…Дрова скоро прогорели. Какое-то время угли еще освещали призрачным мерцающим светом угол бани, но скоро и они подернулись пеплом.
Я потрогал камни. Они были холодны, но я знал, что спустя время они прогреются и отдадут в банное нутро свое тепло, что я смогу дождаться здесь утра. Можно было, не опасаясь угара, закрывать двери.
Я выглянул из предбанника на волю. Моих преследователей уже не было. Но вой их доносился уже со стороны Почаевки. Они могли вернуться в любой момент. Волки не привыкли оставлять добычу и будут преследовать и добирать ее до конца.
Но мне они были уже не страшны. Настанет утро, и будет ясно, что делать дальше. Я смел старым веником с полка сажу, забрался на него и растянулся, сунув под голову тощий рюкзак. Волнения и страхи отступили, напряжение ушло, голова моя закружилась, и я провалился в тягучий омутный сон. Время от времени я просыпался, и затуманенный взгляд мой находил в банном окошке волчьи морды. Они выглядывали меня в сумраке бани…
Но я снова проваливался в сон…
Я проснулся, когда было светло, а в банное окно проникали лучи низкого солнца. И тотчас в груди моей закипело радостью и восторгом, как будто не было ночных кошмаров, как будто бы моя жизнь не висела на волоске…
Я вылез из бани, все еще сохранившей остатки тепла, умылся снегом, потянулся счастливый, оглядывая мир, залитый солнцем… Я подумал, что волки, оставшись без ужина, отлеживались, должно быть, сейчас в своем логове где-нибудь в лесной глуши.
Можно было смело вернуться в свою большую деревню на теплую печь к тетке Сане. Но таинственное исчезновение жителей Степанова удерживало меня.
Еще прошлой весной дядя Леша наказывал мне:
– Приходи к нам или приезжай лодкой, в любое время мы тут… Поговорим.
В тот раз мы проговорили с ним всю ночь. Вернее, говорил Алексей Вихрев, а я слушал.
– Нас разбили в самом начале войны. Числа двадцать пятого. Линии фронта уже не было. По дорогам, по полям шла бесчисленно потерявшая строй и командиров отступающая пехота…
Мы везли в полуторке раненых. И тут начался налет. От самолетов небо было черно. Помню вой пикирующего бомбардировщика. Потом, как в замедленном кино, взлетает на воздух идущая впереди машина, летят доски, колеса и почему-то гробы… Красные гробы. Видимо, кого-то из командующего состава нужно было захоронить…
…Мы сидели за деревянным, выскобленным добела столом под керосиновой семилинейной лампой. На столе на доске лежал развернутый рыбник с судаком. Тихо попискивал остывающий самовар.
Сквозь окна доносился с заливов неумолчный торжествующий любовный гул нерестящихся лягушек, гнездящихся уток и куликов, токующих тетеревов и глухарей…
В протоках гулко бились в любовной страсти гигантские щуки, приплывшие сюда для продолжения рода из потаенных глубин водохранилища. Весь этот подлунный мир ликовал и заходился в любовной страсти.
– Я очнулся от удара, – рассказывал Вихрев. – Надо мной стояли два немца и, видимо, совещались, смогу ли я встать и идти или меня проще дострелить…
Желание жить пересилило мою слабость. Я стал подниматься, хотя голову мою сильно обносило. Наша машина лежала в кювете. Двое других немцев добивали штыками раненых. Контуженого шофера подняли за шиворот и пинком направили в мою сторону. По всему полю, взрытому бомбами, шли цепью немцы и деловито сортировали убитых, раненых с уцелевшими. То тут, то там хлопали одиночные выстрелы, это добивали, как я понял, не способных передвигаться. Это был плен.
…Я уже пожалел, что вывел дядю Лешу на эти откровения. Так не совместимы были ужасы пережитой им войны с радостным ликованием весеннего мира.
Однако Вихрев уже втянулся в мрачные воспоминания.
– Скоро они согнали собранных на поле красноармейцев в одно место, – говорил он хрипло. – Нас построили в колонны и погнали на Запад.
К ночи мы пришли в поле, на котором стояли столбы, обнесенные колючей проволокой, и караульные вышки с прожекторами.
Нас загнали в это огороженное колючкой пространство и замкнули ворота. Мы уснули вповалку друг на друге, поскольку силы у всех были на исходе. Многие были контужены, как я, многие ранены…
Ночью нас разбудили пулеметные очереди и предсмертные крики раненых. Немцы били по нам из пулеметов, заметив малейшее движение среди пленных.
Утром ворота полевого лагеря распахнулись, въехала грузовая машина и высыпала на землю кучу грязных корнеплодов. Потом из другой машины с цистерной были заполнены водой из шланга несколько разрезанных вдоль железных бочек из-под горючего.
Нас мучили жажда и голод. Пришлось вставать на колени и пить из этих, воняющих бензином корыт. Вместо еды был только привезенный грязный турнепс, выращиваемый в колхозах на корм скоту.
Скоро приехало, как мы поняли, начальство и с ним крытая машина с солдатами и собаками. Нас подняли, построили и приказали раздеться догола. Толстый немец в форме, видимо, главный у них, пошел вдоль строя, палкой показывая на слабых и калечных. Этих несчастных вытаскивали, отводили в сторону к большой яме и тут же убивали выстрелом в затылок. Скоро яма заполнилась трупами. Привезли лопаты и заставили нас закопать эту ужасную братскую могилу. Я видел, сверху лежал водитель нашего газика из санитарного батальона… Беленький такой паренек. Пуля через затылок вышла у него через глаз. А второй глядел в небо, словно разглядывал там что-то нам недоступное. Ему было, как и мне, девятнадцать лет…
– Не видать тебя, думаю, парень, мамке с батькой… Не видать. А вот что нам предстоит еще перенести?
В ворота заехала машина с брандспойтом, окатила водой и погнали нас голых за ворота на тракт.
По дороге ехали в машинах и на мотоциклах немцы, они показывали на нас пальцами, фотографировали и ухохатывались…
– Русишь золдатен, гуд зольдатен! – кричали они и показывали пальцами на нас.
Это был край унижения. В груди у меня рождалось чувство сродни бешенству: желание броситься на конвоиров и зубами перегрызать им глотки.
И только остатки здравого смысла удерживали от верной смерти, которая ждала тебя при первом движении в сторону.
Помню, я шел и скрипел от ярости зубами так, что они крошились в песок…
– Веселитесь, гады, – твердил я себе. – Еще не вечер. Мы еще поднимемся и пересчитаем ваши зубы.
К обеду нас пригнали на железнодорожную станцию, где уже стояли телячьи вагоны. И так, голых, они стали загонять нас в вагоны, набивая битком, так что в них можно было только стоять.
Я понял, они унижали нас, чтобы сломать человеческую гордость и превратить в рабов там, в культурной и цивилизованной Европе.
Мы ехали ухоженной Европой, которая не знала войны, какая пришла в Россию. Ехали, как оскопленный рабочий скот. В городах Германии поезд останавливался, перрон оцепляли и выгоняли нас на волю под аплодисменты, радостные крики и смех горожан.
Столько лет прошло, а ни раны, ни ужасы войны, ни горы трупов, ни смерть товарищей, которых на моих глазах разрывало на части, не бередят душу воспоминаниями так, как это унижение. У меня и сейчас сводит лопатки, когда вспоминаю эти немецкие перроны, аплодисменты и хохот обывателей…
Мы укладывались уже засветло. Прежде вышли на крыльцо. Мир был свеж и торжественен. Уставшие от любовного безумия заливы за Вихревским двором угомонились, наконец, и набухали исторгнутыми семенами жизни…
В этом умиротворении и торжестве жизненной правды душа уже не принимала даже мысли о войне и насилии.
– Потом договорим, – сказал Вихрев, – как приедешь. Тяжело ворошить прошлое. А главное ты знаешь: мы победили. Мы прошли своими сапогами по дорогам самодовольной Германии. Мы начистили им обличье и зубы пересчитали…
Вместе с солнцем из-за лесных кряжей выкатилось как будто само колесо времени, и покатилось, соря огненными брызгами, в небесную гору зенита.