Мой длинный памятный день

22 июня 1941 г. сообщение по радио о начале войны. Вероломные налеты немецких самолетов на западной границе. Город Петрозаводск, мобилизация в ряды Красной Армии. Шли добровольцы, чтобы встать на защиту своего отечества. Все чаще встречались военные колонны в полной боевой готовности. Весь народ был в тревоге. Вид города изменился, все стекла окон были переклеены бумажками, вечером светомаскировка, темно, как будто бы город стал без людей. Меня 20 июля перевели в Прионежскую контору связи с. Ладва. Все чаще и чаще совершались налеты врага в глубь нашей страны. В Ладве был небольшой аэродром и стояла летная часть. Все чаще становились бомбежки. Враг занимал районы нашей советской Карелии. Мирное население и общественные организации эвакуировались на восток. В первую очередь уезжали с детьми. Но вот улетели и самолеты, опустел аэродром.

Осеннее утро 24 сентября 1941 г. В центре Ладвы слышны стрельба, гул самолетов. Это белофинны занимают территорию Ладвы. Народ, узнав об этом, все ушли по лесам. Только одна девушка, Тося Корнюшичева, сидела за коммутатором и честно несла свою трудовую вахту телефонистки. Четыре холодные осенние ночи проспали в лесу под сеном.

За эти дни мы ходили в село посмотреть, что там делается. Нас, полдесятка ребят, мне тогда было 15 лет, пошли в село. Подходим с опаской, немножко трусили, говорили шепотом. Что же нам первое бросилось в глаза? У одной из бань был поставлен миномет, о котором мы узнали позднее. Увидав его, мы начали спорить, кто скажет – пушка, кто – пулемет, кто – дальнобойное, и так точно не решили, что это за машина. За этим минометом сидели 5 финских солдат у разложенного костра. Они чего-то в ведрах варили. Один ощипывал курицу, другой чистил картофель. А трое сидели подальше, курили, что-то разговаривали не по-русски, хохотали и разводили руками. Мы смотрели на их форму, особенно на фуражки, сшитые не по-нашему, и все нам казалось чужим, далеким, неприветливым. На дороге вдоль речки стояло много танков, около них было очень много солдат, они тоже что-то галдели, нам показалось, что все пьяные. В огороде паслись выпряженные кони. Мы ушли в лес и рассказали своим.

На пятый день пришли в лес финские солдаты и стали сгонять всех в деревню, применяя оружие, кто сопротивлялся.

Так началась оккупационная жизнь.

Оккупанты установили свою власть, свои порядки. Они отняли от нас все возможное, запретили петь, танцевать, собираться группами и ходить по улице позже 7-ми час. вечера. За не выполнение угрожая расстрелом. Организаторов всего наказывали, сажали в «Будку», пороли розгами, 25 плетей, и морили по нескольку суток голодом. И все грозились расстрелом, иной меры наказания они не знали. Эти изверги проклятые грабили нашу Карелию, чем могли, они вывозили лес, наши трофеи, машины, хлеб. Они даже дошли до такой наглости, что снимали с живых и мертвых людей ценные вещи, как часы, браслеты и зубы. Грабили квартиры, на глазах хозяев забирали все вещи и отправляли в Финляндию.

Вот белофинны отправляли на работу, не считаясь с возрастом. Мне было 15 лет, нас, молодежь, отправили на лесозаготовки на ст. Ладва – Ветка. Нас заставляли работать по 10–12 часов в сутки на заготовке леса, кормили очень плохо, давали паек – 200 гр. сухих галет, а иногда и этого не было. В душе я ненавидела этих незваных гостей, и мне все хотелось делать им во вред, в ущерб ихним планам.

Да и я-то им пришлась не по нраву. На язык я была остра, меня здесь посчитали финны опасной и Оправили на Свирь, деревня Пидьма. Здесь тоже было много людей, был организован лагерь. Здесь принуждали строить дорогу на Гоморовичи. Непосильный труд, недоедание, неволя, издевательства злодейских фашистов – все это привело нас к упадку сил. Нас заставляли таскать из леса за 200 м от дороги бревна на своих плечах длиной 6 м толщиной 20 см. С плеч текла кровь, с ног тоже кровило, ноги все были исколоты, исцарапаны. От бессилия падали, но лежать или сидеть нельзя, того и гляди, что или изобьют или застрелят палачи. Я очень любила петь, и голос у меня был хороший. А петь на русском языке нам запрещали. Я выучила несколько песен на финском языке. И стала их петь. Пела их не потому, что мне они нравились, а потому, что обстановка требовала того. На работу мы ходим под конвоем, под оружием. Как только мы устаем работать, так я начинаю петь. А финны заслушаются и дают команду на отдых. И вот ради того, чтобы смогли отдохнуть 80 чел. рабочих, я и пела. Люди отдыхали, радовались, да и дорога это время не строилась. Мы старались вредить им и словом и делом. Кто чем мог. Хотя за все получали плетки. Через некоторое время меня перевели в Воронье. Здесь я работала в столовой, варила кофе для своих людей, но это длилось всего 10 дней.

В один прекрасный день финская Лотта притащила мне 12 странных тряпиц и заставила выстирать в чистом тазике, в котором мы мыли посуду. Я выстирала, а она заставляет их кипятить меня в той кастрюле, в которой я варила кофе. Я не могла это сделать, так как из этой кастрюли кушали наши, советские граждане. Так эта негодяйка Лотта нахлестала меня по лицу мокрыми тряпками и выгнала со столовой. Я только подумала: ну и Салтычиха же ты проклятая. На другой день меня перевели в деревню Плотичное, здесь я была всего 7 дней. И перевезли меня в Токари, где я стирала белье, которое привозили с фронта. Через 5 дней меня перевезли в Пай. Тут заставили очистить и вымыть карцеры, в которые согнали наших военнопленных солдат. И тут я не понравилась извергам. А язык у меня все везде свою работу проводил: агитировать финских солдат против ихних порядков. Но все это надо было очень осторожно, за малейшие замечания наказывали, не жалеючи. Бывало, что и мне попадало, но на живом все заживало. Через несколько дней меня как негодяйку отправили в Ладву в комендатуру, а из Ладвы в тот же день увезли в Яньгубу Шелтозерского района, где и постигла меня неудача.

Здесь нас принуждали работать на угольных разработках, пилить лес, дрова. Однажды утром, когда мы пошли на работу, я в лесу нашла пачку призывных листовок на финском и русском языке. Я их взяла и припрятала около себя. Вечером прочитали всем коллективом в выбранный момент. Это были наши родные, русские листовки. Но кто их сюда принес, я и до сих пор не знаю. На другой день я их раздала солдатам финской армии, они были шведы. Один поехал домой в отпуск и взял листовку с собой. В одно утро февраля месяца 1942 г. нас на работу прогнали голодных совсем. Нас было 8 человек девушек, все до 18-летнего возраста. Мы отказались работать и сидели в лесу. Пришел один финн, бригадир, и начал на нас палкой махать и гнать работать. Я не вытерпела и вступила с ним в пререкания. Разговор был такого рода. Он и я.

Он: Работать, сатана, русская девушка.

Я: Не будем работать, нас Маннергейм не кормит.

Он: А кто вас, Сталин кормит?

Я: Да, Сталин!

Он: Ты Сталина любишь?

Я: А ты Маннергейма и Гитлера любишь?

Он: Да, люблю.

Я: Я тоже люблю Сталина, он мой отец, а я его воспитанница.

Он: Сталина нет, повешен Сталин!

Я: Сталин жив и скоро придет к нам и даст нам хлеба, а мы будем работать.

Разговор перешел чуть не в драку, но он струсил, потому что нас было восемь, а он один в лесу и без оружия. Мы бросили совсем работу. Я построила девушек парами и повела в барак, где жили. Сама пошла впереди и запела песню о Сталине, девушки подхватили. Вечером меня забрали, под конвоем посадили в машину и увезли в с. Ладва. Здесь дали, как положено, 25 и под арест. Посадили меня в одиночную темную будку, в которой я просидела 15 дней, думала, что ослепну, но потом перевели с одним окошечком. За все время приходила ко мне к окошку один раз моя подружка Юля Чеснокова, но ее сразу же погнал прочь солдат с автоматом в руках. Я подумала, вот попала, птичка бесстрашная, но надеялась, что это ненадолго, освободит Советская Армия, и ждала ежедневно и ежечасно. Только бы все перенести и остаться живой. Через день меня под конвоем водили на следствие, где сначала спрашивали о партизанах, о коммунистах, о том, где взяла листовки, кто их дал мне. Каким путем они попали ко мне и зачем я их распространяла и т. д., в таком духе. У меня был один ответ: не знаю, не видела, не слышала. После допроса начиналась профилактика – избивали до потери сознания. Когда били до 7 плеток, я считала, а больше уже не могла и теряла сознание. Было и так, мне перед следствием за 2 дня не давали ни грамма есть. Потом допрашивают при накрытых столах. Но я и голодна была, но набирала такого терпения и силы воли и давала такой вид, как будто только что хорошо поела, и этим бандиты восхищались и называли меня каменной статуей. Следователь был по фамилии Карэиз Лаппалайнен. 2 месяца изверги издевались надо мной, я думала, или заколотят меня или заморят в голод. Меня уже заедали вши, и такой кошмар запомнился мне на всю жизнь. За 2 месяца я ни разу не умывалась. Запомнился мне тот день, привели меня на следствие, и в руках палачей я увидела свой альбом с фотографиями, я подумала: гады, наверное, у меня, где я жила все перешарили, перерыли, как свиньи.

Там были фотографии моих родителей, подруг, товарищей и особенно много было фото из моей детдомовской жизни. Перед каждой головой на фото финны наставили крестов. И я сказала следователю, зачем хороните живых людей, наставили крестов. А он ответил: «Так будут мертвыми». Мне стало жалко альбом, но отобрать его не было возможности. На этот раз они меня не били, а сказали, что завтра будет тебе суд, будут судить финский военный суд.

И вот меня ведут на суд два солдата с автоматами, как большого преступника, мне показалось дико, что 16-лет. девчонку и ведут таких два лба, да еще и с автоматами, и как-то отвратительно стало. Судили в школе, в которой я раньше училась. И мне вспомнились школьные годы, как было все хорошо и весело. А теперь эти гадины меня судят за то, что я русская и люблю свою отчизну. Когда я вошла в суд, то были поставлены столы, за ними сидели четыре военных и один церковник, наверное, был поп, в сторонке стоял переводчик. А у дверей стоял, опустив голову, мой односельчанин Задворный Ал. Ив., его тоже судили финны за то, что он купил сапоги у финских солдат.

Когда меня на суде спросили: «Комсомолка ли» – то я ответила, что нет, не комсомолка, но буду комсомолкой, когда подрасту. Меня осудили и вынесли решение и зачитали приговор суда. «За мелкий шпионаж и неподчинение военно-финских властей, финский военный суд приговорил Еськину Кл. Ив. с оговоркой за ее несовершеннолетие к 2-м годам и 1 месяцу тюремной каторги и 5 годам лишения прав. И последовал вопрос: «Понятно ли вам, гр. Еськина?» Я ответила, что все ясно и понятно. «Что вы нам скажете в последнем слове?» – «Я думаю и в дальнейшем говорить, если останусь жива, у меня не последнее слово. Но неужели вы так долго хотите топтать нашу советскую землю своими погаными сапогами?» И сразу подумала: ну все, сейчас застрелят. Но нет, не застрелили. Но памяти и за поганые сапоги и за советскую землю, за землю-то было не больно, но за поганые сапоги не могла терпеть. Потом посадили в легковую машину и увезли в г. Петрозаводск в тюрьму, которая полна была нашими патриотами, самолучшими советскими гражданами. Ну, наконец всю-то я вселенную проехала, а тут будет моя каторга, но нет. Через 5 дней меня увезли в каторжную тюрьму особого режима в деревню Киндасово Прядинского р-на. Куда сажали оккупанты особо опасных преступников, где я находилась по 24 июня 1944 г.

Вот мне хочется немножко рассказать о этой каторге. Режим там действительно был особый. Находилось в этой тюрьме около 300 человек. Мужчины и женщины разного возраста, от 16 до 60 лет. Условия жизни были нечеловеческие, размещены были по 10, 12 и 5 человек на 10 кв. м, спали на двухэтажных полках. Матрасы были – солома переплетена электропроводами, под голову ничего, и сверху тоже. Я жила вместе с девушками-комсомолками: Шура Антипина, Яна Киселева. Физа, Женя, была с нами и тетя Физа, фамилий их сейчас не помню. Была Валя, у которой родилась там девочка, фамилии тоже не помню, но если та девочка жива, то ей сейчас уже 18 лет. Были там и Катя Бабич, хорошо помню Егорову и Артемьеву, Ехричеву, Шелгачеву и мн. др., из мужчин, хорошо помню, был здоровый, лет 30, по национальности карел Ивари, молодых ребят-комсомольцев Гагарина и Фокина, которые совершили побег. Особенно запомнился Фокин, он после побега сидел в одиночной камере, его избивали сильно. Да, еще помню девушку Клаву Колмачеву, Сышева, который всех больше поймал мышей и съел, потому что голод заставлял все есть, окромя что не переваривается желудком. Кормили нас очень плохо: варили гнилую неочищенную картофель с гнилой колбасой, которая кишела червями. Другой раз и не поймешь, что сварено, то ли картошка в мундирах или черви с падалью, но мы все равно ели, так как и этого давали в норму, не досыта. Мы все сильно отощали и не в силах были некоторые носить свое собственное тело. Вместо хлеба давали галеты, в которых замечено 30 % бумаги, давали по 200 грамм, и то не всегда. Иногда варили конину, которой мы были рады, и баланду мучную хоть в рот лей. Работали по 10–12 ч в сутки. Ходили и работали всегда под конвоем, а спали еще и под замком. Работать заставляли: хоть можешь, хоть нет. Давали большие нормы, если не выполнишь, то лишали пайка, этой гнилой с червями жижи. Но мы между делились последней крошкой, не оставляли обиженных извергами. За малейший проступок избивали людей до потери сознания палками, плетями, прикладами. Палачами были сам нач. тюрьмы Тойвонен, его помощники Сихвонен Юсси и Ковала, были там и ихние женщины, распоряжались над нами, Анни и Мирья. Был там такой зверь, Хайконен Ковала, издевательски относился к нашим людям, избивал и натравливал свою собаку, а когда собака рвала человека и с него бежала кровь, то Ковала был доволен и хохотал. Тойванен и Хайконен, эти всегда ездили верхом на лошадях в седле и избивали людей плетьми, не слезая c лошади. Мы хотя и каторжники были, но старались им вредить, чем возможно было. Весной, я помню, мы сеяли морковь. Так старались сыпать семена, сколько могли, а не сколько положено, и скорей зарывали, чтоб нас не заметили. А когда пололи, то рвали все подряд, траву и овощи. Когда убирали картошку, так мы радовались, потому что ели там на поле сырую и этим самым утоляли голод и поддерживали себя. Но однажды приехал начальник и увидел, что один заключенный ест картофель. Так он, не слезая с седла, испорол плетью всех подряд. Копали мы ее только верхнюю, большую половину старались затоптать в землю, чтоб хоть нам осталась, не отправленная в Финляндию. Однажды приехал на поле Хайконен и увидел наверху земли картошину с пуговку, так закричал: «Я такой картошкой вас тысячу человек накормлю».

Но вот я истощала и не могла ходить, ихний врач не признавал никаких больных, гнал нас на работу. Я лежу, не могу подниматься, это от голода, я болезни не чувствовала, а истощала. Это было вначале, не то в феврале или в марте месяце 1944 г. На мое счастье, тогда из Финляндии была приехавшая какая-то комиссия по проверке тюрьмы. Я лежала. Ко мне подошла женщина и спросила: «Сколько тебе лет?» Я ответила: 17. «Что болит?..» Я ответила, что совершенно здорова, но нет сил держать свое тело, но там уже были, скорей всего, кости. И эта женщина приказала врачу Пороярви по 100 грамм молока ежедневно. Я не поверила ее этим словам. Так как за все, что происходило здесь, не верилось ее словам. И вот 10 дней я получала такое лекарство – 100 грамм молока. И через 15 дней меня гоняли на лесозаготовки. Вскоре мы услыхали, что приближаются наши части, Советской Армии, гонят паразитов туда, откуда они пришли. Мы ожидали своих освободителей ежедневно и ежечасно. 20 июня 1944 г. начальник тюрьмы отобрал всех финнов и карелов отдельно от русских. 24 июня нас ссадили в машину и увезли в г. Петрозаводск, во 2-й концентрационный лагерь. А сами уже вовсю удирают все поджигатели, рвут мосты, железную дорогу. Весь город Петрозаводск горит в пламени. Но вот и горит лесопильный завод в с. Соломенное, пламя которого видно в г. Петрозаводске. Я смотрела на эту жуткую картину и вспоминала все издевательства извергов, и столько было у меня ненависти к врагам. Не нахожу слов, чтобы выразить эту ненависть. 20 июня 1944 года, в день освобождения от ига рабства, от палачей, которые временно хозяйничали на нашей земле, наша Советская Армия, армия-освободительница открыла нам ворота в свободу, вырвала нас из звериных лап. И освободила нас навсегда. Сколько было радости, радостных слез. Что мы свободны, можем шагать куда хочется, никто не крикнет и не ударит. Два с половиной года мы ждали своих и дождались и уверились в своих надеждах и ожиданиях.

Первое время я ходила и все изредка оглядывалась назад, но там не было патруля финского с оружием. Ведь я свободна. И нахожусь в Союзе Советских Социалистических Республик. После освобождения я работала в г. Петрозаводске на восстановлении железнодорожных мостов. Здесь я встретила день 9 мая 1945 г., победы над фашизмом.

Вот какой длинный мой памятный день.

20 июня 1961 г.

Ф. М-98. Оп. 3. Д. 43. Л. 2–7 об.