Все они доверялись мне и доверяются – и слава богу. Я никого из них не предал, не продал, всем лишь помогал, понятно, по силе и возможности. Собственно, помощь моя никому и не нужна, да и что я могу? А вот приткнуться осовелому, остановиться бегущему, связаться навеки разрозненным – это через меня. Именно в моем омутке на перепутье двадцати лет и оседали на первый погляд отжившие осенние листья. «Зеленая тетрадь» Ростова – это тоже из «осевшего».

И вот что еще замечено: все мы в чьих-то руках – Петрушки. Мы не можем проявить свою волю, сделать свой выбор, мы – повязанные Петрушки, мы – в оккупации, и оккупационный режим предлагает или навязывает нам политическую игру. И выбора нет. Если ты не принимаешь игру, тебя разоблачают, потому что игра выдается за правду. Одна из таких игр – диссидентство.

Вся история Ростова – это ведь дорога в целую жизнь, вхождение в игру. И постоянно он выворачивался или вываливался из навязанной и общепринятой игры. Объявлялось: играем в общенародное государство, а Ростов с негодованием огрызался: какое общенародное государство – о6щенародное рабство! И так на каждом шагу. И все-таки в конце концов и он включился в эту самую навязываемую игру. А ведь опыт говорит: правильнее было бы – с первых шагов создавать хотя бы видимость участия в общей или общественной игре. А как иначе при оккупационном режиме? Сегодня нельзя или только играть, или только созидать личное или общественное. Сегодня можно лишь играя созидать, а затем открывать содеянное – ставить врага перед фактом. Только так я и осилил семью. Ведь у меня действительно семья, а это при оккупационном режиме – подвиг, хотя именно этого подавляющее большинство и не понимает.

А с другой стороны – не надо выискивать врага; нельзя впадать в уныние и обозначать виноватых в жизненной неразберихе; нельзя ныть и бесконечно жаловаться; необходимо жить полноценно в любых условиях, готовиться к главному – к исходу в мир иной. Личное бессмертие – вот наша утрата.

Да, мы под игом, но все проще, нежели представляется в беде или унынии: нельзя отказываться от веры, от языка и от земли – и все будет одолено. Мы отказались, мы – еле держимся.