Всему в этой жизни свой срок. Железо и то ломается от усталости, не то что человек. А бабке Сане Горошине на восьмой десяток круто повернуло. Из них двадцать в колхозе на свинарнике, двадцать в лесу сучкорубом, да все шестьдесят на своем подворье. Сорок семь быков выращено этими вот болезнью скрюченными руками, выращено и государству «сдадено» считай что безвозмездно. Бычки те на сберкнижке прописаны были, кто и где сейчас этих бычков пасет, неведомо бабке. Санькиных сбережений теперь и на похороны не хватит.

Всю прошлую зиму Александре Титовой недужилось. Воды с колодца на коромысле натаскать – испытание, сена с подгорья в корыте привезти – мука.

– Задний мост у меня полетел, а запчастей не наделано! – жаловалась она соседям. По утрам все реже и реже курчавился дымок над ее избушкой, а к февралю и вовсе перестала бабка смогать невеликим своим хозяйством управлять, слегла.

Лежит бабка Саня в холодной постели своей, прежнюю жизнь поминает. Худого-то и не помнится, вроде, только хорошее на ум падает.

Быки поминаются. Таких быков, как у нее, ни у кого в округе не бывало. Не быки, слоны чистые. Сам председатель колхоза Жданов, куда бабка быков сдавала, приезжал в деревню и признавал бабкино первенство.

Кому не лестно? В «полукамоднике» у бабки еще и грамота Почетная от колхоза «За большие трудовые достижения в области производства сельскохозяйственной продукции». Было пороблено! В глаза людям не стыдно поглядеть…

Закружилась у бабки голова от добрых мыслей, только забылась во сне, как слышит, на коридоре ведра пустые загрохотали, притвор дверной стукнул.

Васька вражина, рожа «хермерская», на пороге проявился. Глазами по углам зыркает.

– Кой леший принес! – буркнула бабка. – Нихто и не звал…

– Ты это, не дури… – сказал строго Васька. – «Супцю» вот тебе принес с баранинкой. Да молока поллитровку. Давай, поправляйся.

Не один месяц выхаживал Васька «Хермер» врага своего классового. Обряжал козу Мальку с Яшенькой, печку топил, «супцю» варил, бегал на телефон, хлопотал перед собесом о бабкиной судьбе. К зиме дело обрешилось-таки. Дали бабке Сане направление в Дом престарелых. Куда еще с таким «мостом задним» бабке деваться. Всплакнула.

– Ты уж, Василей Иванович, меня прости. Я тебе за доброту твою Мальку с Яшкой отдам и все свое именье подпишу.

День-деньской собиралась бабка в неведомый Дом престарелых. Ночь не спала, паковала чемоданы. Один чемодан у нее деревянный был, в тридцатые годы на заказ сделанный, другой – новомодный, фибровый, при Сталине в пятидесятые брат.

В один чемодан загрузила бабка выходные платья свои, жакетку плюшевую, калоши и катаники, фуфайку, в другой, деревянный – серп, две новые ненасаженные лопаты, молоток, коробку с гвоздями, клещи, лопатку для точки кос, двадцать пар двойных рабочих рукавиц металлургических. Отдельно увязала косы, грабли и вилы.

Утром она уже сидела с чемоданами на крыльце, ожидая из района машину. Скоро пришел Василий, оглядел бабкино имущество и чуть не заплакал.

– Оставь этот инструмент, баушка. Отработала ты свое.

– Нет, – решительно оборвала его Александра. – Не возьмут – так и я не поеду. Чего я там делать-то стану? Мне такая багадельня без надобности…

Подлетел к дому УАЗик. Два сноровистых мужика выскочили на волю.

– Титова? Александра Ивановна? – развернул один из них бумаги. – Собирайся.

Бабка ухватилась за чемоданы.

– Ничего брать не надо, – строго остановили ее мужики. – Документы и все, что на себе. Едем!

…Через месяц в деревню на имя Василия Гусакова пришло письмо. Из Дома престарелых.

«Уважаемый Василей Иванович! Не держи на меня, дуру старую, зла. Пропиши, как там живет Яшенька, да ежели путь выпадет, завези мне косу да тяпку. Я летом хошь картошку обваливать стану».