Через день снова наступала моя очередь пасти деревенское стадо. Накануне соседка тетка Саня Горошина пришла нанимать меня в пастухи, потому что ей бегать за козами и телятами было некогда.

Горошина принесла мне пятьдесят копеек, завернутые в платок, и бутылку лимонада. Мне нужно было отпасти за бабку три дня по числу голов в ее стаде.

– Вот, – сказала она, вручая мне полтинник, – отгадай загадку: «Весной мертвые просыпаются, чтоб есть живых…» Что такое?

Санька Горошина была в нашей деревне рядовой колхозницей. Прежде, пока не закрыли свинарник, кормила поросят. Работала по специальности «куда пошлет бригадир». Чаще всего зимами она с другими колхозницами в гуменнике сортировали лен перед сдачей его на льнозавод.

А денежки зарабатывала она тем, что раз в неделю ходила в поселок «на Устье» и продавала там скопленную сметану и топленую в русской печи бруснику. Как только снег на дороге начинал таять, она снимала сапоги и бегала на «Устье» босиком, причем сапоги висели у нее на плече. Она и в лютые морозы ходила на колодец босиком и босиком же обряжалась на дворе. И не болела никогда.

На повети стоял у нее всегда мешок с самодельными сухарями. По утру Горошина шла на поветь с решетом, набирала полное решето сухариков, дома заливала их кипятком, заправляла лучком, сбрызгивала растительным маслицем с глухариного пера и с аппетитом принималась за еду.

– Вот, – говорила она, – молодые жалуются, что ись нечего…

Такая вот была наша соседка Саня Горошина.

– Ну, так кто это весной просыпается? – переспросила она.

Я начал перебирать возможные варианты, но так ничего и не придумал.

– Не знаю я, тетя Саня, – отвечал я. – Чего-то слишком мудреное…

– Экой ты недогадливый, – рассмеялась бабка. – А я тебе вот чего расскажу. Комары это. Раньше люди такой напасти не знали. И вот когда бог делил меж людьми землю, объявился нечистый дух Шишко и попросил бога нарезать ему удел. А бог-то отказал ему. Рассердился тогда Шишко, да как ударит своим посохом землю и пробил ее насквозь. И полезла из той дыры тучами комариная напасть. Да как стала она людей грызть, что те свету белого невзвидели. Правда, был один пастух проворный. Схватил он из костра головешку и заткнул ту дыру. Только те комары, которые вылезли, все равно людям досаждать остались…

– Да уж, – согласился я. – Комары да мошки все удовольствие от природы портят.

– Так я вот тебе, сердешной, заговоренной водички на завтра принесла. Окропишь себя, так они тебя и не станут грызть.

Она протянула мне маленькую бутылку с заговоренной водой.

– А как надо ее заговаривать? Расскажи, – попросил я Горошину.

– Так это дело нехитрое. Ввечеру пошепчи на водицу такие слова: «Комар комара ешьте, комар комара жрите, комар комару – малина, а я – горькая комару рябина». И все.

Поминая рассказы своей родной бабушки о чудесах всяких, бывавших ранее, я не стал пренебрегать наговоренной водой и взял ее с собой.

…К обеду я вышел со своим стадом к Костыговской мельнице. С высокого берега открывалась удивительно уютная картина. Два глубоких омута, покрытых желтыми кувшинками, играли серебряными искрами. Мельничное колесо сорило брызгами, которые сверкали на солнце брильянтами, слышался шум воды, низвергавшейся с высоты запруды. На нижнем омуте кто-то зависал в лодке над сеткой, и видно было, как бьется в рыбацких тенетах крупная рыба. Две подводы с разнузданными лошадьми и мужиками, дремавшими на мешках, стояли перед мельницей.

И тут я увидел ее. В цветастом ситцевом платьишке она стояла на высокой мельничной насыпи. Я не видел ее лица. Сквозь ее волосы, раскинутые по плечам, пробивалось солнце, и вся она словно светилась в этом солнечном потоке. Я застыл, чувствуя, как в моей груди рождается какая-то щемящая грусть.

И тут она повернулась и взглянула коротко на меня. И от этого взгляда внутри меня сладкой истомой зашлось сердце. И зашлось так, что мне захотелось расплакаться…

И только огромным усилием воли я смог овладеть собою.

– Да что это я перед какой-то девчушкой расклеился… – ругал я себя. – А может быть – это любовь? – подумал я. – Про которую говорил Велесов. Любовь, которая движет Солнце и светила. И чего ей стоит сдвинуть меня?

А девчонка все стояла на насыпи, подставив лицо солнечным лучам. Я никогда не видел этой девчонки. Я знал всех своих ровесниц в округе на десять километров, потому как все они учились вместе со мной в интернате. И я не слышал в деревне ни о какой приезжей на каникулы из городов особе… А в деревне каждый человек на виду…

– Откуда она? А может… – Я вспомнил разговор на речном наволоке и рассказ лесника Деянова про великосельскую девицу, якобы выходившую к рыбакам.

А девочка все стояла и смотрела завороженно на солнце, плывущее по небу в золотой сияющей короне.

И вдруг мое раненое сердце трепыхнулось. Может быть, эта девочка пришла сюда из таинственного Великого Села. И вот стоит она вся в золоте солнечных лучей, и никто ее, кроме меня, не видит…

Тут скрипнули мельничные двери, и на пороге появился дядя Гриша в переднике, обсыпанном мукой. Волосы, борода его, лицо были также запорошены мучной пылью. И только темные глаза его весело блестели.

Я подошел к нему.

– Это что за девчонка? – спросил я мельника.

– Это внучка моя. В нашей Започаевке одни старики и старухи. И свету нет. Вот девке и стало скучно, пришла на мельницу. Возьми ее с собой, погуляйте по лугам вместе…

Он обернулся к насыпной плотине.

– Надюшка! Иди скорее, я тебе компанию нашел.

Сердце мое застучало часто-часто. Девчонка, только что стоявшая на плотине, уже спускалась к нам. Она была сказочно красива. Я на какое-то время одеревенел, уставившись на эту невиданную красу.

– Надя! – подала она руку без церемоний. – А вас, я слышала, Толей зовут. И что вы здесь делаете?

– Пасу, – буркнул я под нос себе и почему-то впервые застеснялся своей должности…

Тут подопечное стадо мое, словно почувствовав замешательство пастуха, поспешило на выручку, подошло к нам и окружило плотным кольцом, тыча мокрыми от зелени носами в наши руки.

– Какая прелесть! – воскликнула девчонка. – Расскажи мне, как здесь кого зовут…

Мы двинулись вверх по реке, по цветущим лугам, и вслед за нами покорно пошло все стадо. Овцы и козы, телята даже не тревожили нас своими голосами…

– Наверное, она и в самом деле не простая девочка, – подумал я опять, и в груди моей снова волной прокатилась сладкая истома. – И наверное, я полюбил ее. С первого взгляда.

Надя шла легко, словно плыла по воздуху, травы стелились ей под ноги, и платье ее ластилось к ее ногам… Она держала в руках березовую веточку, отмахиваясь ею от наседавшей мошкары.

– Я забыл, – воскликнул я. – У меня же есть заговоренная вода от комаров.

Я опустился на колени и стал рыться в своем рюкзаке, отыскивая бутылочку с водой.

Я был так очарован своей нежданной-негаданной спутницей, что пошел на ворожбу. Вместе с заговоренной водой я вынул другую бутылку с лимонадом и страстно зашептал над нею:

«Как Солнце всходит за Луною, так пусть Надя навсегда останется со мною… Аминь».

Мы были по-настоящему счастливы в этот день, напившись лимонаду, варили на костре земляничный чай, купались в реке, ловили под камнями рыбу, загорали… А когда солнце зависло над нашей деревней, повели домой необычно покорное сегодня стадо…

Мы условились назавтра встретиться на мельнице ее дедушки. И мне казалось, что эта ночь превратилась в вечность…