Кровью сердца
Старый, потрепанный блокнот. Поначалу даже кажется, что он исписан не мной, – за двадцать лет почерк разительно меняется. Нет, нет, именно из этого блокнота приходилось диктовать изнемогающим от бессонных ночей фронтовым телеграфистам корреспонденции по адресу: Москва, «Комсомольская правда».
Было это в первые месяцы, даже в первые недели войны. И сейчас, когда спрашиваешь себя, какой же день памятен более всех, в сердце властно стучатся картины именно тех – самых тяжелых и горьких – дней военных испытаний. От советских воинов требовались поистине неистощимая духовная сила и неколебимая вера в грядущую победу. Вот почему сегодня, перечитывая записи о паническом бегстве гитлеровцев из Белоруссии, о легендарном форсировании Одера, об известных всему человечеству боях за овладение Рейхстагом, мне все хочется познакомить молодых читателей с заметками, датированными июлем – сентябрем 1941 года.
«Действуют по-комсомольски!» Эти слова, записал я тогда, вошли в обиходный лексикон фронта. Их можно услышать на аэродромах, в блиндажах связистов и на артиллерийских наблюдательных пунктах, на полевых танкодромах, в политотделе, на коротких привалах и на полях, где еще дымятся следы боя. Выражение «действуют по-комсомольски» слышишь от генералов и лейтенантов, от комиссаров и политруков, от молодых бойцов, которые еще только ждут незабываемой минуты вступления в комсомольскую семью, и от бывалых воинов, оставивших далеко позади пылкий комсомольский возраст.
Но где же, где впервые довелось мне услышать эту ставшую крылатой фразу?
…Рубеж Смоленщины и Московской области. Бои идут за каждую пядь земли. Нужно во что бы то ни стало выбить фашистов из небольшого села и овладеть господствующей над местностью высотой. Сложную операцию, которая должна дезорганизовать массированные силы противника, ведет первый батальон. Он принял на себя главный удар фашистских танков. Силы тают.
Командир полка майор Щербаков в ночь посылает батальону подкрепление – стрелковый взвод во главе с секретарем комсомольского бюро полка Григорием Выгоном. Пойти в бой со своим вожаком добровольно вызвалась группа комсомольцев из других взводов. Они знали, что для достижения цели неминуема рукопашная.
Утром майор Щербаков спросил по полевому проводу командира первого батальона:
– Ну, как там подкрепление действует?
В трубке зарокотали ответные слова комбата. Они вызвали на усталом лице командира полка теплую улыбку.
– Что он ответил? – спросил комиссар.
– Говорит, действуют по-комсомольски.
А наутро из донесения комбата стало ясно содержание двух слов «действуют по-комсомольски». Взвод, с которым пошел на штурм Григорий Выгон, скрытно пробрался к околице и ударил во фланг врага. Фашисты не приняли ближнего боя и стали отступать. Отстреливались, укрывшись в селении. Но взвод, несмотря на потери, продолжал наступление. Оно и решило исход боя за овладение высотой.
Днем Григорий Выгон вернулся на командный пункт полка. Я стал расспрашивать его о боевых делах комсомольцев. Неожиданно Выгон, молодой педагог-историк, впервые ставший комсомольским вожаком только на фронте, предложил:
– Пойдемте на комсомольское собрание, там вы многое поймете. Соберутся комсомольцы роты лейтенанта Калмыкова.
Комсомольское собрание на переднем крае?!
Люди несколько ночей кряду не могли даже вздремнуть. Вражеские минометы методично простреливали настильным огнем большие площади, явно пытаясь нащупать расположение выдвинутой клином вперед роты Калмыкова. На укрытый в овраге за леском блиндаж то и дело приносят раненых. Бойцы в блиндажах не выпускают из рук автоматов, напряженно вглядываясь вперед воспаленными глазами. И в такой обстановке – комсомольское собрание?
Прочтя, видимо, этот вопрос в моем удивленном взгляде, Григорий сказал:
– На собрание отпущено ровно двадцать минут. Ни секунды больше. Очень оно необходимо, очень… Его будет проводить ротный комсорг Михаил Соколов. Приглядитесь к нему, прислушайтесь – многое вы поймете!
Давно я уже вышел из комсомольского возраста, но, как журналисту и писателю, довелось побывать за последние два десятилетия на многих комсомольских собраниях. И на любом из них – у молодых алтайских целинников, у моряков вдали от родных берегов, у строителей таежной магистрали – я вспоминал (и всегда, всегда буду вспоминать!) собрание в роте лейтенанта Калмыкова. И не только само собрание а и то, как, говоря обыденным языком, было выполнено его решение.
С Григорием Выгоном мы пробрались в роту Калмыкова поздним вечером. Утром ей предстояло выйти в бой и выбить противника с укрепленного пригорка, закрывавшего подступы для контратаки наших частей.
Путь к пригорку лежал через поля перезрелой нескошенной ржи. Тяжелые, налитые колосья тянулись к земле.
– Эх, тоскует земля по жнивью, – частенько говорил товарищам сельский паренек с Тамбовщины Михаил Соколов, оглядывая густую желтизну просторных полей. – В эту пору уже праздник урожая здесь справляют. Девчата песни поют, обновки надевают…
Мы нашли Михаила в прикрытом кустарником овражке. Моросил мелкий дождик. Прикрывая полой плащ-палатки ученическую тетрадку, Соколов старательно, как на уроке чистописания, переписывал слова из обращения VIII съезда ленинского комсомола:
«Наши знания, наши мускулы и наша жизнь принадлежат власти рабочих и крестьян. Мы не щадили их в огненные годы Гражданской войны, мы без вздоха сожаления отдадим их в дни новых испытаний и побед».
– Нет здесь у нас такого плаката, – застенчиво объяснил Михаил Выгону. И я подумал, неплохо бы перед собранием пустить эту тетрадку по рукам.
Через несколько минут собрались комсомольцы, и под грохот артиллерийской дуэли Соколов открыл собрание.
– Мы должны выбить гитлеровцев из села, – начал он. – Послушайте же, как они там хозяйничают. Вот кто вам про это расскажет… – Он показал на двух крестьянских девушек, которых все мы не сразу разглядели в вечерней темноте. – Это комсомолки – Катя и Паша. Они убежали оттуда…
Девушка в красноармейской шинели, накинутой на плечи поверх летнего платья, сделала шаг вперед. Бойцы с трудом различали ее потемневшее от горя лицо. Короткую паузу прорвало глухое рыдание девушки.
То, чего не в силах была рассказать Катя, бойцы услышали от Паши.
– Реквизировали фашисты все, что колхозники не успели спалить. Даже нашу женскую одежду чисто всю позабирали. А теперь требуют еще овчины, теплые вещи. Не пригóните, говорят, спрятанный в лесу скот, расстреляем заложников. Семнадцать человек взяли. Беременная женщина тоже с заложниками в голоде и холоде сидит. Может, еще и не знает, что брата ее расстреляли: нашли у него красноармейскую гимнастерку, шесть лет назад из армии вернулся… Девчат сгоняют на офицерские пирушки. Ногами пинают. Переводчик говорит: пойте песни, мы знаем, ваше село певуньями славится… Мы молчим… Фашисты за револьверы хватаются… А потом…
Девушка умолкла.
– Рассказывай, все рассказывай, – неожиданно вскричала Катя. Гнев совершенно преобразил ее. В потухших глазах зажглась ненависть. – Мучили, насильничали. Мы с Пашей еле вырвались. – Девушка еще больше повысила голос. – Комсомольцы, родные, бейте их, окаянных! Милые, бейте, рубите, колите! Вы им за все заплатите, мы знаем, за все, за все. Ведь правда, товарищи?
Комсомольцы вновь услыхали голос Соколова. Хотя в эти секунды он казался непривычно бесстрашным, бойцы чувствовали, что комсоргу нелегко совладать со вспыхнувшим в сердце яростным гневом.
– Мы должны ответить на вопрос Кати, товарищи. И мы можем ответить. Разве не ответишь ты ей, товарищ Коновалов? Помнишь, ты мне показывал карточку своей сестры. Говорил, она окончила курсы трактористов и работала в МТС. Ты очень гордился этим, верно?.. А ты, товарищ Гладун, ты тоже сможешь ответить Кате. Мы знаем, какие длинные письма ты пишешь своей невесте. Она, кажется, студентка технологического института? Ее карточку мы тоже видели. Вспомните, товарищи комсомольцы, своих сестер и невест, вспомните матерей своих и дайте ответ вот этим девушкам!..
Двадцать минут истекли. Прений не открывали. Решение комсомольского собрание тоже не было запротоколировано. Но оно, это решение, было столь единодушным, столь непреклонным, что только вместе с жизнью его можно было вырвать из горячих сердец комсомольцев стрелковой роты лейтенанта Калмыкова.
С первыми лучами скупого осеннего рассвета рота пошла на штурм вражеского укрепления. Ярость советских людей оказалась сильнее шквального огня гитлеровских минометчиков. Фашисты, пытавшиеся перейти в контратаку, не выдержали натиска. Их цепи дрогнули. Они попятились и засели в блиндажах.
Наши пехотинцы рвались вперед. Одним из первых, умело орудуя ручным пулеметом, шел комсорг Михаил Соколов.
С неумолимой настойчивостью врагу был навязан ближний бой. Еще несколько минут – и можно ринуться врукопашную.
Вдруг с левого фланга застрочили два вражеских пулемета. Они занимали очень выгодную позицию – на кочках, с которых все вокруг простреливалось. Чтобы предотвратить лишние жертвы, командир роты приказал бойцам залечь во ржи.
К командиру быстро подполз Соколов.
– Товарищ лейтенант, разрешите подкрасться к пулеметному гнезду. – И, не дожидаясь ответа, прошептал: – Три гранаты, от силы – пять, и мы покончим с ним.
– Но вы рискуете жизнью, – внятно ответил Калмыков,
– Зато напрасных жертв не будет в роте… А, что говорить! Как вспомню вчерашних девушек, кажется, зубами загрыз бы фашистскую нечисть!
– Идите, – коротко сказал командир. Нащупав руку бойца, он крепко пожал ее.
Соколов, пополз к кочке. За ним трое товарищей.
Граната, заброшенная Соколовым, на какую-то неуловимую долю секунды опередила вражескую пулю, сразившую храбреца. Слепящий разрыв гранаты превратил в крошево вражеских пулеметчиков. Друзья Соколова довершили разгром огневой точки. Рота мгновенно узнала о гибели своего любимца. И когда командир скомандовал «в атаку», над волнующейся рожью послышались громкие возгласы молодых бойцов:
– За Михаила!
– Отомстим за Соколова!
– Комсомольцы, вперед!
Фашисты, засевшие в селе, мгновенно ощутили всесокрушающую силу этой атаки. Их окопы стали их могилой. Так комсомольцы стрелковой роты выполнили решение своего собрания, так отомстили они за гибель своего комсорга.
К вечеру село было очищено от гитлеровцев. А к ночи семь молодых бойцов роты лейтенанта Калмыкова подали заявление о приеме в комсомол. По-разному были написаны эти короткие заявления. Но в каждом из них неизменно упоминалось имя отважного комсорга, вписавшего бессмертную страницу в историю родной части.
…Через несколько дней на этом же участке фронта я беседовал с владимирской комсомолкой Верой Коротковой. На скромном посту начальника полевой аптеки эта девушка своей храбростью к тому времени заслужила уже две боевые награды. Но рассказывать о себе Вера наотрез отказалась.
– Вы лучше запишите про комсомолку-санитарку Надю Пырко, – сказала она. – На долю Нади чаще всего выпадает первая перевязка на самом поле боя. Недавно метрах в двадцати от нее разорвался снаряд. Осколки пролетели над ней. А она по всем правилам санитарии закончила перевязку и вынесла на себе раненого вместе с ручным пулеметом… А то еще такой случай с ней был. Приказали ей вывезти раненых в госпиталь. На крутом изгибе пути машину обстреляла замаскировавшаяся в лесу фашистская «кукушка». Надя знала, что по этой дороге вскоре пойдут новые машины с ранеными и решила уничтожить автоматчика. Услала машину вперед, а сама выследила «кукушку». Стреляет она по-снайперски, и после ее выстрела фашист свалился с дерева. Трофейный автомат Надя, ясное дело, захватила с собой…
Словом, как говорится, действовала по-комсомольски, – закончила Вера свой рассказ. И, мечтательно поглядев на небо, сама себя спросила: – Вот пройдет много, много лет – будут ли помнить, как сражались комсомольцы?
Помнят. И будут помнить. Нет числа подвигам комсомольцев-фронтовиков – и все они кровью сердца записаны в сознании нескольких поколений юношей и девушек, с гордостью носящих в петлице комсомольский значок. Пройдет много десятилетий, но память об этих подвигах во имя Родины не умрет. Она неизменно будет наполнять новыми животворными силами молодых строителей коммунизма, о которых на стройках, на целине, в дальних рейсах коротко и выразительно говорят:
– Действуют по-комсомольски!
Солодарь Ц.
Июнь 1961 г.
Ф. М-98. Оп. 3. Д. 69. Л. 38–44.