он уложил ее бережно на укрытые лапником нары и сел у окошечка, прислушиваясь к неизведанным чувствам, полчаса назад поселившимся в его душе, но уже укоренившимся так, словно он вечно жил с этими чувствами и так же вечно будет жить дальше.

Маля чуть слышно дышала. Ночь была светла, как день. За окошком сияла прожектором луна.