Меня с ним познакомило радио
Многие из вас, друзья, не знают этих передач. Это передачи военных лет, хорошие, душевные. Благодаря им одни (родные) нашли друг друга, многие впервые познакомились и стали навсегда друзьями.
Пройдут годы, но никогда не забудется эта необыкновенная страница в своей жизни – переписка с майором Альбертом Федоровичем Степановым, старшиной Михаилом Стренко, Алексеем Волковинским… с которыми меня познакомило радио.
Об одном из них мне хочется рассказать особенно…
Шел 1944 год. Уже полгода не было письма от брата и на запрос из части – ни слова. Однажды (это было в середине июня) я услышала передачу из Москвы «Передаем письма на фронт». А что, если обратиться туда, может, Ваня услышит? И я в тот же день послала треугольник в адрес Московского радио. Письмо скоро передали по радио, я сама его слушала у репродуктора.
Может, через неделю я получила письмо не от брата, ко мне обращался майор Альберт Федорович Степанов. Альберт писал, что его очень взволновало мое письмо, и он решил поблагодарить. «Ваш брат Иван Федорович, а меня зовут Альберт Федорович. О себе писать много не буду. Вот уже полгода нахожусь на излечении в госпитале. Здоровье мое идет на улучшение. Конечно, скучаю. Сами знаете, больничная обстановка». А в конце: «Простите за навязчивость, ведь вот Вы ищете другого… А все-таки хотелось бы получить ответ. Пишите…» Что же ответить и надо ли вообще отвечать совсем не знакомому человеку?
Через дорогу жила гречанка тетя Нина, солидная такая и добродушная. Решила пойти посоветоваться. «Напиши, – сказала она, – обязательно, он бился за нас против фашистов».
И я написала. Несколько слов о себе, немного о нашей семье: сестре, брате, отце (матери уже не было: похоронили весной 1943). А еще попросила Альберта рассказать подробней о своей жизни, родных (если есть), друзьях…
Так началась наша заочная дружба. На второй раз Альберт прислал свою фотографию. Мы долго ее рассматривали. На нас глядел молодой майор с волнистой шевелюрой, лет 25–30. А лицо нерусское, скуластое. Где я видела такого? А-а, в кино. Салават Юлаев. Значит, он башкир.
– Симпатичный, – задумчиво протянула тетя Нина, – и пригожий.
Да, симпатичный. Но почему не пишет о себе все, как я? Почему? В мыслях я делала самые невероятные предположения: на ловеласа не похож, и по летам женатым должен быть…
К осени пришло письмо особенное. Альберт просил меня приехать к нему в Москву. Если я согласна – он немедленно вышлет пропуск…
– Что же будем делать? – обратилась я к сестре. – Я не могу из-за института. Да и вообще ехать девушке к незнакомому мужчине как-то неприлично…
– А может, отец согласится, он свободней (был временно на пенсии)? Но как ему это предложить?
Решили просто: пусть Альберт напишет сам папе.
Вскоре отец и Альберт стали друзьями. А однажды папа сказал нам:
– Через неделю еду в Москву к Альберту. Пропуск есть. Вот только с деньгами туговато. В один конец нашел, а обратно – хоть по шпалам…
– Папа, а может, что-нибудь продадим? – предложила я. – У меня есть белый шелковый маркизет на платье, помните тот, что дядя подарил перед войной?
– Но у тебя нет выходного платья.
– Ничего, обойдусь пока.
Отрез продали и папа уехал. Мы с нетерпением ожидали его возвращения: наконец-то все узнаем об Альберте.
Я, как сейчас, помню приезд отца. По его усталому лицу мы сразу заметили что-то неладное. Начал он рассказ о Москве, о фронтовых трудностях, но как-то вяло, неестественно, пряча в сторону глаза.
– А как же Альберт? – не выдержала я.
– Он очень хороший парень… – И голос дрогнул. – Но несчастный… Альберт… без ног.
– Б-боже! – Я в ужасе закрыла лицо. Так вот почему он боялся откровенного разговора.
– Но я его оттуда заберу, – это снова заговорил отец. – Вот вам от него письмо. Он переживает, что вы теперь от него отвернетесь. Завтра же ответьте, пусть успокоится.
«…Вот и конец всему, – писал Альберт – теперь вы узнали всю правду обо мне и, наверное, ужаснулись. Может, вы посчитали меня за труса, право же, не хватило мужества сразу открыться. Но нет, это не так. Просто мне страшно было от мысли, что могу потерять вашу семью, ваши чудесные письма…
Простите, иначе не мог…
Полинка! Отец обещает забрать меня из госпиталя, но последнее слово за вами. Напишите, только не жалейте, это унижает человека…»
«Дорогой Альберт, – писала я в ответ, – наше отношение к вам прежнее. Я счастлива, что мои письма приносили Вам радость, вселяли надежду на будущее. Не отчаивайтесь, все будет хорошо. Не Вы один сейчас такой. Война…
Приезжайте. Я тоже “за”. Правда, у нас нет своей квартиры (снимаем угол), но мы договорились с хозяйкой.
До скорой встречи в Донбассе».
Весной 1945 года отец привез Альберта. Вызвали и меня с института. Когда я вошла в дом, ко мне донеся веселый разговор с нашей комнаты. Больше всех слышно было голос Альберта. Он смеялся весело, беззаботно, как ребенок. Смех без причины – самый прекрасный в мире, так, кажется, сказал Тургенев. А я не знаю сама, отчего я забилась в угол на кухне и не могла двинуться с места.
– Полина, иди сюда, – позвала хозяйка.
– Я сейчас… – И меня почему-то всю бросило в дрожь. Перед глазами всплыла потрясающая картина в поезде: молодой парень с обрубками рук и слепой…
– Да заходи же, Полина, – настойчиво звал Альберт, – надо же знакомиться.
Я несмело переступила порог.
– Здравствуйте. – Мы подали друг другу руки.
– А знаете, Полина… – Альберт снова весело рассмеялся. – Я вашего отца не таким представлял, думал, что он с большой черной бородой, как тогда на картинах рисовали украинцев. А он приехал чисто выбритый, как все мужчины…
– А вы похожи на Салавата Юлаева. Серьезно. – Я тоже рассмеялась.
Так произошло личное знакомство с майором Степановым.
Это был обаятельный молодой человек, среднего роста, атлетического сложения, очень живой, с лукавинкой в искрящихся глазах. Такой, не задумываясь, пойдет в огонь и в воду. Ходил Альберт на протезах, с двумя палочками, ноги были ампутированы выше колен (культи не более 30–35 сантиметров). Другой бы, мне кажется, и на таких громоздких протезах не ступил бы ни шагу, но Альберт был хорошим физкультурником, и это очень помогло ему.
Я видела, как он шел первый раз в военкомат. Он был так возбужден, сияющий, что мы все загляделись, и форма военная очень шла. Идти по немощеной, ухабистой улице было тяжело, на лбу выступила испарина, он время от времени останавливался передохнуть. И снова шел, шел после стольких мучительных раздумий «жить или не жить» (после операции он в горячке хотел выброситься из окна). В военкомате да и вообще в нашем городке Альберта хороши приняли, оказали материальную помощь, дали квартиру.
Вскоре Альберт женился на красивой девушке, у них родился сын, говорят, очень похож на папу, с такой же копной кудрявых волос.
Весной 1946 года после окончания института я уехала на работу в одну из западных областей Украины. Через год или два (сейчас не припомню) сестра сообщила, что Альберт трагически погиб (попал в автомобильную катастрофу). Перед смертью он то и дело твердил «мои бедные девочки, бедные девочки». Где-то у него была семья. Но как случилось, что в самый критический момент своей жизни Альберт остался одинок, я до сих пор не знаю.
Прошли годы, страна залечила раны, нанесенные войной, на месте руин выросли новые города, заводы, школы. Но есть раны, которые зияют всю жизнь, – раны сердца, нанесенные утратой близких.
P.S. Если это будет интересно для ваших читателей, прошу подписать «Полина Т.», не указывая ничего больше. Простите за корявый слог, давно не писала по-русски.
Анисимова П.Ф.
г. Станислав.
19 июня 1961 г.
Ф. М-98. Оп. 3. Д. 2. Л. 66–68 об.