1

В первый свой рабочий день Алексей должен был знакомиться с производством, изучать меры безопасности, вникать в суть своей временной деятельности. Временной потому, что сразу на военный завод, где работал Витька, его не взяли. Оказывается, туда одних паспортных данных мало. Предстояла тщательная проверка, так сказал ему кадровик, у которого заполнял большую анкету и подробнейшую автобиографию.

– Пока суть да дело, – посоветовал Илья Петрович, – устраивайся грузчиком на заводскую складскую базу, там особой проверки не надо.

Виктор поддержал предложение и свел его с бригадиром грузчиков. Насколько Виктор был выше и шире в плечах Алексея, настолько возвышался над ними бригадир.

– Юра, – представился он, – технику знаешь? – сразу спросил, окинув взглядом худощавую фигуру новичка и, не дожидаясь ответа, сказал:

– Будешь работать на электрокаре, а то наш водитель приболел.

– Что с ним? – беспокоясь больше за Алексея, чем за грузчика, спросил Виктор.

– Да так, у него обострилась наша профессиональная болезнь.

– Га-га-га, – загоготали грузчики, поддерживая юмор бригадира.

– Не понял, – удивленно уставившись на бригадира, начал сердиться Виктор. – Я серьезно спрашиваю.

– В лечебно-трудовой профилакторий его отправили на год, – сказал, посерьезнев, бригадир, – так что принимай механизм. – Он показал на видневшуюся в тупике тележку-подъемник на аккумуляторном ходу, – правда, техника что-то тоже «приболела» последнее время, так что покумекай с ней по-свойски, может быть, поймете друг друга.

Алексей пошел в ангар, а бригада, лишенная техники, направилась в полном составе в вагончик. Вскоре послышался равномерный перестук костяшек домино. Рабочий день начался.

Алексей нашел схему устройства электрокара. И стал разбираться в ней.

Пока он возился со своей горе-техникой, к нему несколько раз подходил бригадир в сопровождении разных озабоченных одной задачей людей – как бы побыстрее погрузить или разгрузить. Бригадир на все их требования разводил руками, мол, раз техника не работает, что поделаешь?

Удостоверившись в правоте слов бригадира, озабоченные люди уходили, кроя матом всех и вся. Прокопавшись до вечера, он нашел неисправность и опробовал машину в деле, правда, его триумфа никто не увидел. Люди слиняли с базы еще до конца рабочего дня.

На следующий день, когда Юра дал от ворот поворот очередному снабженцу, прибывшему с партией груза, Алексей возразил:

– Кар исправен, работает, как часы. Бригадир с презрением посмотрел на Алексея.

Всем пришлось изрядно попотеть, пока была разгружена машина с грузом особо точной аппаратуры.

Обедали молча. Устали изрядно все. Когда бригада отдыхала, бригадир отозвал Алексея в сторонку и строго сказал:

– Ты вот что, парень, очень-то не перетруждай себя, вижу, хиленький ты, так отдыхать тебе больше надо, да и нам это не повредит. Ведь тебе за что платят?

– За работу, конечно, – искренне сказал Алексей.

– Ну и дурак ты, если так думаешь. А деньги тебе платят за то, что ты в восемь часов пришел, а в пять ушел. Восемь часов прошло – получай, рабочий человек, честно заработанные деньги. Вот так-то… – Он хотел, видимо, развить свою теорию дальше, но перерыв кончился, а во дворе стояли под разгрузку еще две машины.

– Работай, как все, будешь ерепениться, стахановца из себя строить – рога пообломаем, – сказал в заключение он и стукнул по плечу так, что Алексей вылетел из вагончика.

Вдогонку ему послышалось уже знакомое издевательское: «Га-га-га…»

Пили, ели и гоготали грузчики с удовольствием, этого у них не отнимешь.

Проработав весь день, Алексей чувствовал усталость и в то же время большое удовольствие от работы. В бригаде все уходили с работы злыми, во время работы постоянно кто-то из грузчиков то и дело шпынял Алексея.

На другой день кар не работал. Алексей до обеда искал неисправность, а когда нашел, то от злости закусил до крови губу. Кто-то перерезал провод от батарей к электромотору и искусно обрыв замаскировал. Он понял, что повторного удачного ремонта бригада ему не простит, и решил на рожон не лезть. Плетью обуха не перешибешь, вспомнил не раз слышанную поговорку.

Жаловаться начальству не собирался, Виктору об этом тоже говорить не стал, у того и своих забот хватало: работа, институт, работа, институт – даже дома его редко видели. Между прочим, он и Алексея агитировал поступить на вечерний факультет в его же институт. Отговорился тогда: мол, семья, ребенок – кормить надо.

Друг понял и оставил его в покое.

А дальше жизнь в трудовом коллективе пошла по течению. Работа с прохладцей – домино, карты, в конце дня проигравшие бежали в магазин за бутылкой и, только опустошив ее до дна, расходились по домам.

Сашенька уже не раз и не два чувствовала запашок, который Алексей приносил с работы, но виду не подавала. Глаза ее тускнели, слова становились скупее, движения настороженнее. Алексей видел, все понимал, но помалкивал, оправдывая себя, ну что, мол, тут такого, если опрокинет рюмашку-другую? Раньше, бывало, за один присест бутылку водки оприходывал, и ничего – жив.

Однажды, когда пришел с работы в очередной раз навеселе, застал Сашеньку за странным занятием: жена перелицовывала свое старенькое пальтишко. Удивился, раздраженно попросил объяснения. Ну как же, озабоченно и смиренно стала выговаривать ему, мол, осень на дворе, не за горами и зимние холода, а теплая одежда поистрепалась, вылиняла от времени… Понял упрек, вырвал из рук старую одежонку, заверил:

– Через неделю получу кучу денег и куплю тебе новое пальто, и на сапоги, может, хватит…

Сашенькину радость не омрачил даже сивушный запах.

– Все! Баста! Больше пить не буду, – твердо пообещал Алексей и как отрезал. Держался целую неделю.

В пятницу к вечеру на площадку привезли зарплату.

– Ну что, рабочий класс? Первую зарплату получил? – похлопывая по спине Алексея, весело сказал бригадир, когда тот пересчитывал деньги.

– Да вот, – смущаясь и прикидывая в уме, хватит ли на обещанные жене покупки, буркнул Алексей и спрятал во внутренний карман деньги.

– Первую получку принято обмывать, – пояснил Юра, неодобрительно глянув на поспешное движение, с каким Алексей спрятал купюры, – а то не будут водиться деньги-то…

– Надо обмыть! – единогласно поддержала бригада. И он сдался.

Всем гуртом отправились в ближайшую пивнушку, благо что была рядом, в уютной пойме высохшей речушки, в окружении плакучих ив и неплодоносящего лоха.

Пили долго и много. Помнит, что кого-то отряжали в магазин за более крепким напитком, и он отсчитывал из своей стопки требуемую сумму. Потом пиво мешали с водкой и пили, уже не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Он не помнил, сколько тогда ушло денег на обмывание, но когда расходились, нащупал в кармане еще три четвертака. А дальше провал…

Когда выпроваживали его из вытрезвителя, он потребовал вернуть не только деньги, но и часы.

Ему стали выбивать остатки памяти профессиональными приемами, заставляя искать пятый угол.

Летая по кругу от одного кулака к другому, он горестно думал, что так и не купил Сашеньке пальто. Видимо, поэтому и не чувствовал ни боли, ни крови на губах.

«Я уже не куплю ни пальто, ни сапог», – саднила душу единственная, но убойная мысль.

Потом было объяснение с женой. Молчаливое. Она не мигая смотрела на его опухшую физиономию, и из ее милых, милосердных глаз выкатывались огромные слезины и сползали вниз, оставляя следы на бледных подрагивающих щеках.

Но она не могла не простить, ведь так любила его.

Сколько времени прошло с тех пор, а Алексей так и не мог забыть ее всепрощающего взгляда и горечи несбывшихся надежд.

На профсоюзном собрании с особым пафосом выступил Юра.

– Товарищи, – сказал он, – до каких пор мы будем терпеть бытовое пьянство нашего товарища по бригаде? Мы все как один клеймим позором зеленого змия, который нет-нет да и прокрадывается в души отдельных слабовольных личностей. Но принимая во внимание, что у Алексея это первое попадание в медвытрезвитель, предлагаю перенести ему отпуск на зимнее время, лишить премии и передвинуть в очереди на квартиру на десять человек назад. Вот.

Алексей долго не мог понять, про какой отпуск и квартиру говорит бригадир.

– А это для формы, так принято издавна, – вполне серьезно пояснил тот.

Так, не став в очередь на квартиру, Алексей уже был отодвинут назад на десять человек.

«Что только ни придумают для унижения личности государственные чиновники», – думал Алексей, покидая собрание.

2

Больше двух месяцев ждал Алексей вызова. Уже начал нервничать. Обычно рабочим, которые устраивались на военный завод, приходилось ждать проверки недели две-три, редко месяц, а тут два с лишним.

«Враг я, что ли, какой, – думал Алексей, – что так тщательно проверяют? За границу, в Афганистан, небось без задержки спихнули».

Нагнетала душевную непогодь и обстановка в бригаде. Алексей наотрез отказался бражничать с грузчиками, и бригадир при любом удобном случае сплавлял его на работы за пределами базы. Там приходилось трудиться за двоих, вручную грузить и разгружать машины да еще оформлять документы в роли снабженца. Иногда он приходил домой уставший до такой степени, что не раздеваясь бросался на кровать и спал, как убитый, до утра.

От интенсивного тяжелого труда постоянно ныла поясница, давали знать о себе раны. Алексей иногда ловил себя на том, что временами в глазах плясали круги, появлялось головокружение. В госпитале предупреждали, что тяжелый ручной труд для него противопоказан.

– Противопоказан, – скрежетал зубами он, – а кто семью кормить будет? Только на себя одна надежда».

Иногда Алексей корил себя за необдуманный поступок, за то, что отказался от инвалидности, от пенсии, а теперь спохватился. Ну и что этим доказал? Разве он от этого стал здоровее и крепче?

С этими своими черными мыслями шел к своей Сашеньке, предвидя озабоченность в ее глазах и боль сопереживания.

«Прямо как у Шекспира», – подумал Алексей: «Она меня за муки полюбила, А я её – за состраданье к ним… Все-таки это счастье, что я повстречал Сашеньку на своем пути», – блаженно думал он.

Если бы Алексея спросили, кто она сейчас для него, наверное, сразу бы и не ответил. Для него Сашенька была своего рода Шивой, многоликим божеством с лицом матери, сестры, понятливого друга, прекрасной любовницы. Он просто не мог представить свою жизнь без такой земной и в то же время такой величественной в своей любви, всепрощающей богини.

Наверное, поэтому радостной вести о том, что вызов на завод наконец-то пришел, больше всего обрадовалась Сашенька.

На следующий день он был уже на заводе, заново переписал анкету и автобиографию, заявление. После этого инженер по технике безопасности прочитал для него и других новичков лекцию о том, что опасно для жизни хвататься за оголенные провода, а особенно спасать людей, которые находятся под напряжением.

К этому Алексей не привык, ведь война его научила другому: что бы ни случилось, а товарища спасай, и поэтому остальной инструктаж прошел мимо его ушей. В мыслях он был уже в секретном заводском цехе.

«Интересно, что там делают? – думал он, рассматривая тусклые плакаты, на которых недисциплинированных работников обязательно ждала или ванна с кислотой, лишение руки или, как минимум, пальца, – может быть, спросить? Ладно, потерплю немного», – подумал он, ставя свою фамильную закорючку в ведомость славно потрудившегося инженера. Алексей уже собрался идти работать, когда в дверях комнаты появился высокий широкоплечий человек в форме с красными петлицами на кителе и молоткастыми эмблемами.

– Я буду проводить с вами инструктаж по пожарной безопасности, – объявил капитан и, по привычке развалившись на стуле, начал монотонно читать инструкцию. Алексей снова уставился на недосмотренные плакаты, думая о своем. Внезапно наступила тишина. Алексей перевел глаза на пожарника и чуть не вскрикнул от удивления. Толстое рябое лицо капитана выражало неописуемое блаженство – он под свое бормотание заснул.

Но, видно, у пожарника чувство долга пересилило истому. Он медленно раскрыл глаза, почмокал полными губами и, уткнувшись в инструкцию, забубнил дальше.

До самого обеда продолжалось знакомство Алексея с различными инструкциями, наставлениями, запрещениями, предостережениями, заявлениями, изменениями и дополнениями.

«Да, солидная контора, – удивлялся Алексей, – столько бумаг, столько бумаг. Наверное, здесь ползавода только этим и занимается», – усмехался про себя он.

Только к концу рабочего дня в сопровождении начальника цеха они вошли в святая святых военного завода – спецотдел. Огромный номерной замок, сигнализация, завывшая, как только они вошли в просторную комнату, все это непроизвольно вызывало страх. А развешанные по комнате плакаты «Болтун – находка для шпиона», «Будь бдителен – враг не спит» и некоторые другие, которые из-за их секретности просто невозможно огласить, удваивали, утраивали чувство тревоги. У Алексея, повидавшего, можно сказать, все на своем коротком веку, затряслись поджилки.

Из окошечка высунулся клерк со строгим, неподвижным, как маска, худым лицом. Он опалил взглядом своих пронзительных чекистских глаз тщедушную фигуру нового поденщика и строго сказал:

– Вы принимали присягу в армии?

– Так точно! – по-военному отрапортовал Алексей. Ему даже почему-то захотелось стать по стойке «смирно», опустив руки по швам, но не успел, потому что клерк подал ему листок:

– Вот вам новая присяга.

После непродолжительной паузы торжественно добавил:

– Это заводская присяга. Ты должен подписать и исполнять так же, как военную присягу.

В момент, когда Алексей, бегло прочитав содержание документа, ставил свой автограф, по заводскому радио грянул задорный туш «Сегодня мы не на параде…».

«Как это символично», – скептически подумал Алексей, постепенно приходя в себя.

Основное, что уяснил он из подписанной бумаги, – запрещения:

– общаться с иностранцами;

– разговаривать с посторонними об ассортименте про изводимой на заводе продукции;

– называть завод полным именем;

– выезжать в зарубежные поездки без разрешения администрации.

И в заключение – кара за невыполнение ведомственной присяги. Сколько-то лет лишения свободы.

«Хорошо, что не презрение трудящихся и расстрел», – скептически усмехнулся про себя Алексей, передавая бумагу в окошечко.

Он думал, что спецпроцедура уже закончилась, но нет, из другой комнатушки вышел еще один клерк, в пиджаке с карманами и широком цветастом галстуке. Он лучезарно улыбнулся, показав все свои прекрасно сохранившиеся зубы, и изрек:

– Вот продукция, которую выпускает наш опытно-механический завод. – Привычным жестом он указал на невзрачную витрину, где размещались заводские поделки: термос, соковыжималка, ножницы, чайные ситечки и еще какая-то невзрачная мелочь.

– Если будут пытать, об этой продукции можешь рассказать, она не совсем секретна, – пошутил клерк в цветастом галстуке и рассмеялся так, что седой хохолок над его бесцветными глазами запрыгал из стороны в сторону, открывая обширную лысину.

– Теперь в заводскую милицию, – сказал начальник цеха и торопливо направился по лестнице вверх.

Там их уже ждали стройные парни в потрепанных гражданских костюмах.

– Приводы в милицию были? – с ходу набросился на него самый молодой из них.

– Да нет, не успел еще, – не задумываясь выпалил Алексей.

– Не вздумай что-нибудь унести с завода. – Милиционер раскрыл уголовный кодекс и начал стращать.

Алексей смотрел на собравшихся в комнате людей и думал, что за день так ничего и не произвел. С одной стороны, это хорошо – деньги ведь идут. Но если так начинают работать все, то это уже должно быть невыгодно заводу. Сегодня десять человек целый день не работали, а в году 365 дней…

– Вы поняли, что вас ждет? – оторвал Алексея от дум милиционер.

– Понял.

– Распишитесь.

Алексей расписался.

Выйдя за дверь, начальник цеха сказал:

– До завтра. – И торопливо зашагал по гулкому коридору куда-то по своим делам.

Из комнаты вышел милиционер, который его экзаменовал, и, зажав в угол коридора, торопливо заговорил:

– Ты хороший парень, если надо, я тебе с хорошей работенкой помогу, но и ты мне помоги. В вашем цехе постоянно расхищаются материальные ценности на десятки тысяч рублей в год. Если ты поможешь мне поймать кого-нибудь из расхитителей, получишь награду. Ну что, по рукам?

– Нет, – твердо сказал Алексей, – стукачом никогда не был и не буду.

Молодой милиционер в штатском покраснел от обиды, видимо, это была первая его неудача, когда вербовка сорвалось.

– Ну, ты еще пожалеешь, что отказался, – прошипел он.

Схватив Алексея за локоть, потащил за собой. Отпустил только на проходной, где, прежде чем выпустить новичка, его одежду тщательно обследовали с помощью черного приборчика. Так приказал милиционер. А охранники знают, что милиция дело свое знает туго.

3

На следующий день, как и договорились, Алексей встретил Виктора у проходной, и они вместе вступили на заводскую территорию.

Алексей и не представлял себе, что завод может быть таким огромным.

– Там твой цех, – сказал Виктор, указывая на возвышающуюся в сотне метров от них громаду еще одного заводского корпуса.

– Ну и размах тут у вас! – с восторгом отозвался Алексей.

– Это самый крупный завод на Дальнем Востоке. Таких заводов не больше десятка по всей стране, – с нескрываемой гордостью сказал Виктор, – вон еще сколько недостроенных цехов, – показал он вдаль.

– Ну и громадина, – еще раз восхитился Алексей, – почти что целый город в городе!

– После обеда, если хочешь, я тебе покажу всю панораму завода вон из той многоэтажки. – Виктор указал на белую башню административного здания, горделиво возвышающуюся над окрестностями.

– Конечно, елки-моталки!

– Пропуск! – вернул их на землю окрик очередного охранника в синей фуражке с зеленым околышем.

Алексей в третий раз показал свой пропуск. Мужчина долго сличал его физиономию с фотографией и, только убедившись, что это одно лицо, буркнул, словно делая огромное одолжение:

– Проходи.

На пропуск Виктора он даже не взглянул, тот уже, наверное, примелькался.

Проплутав по цехам еще минут десять, они наконец подошли к возвышающейся над полом конторке, сплошь прозрачной, за стеклянными стенами которой, по всей видимости, шло производственное совещание.

Алексей сразу узнал начальника цеха, который водил его накануне по кабинетам. Тот, размахивая руками, словно заправский оратор, что-то говорил собравшимся.

– Пятиминутка идет, – удрученно сказал Виктор.

– Теперь не раньше чем через полчаса закончится. – Он посмотрел на часы и удивленно присвистнул: – Ну мы с тобой и подзадержались. Меня, наверное, уже ищут.

Поймав растерянный взгляд Алексея, добавил:

– А ладно, черт с ним, с начальством, скажу, что взял на сегодня комсомольский день. Мне как секретарю цехового бюро положено раз в неделю комсомольским хозяйством заниматься. Пошли, я тебе что-то покажу. Этот корпус только недавно сдали, еще не все оборудование на своих местах, но все же общая картина ясна. Через полгода здесь в полную силу заработает механическое производство. К этому времени ты подучишься в бригаде сборщиков и сможешь спокойно переходить на комсомольскую работу, я тебе помогу. Зачислят тебя, как меня, мастером несуществующего участка, будешь хорошие деньги загребать, а заодно и комсомольской деятельностью займешься. Так что, брат, учись жить у меня.

Пока гуляли, на их пути то и дело попадались целые горы нераспакованных ящиков с различным оборудованием. Начиная от маленьких коробок и кончая громадинами величиной с КамАЗ. Алексей рассматривал все эти залежи полезных, нужных производству механизмов и недоумевал. Как же так, корпус сдали, а оборудование еще даже не установлено, оно же быстро устареет, в негодность придет?

– Слушай, Витька, а почему ты не расскажешь своему комсомольскому начальнику о том, что здесь творится, ведь все эти станки и механизмы должны работать, а они ржавеют, стареют, наконец.

– Устаревают! Скажешь же, да они, когда завод еще в проекте был, свой век отжили. Посмотри на ярлыки.

Алексей подошел к одному ящику, к другому, третьему, везде стояли даты пятидесятилетней давности.

– Вот дают, – только и смог сказать, – это же настоящее вредительство.

– Ну, ты перегнул. Какое же это вредительство? У нас все делается по плану. Сначала проектируется завод под то оборудование, которое имеется в момент создания проектной документации, потом в результате долгостроя сроки ввода производственных мощностей отодвигаются чуть ли не на пятилетку, а потом мы приходим к тому, что имеем. Если сейчас ставить новое оборудование, то легче будет развалить этот корпус и на его месте построить другой. Но на это никто не пойдет. Проще сдать цеха, получить премию, а потом заняться недоделками, а это уже система. А моя задача как комсомольского руководителя нашу социалистическую систему всячески поддерживать, а не критиковать. Критиковать я могу лишь недисциплинированных комсомольцев, всяких там прогульщиков, бракоделов, лентяев, любителей выпить и морально разлагаться.

– Ты, я смотрю, поднаторел в комсомольском деле, – удивленно сказал Алексей, – раньше молчуном был, слова не вытянешь.

– Ничего, я посмотрю, что ты скажешь через месяц-два, когда руки будет сводить от усталости, ты думаешь, работа слесаря-сборщика – это сахар?

– Да ничего я не думаю и, честно признаться, завидую тебе.

– Вот так-то лучше. Ну, пошли, совещание, наверное, уже закончилось.

Из «аквариума» начальника цеха уже выходили озабоченные люди, о чем-то громко переговариваясь.

– Александр Сергеевич, постойте, разговор к вам есть! – крикнул Виктор вдогонку кому-то из них.

На зов откликнулся выше среднего роста, полноватый, даже, можно сказать, толстый мужчина лет сорока пяти – пятидесяти, с небольшой залысиной.

– А-а, Виктор, – бесцветным голосом сказал он. – Что там у тебя? Снова комсорга на свою комсомольскую учебу будешь просить? Не дам, и не уговаривай. У нас план горит, людей не хватает, а ты со своей учебой пристаешь.

– Да нет, Александр Сергеевич, тут дело другое. – Виктор подтолкнул Алексея вперед. – Это друг мой, Алексей Переверзев. В Афганистане воевал, вместе с ним в госпитале лежали. Отличный парень. Не пьет, не курит, хороший семьянин, активный комсомолец. Возьмите его к себе в бригаду.

– Что ты мне его нахваливаешь, не в партию ведь рекомендуешь, это там активисты и моралисты нужны, а мне в бригаде трудяга нужен, чтобы на него положиться можно было, всякие там болтуны и шаркуны мне не нужны. Хочешь много работать и хорошо получать? – обратился бригадир к Алексею.

– За этим и пришел на завод.

– Ну, тогда мы с тобой договоримся, и посредников нам в этом деле не нужно. А комсорга я тебе не дам, и не проси.

– Хорошо, хорошо, – торопливо согласился Виктор, – я попрошу перенести занятия на начало следующего месяца, когда работы будет поменьше.

Попрощавшись с Виктором, он, не дожидаясь Алексея, пошел к себе. Алексей, кивнув на прощание другу, поспешил за бригадиром.

– Значит, так, – подождав, пока тот поравняется с ним, предупредил бригадир. – Первый месяц будешь учеником, а потом видно будет. Бригада небольшая, но каждый работает за двоих, иногда приходится оставаться после смены. Это тебя устроит?

– Конечно, лишь бы заработать побольше.

До участка, где трудилась бригада слесарей-сборщиков, пришлось добираться по крутой металлической лестнице почти под самую крышу. В двух небольших комнатах было тесно от различных станков и приспособлений. Через успевшие прокоптиться стекла еле-еле проникал солнечный свет. Несмотря на то, что во дворе стоял день, под потолком ярко, до рези в глазах, пылали мощные светильники.

Алексей не сразу разглядел копошащихся у станков рабочих. Один, укутавшись с головой в серый от грязи платок так, что были видны только стеклышки защитных очков, обрабатывал на бешено вращающемся круге наждака какую-то цилиндрическую из белого металла деталь снаружи. Другой, в таком же наряде, за соседним станком обрабатывал, по всей видимости, ручки, третий обрабатывал полый цилиндр изнутри. В комнате стоял такой грохот, что Алексей в первый момент думал, что оглохнет, даже уши руками прикрыл, но, увидев, как губы бригадира сложились в насмешливую улыбку, больше к ушам не прикасался. Глубоко вздохнул и закашлялся, казалось, что внутрь его проникла наждачная бумага, столько вокруг было мельчайших частичек корундовой пыли. Видя такое дело, бригадир схватил Алексея за локоть и с силой повлек за собой в коридор. Воздух там был намного чище, чем в комнате, где обрабатывали детали, но в нос ударил стойкий запах жженой земли и какого-то газа.

– Что это? – зажав нос пальцами, промычал Алексей.

– Это из литейного цеха дух идет, – объяснил бригадир, насмешливо глядя на нового работника, – ничего, привыкнешь! Первые десять лет трудно, а потом ничего, – пошутил он, – пошли познакомлю тебя с женским коллективом бригады.

Они прошли по коридору шагов десять. Остановились у плотно прикрытой боковой двери, откуда в полумрак коридора падали несколько полосок яркого света.

Бригадир с шумом распахнул дверь и с порога гаркнул, перепугав двух девиц, сидящих у сверлильных станков:

– Ну, бабоньки, я вам нового хахаля привел. Прошу любить и жаловать.

Почерневшие от вездесущей пыли лица женщин, только что монотонно и равнодушно проделывавших свою работу, засветились любопытством. В глазах запрыгали огоньки.

– А мы не прочь поближе с ним познакомиться, – откликнулась полненькая, бойкая, приятная на вид женщина, – Даша, – протянула она свою крепкую полную руку, – извиняемся, сполоснуться не успели, – заметив, что Алексей не сразу протянул свою, съязвила она.

– Алексей, – виновато улыбаясь, сказал он.

– Это наша душа – Дашутка, палец ей в рот не клади, откусит. И не только палец, – пошутил бригадир, громко гогоча.

Женщина слегка покраснела.

– Ух, бесстыдник, глаза б мои тебя не видели. – Она повернулась и, обиженно опустив плечи, села на свой стул.

Бригадир подошел к Даше и легонько прошелся рукой по ее пухленьким бедрам. Женщина подскочила, как ошпаренная, чуть не испепелив своим взглядом бригадира.

– Ну что ты, что ты? – обиженно пробурчал тот. – Раньше что-то за такие дела на меня не кидалась, – примирительно начал он, но, уловив предупреждающий взгляд, замолчал.

– А это Клавдия, женщина серьезная, она не то что Даша, шуток не понимает.

На этом знакомство закончилось.

– Перекур, – сказал бригадир.

Вскоре вся бригада как ни в чем не бывало сидела за столом в «девичьей» комнате и задорно забивала козла. Больше всех спорила Клавдия, когда костяшки домино не ложились так, как ей хотелось, травя сальные анекдоты, пошлые остроты.

Алексею дико было все это слышать в компании женщин, тем более на таком солидном предприятии.

Люди, обыкновенные рабочие люди, а не символы, за которых их многие десятилетия держали, просто отдыхали после костоломного, изнурительного, монотонного ручного труда. Отдыхали так, как с детства привыкли отдыхать, тут уж не до культуры речи и действий, некогда даже к мизеру культуры подступиться. Не тянет почему-то рабочего человека после смены ни в кино, ни, тем более, в театр или в библиотеку. Телу нужен отдых, простейшее восполнение физических сил, чтобы назавтра снова отдать их молоху всеобщего и равного труда. Чтобы как-то забыться, уйти от монотонной повседневности, в рабочие семьи несут из ближайшего магазина новую (а по сути дела, давно забытую старую) культуру – пьянство. Это доступно, дешево и сердито. Собирается постоянная компания людей, которые уже не раз, слюнявя один другого, признавались друг другу в любви и дружбе. В своей компании они не стесняются говорить то, что думают, делать то, что хотят, пить сколько влезет. Это их мир, и они не хотят менять его ни на какой другой. А раз работа – тоже их круг, значит, бригада в конце концов становится единой спитой, монолитной компанией, которую официально именуют трудовым коллективом. Вот в такой трудовой коллектив и попал Алексей. Он был не из их круга и потому еще долго удивлялся, негодовал в душе порядкам, которые там существовали.

4

Рабочий день Алексея на заводе с концом смены обычно не заканчивался, бригада, для того чтобы выполнить план и, соответственно, получить премию, прихватывала еще часа три-четыре.

Алексея сразу поставили на сборку изделий, но, когда он по неопытности испортил несколько соковыжималок, бригадир, отчитав его как следует, поставил на упаковку. Виктор, узнав об этом, выматерился в адрес бригадира.

– Вот скотина. Ты же на упаковке ничего не заработаешь. Пошли, я его на место поставлю, раскомандовался больно.

– Не надо, Витя. Ведь мне с бригадой работать, а не тебе.

– Ну ладно, – согласился тот, – доработаешь месяц, там видно будет. Я узнал, что бригаду со следующего месяца переводят на производство новой продукции – ножниц. Там, особенно на сборке, ничего сложного нет, главное, приловчиться и клепай себе. Раньше, насколько я знаю, на сборке ножниц зашибали неплохо.

– Дай-то бог, – задумчиво сказал Алексей. Новость его обрадовала, он уже стал сомневаться, сможет ли научиться довольно сложным операциям по обработке деталей соковыжималки, да и не мог он до сих пор привыкнуть к гулу и пылище.

Намантулившись на упаковке, Алексей почти в дремотном состоянии возвращался домой, на скорую руку перекусив, шел во двор колоть дрова. Приближалась зима, а в поленнице дров-то было всего ничего.

После этого, раздевшись, валился в кровать и, не обращая внимания на ласки Сашеньки, быстро засыпал. Он уже стал забывать, какая его жена при дневном свете. Даже по субботам приходилось вкалывать не покладая рук. В воскресенье отсыпался за всю трудовую неделю.

Однажды, где-то уже в конце ноября, Алексей, присмотревшись внимательнее к Александре, сделал внезапное для себя открытие. Жена сильно изменилась. Пополнела, на лице появились чуть заметные пятна, да и к нему она стала относиться как-то необычно холодно. Нет, она не кричала на него за какие-нибудь оплошности или его невнимание к ней, просто стала строже относиться к нему, к себе не подпускала, на ласки не отвечала.

«Это, наверное, все из-за того, что я дома мало бываю, – думал он, – все понятно, ведь Сашенька женщина молодая, ей хочется и погулять, и в кино сходить. А приходится постоянно одной дома сидеть, со старухой-хозяйкой общаться, тут хочешь не хочешь волком завоешь. Но я же тоже не на гулянку хожу. Вот заработаю побольше денег, телевизор куплю, обстановку кой-какую».

Однажды решил ей это все высказать, не хотел, чтоб между ними недомолвки какие-нибудь были.

– Сашенька, ты потерпи немного, с начала нового месяца работы поменьше будет, можно и в кино сходить иль еще куда…

– Что ты, милый, не до того мне теперь.

– А что случилось? – подозрительно уставившись на жену, спросил Алексей.

Сашенька смущенно улыбнулась:

– Неужели ты ни о чем до сих пор не догадался?

– Нет, – удивленный таким вопросом, не сразу ответил он.

– Я ребенка жду, – краснея так, что мочки ушей загорелись алым огнем, тихо сказала она.

– Да?! Не может быть! Когда? – закидал он Сашеньку дурацкими вопросами. Нескоро опомнившись от восторга, Алексей подбежал к жене, начал целовать ее пылающие огнем смущения глаза, припухшие губы, потом, присев, коснулся губами чуть выделяющегося животика.

– Кто-кто в теремочке живет? – начал дурачиться он. Сашенька подняла его за плечи и привлекла к себе.

В глазах ее стояли слезы. Слезы страха перед будущим и искреннего признания любимому человеку за то, что он есть, что рядом. Ведь так мало нужно женщине, в чреве которой зреет новая жизнь, – кров да близкий человек, который, что бы ни случилось, никогда не покинет и поддержит в трудную минуту и будет любить, подурневшую, не блещущую стройностью тела, так же, как в самую лучшую пору их жизни.

Все это у Сашеньки есть, и она была несказанно благодарна своему мужу, самому дорогому, самому любимому человеку на свете.

– Я люблю тебя, – прижавшись к нему всем телом, пролепетала она.

– Я люблю тебя, – отозвался Алексей, крепко прижав ее к себе.

Так стояли они долго, пока не открылась дверь и в дом не вошла хозяйка. Она была не в духе и что-то ворчала себе под нос.

– Вот, на дворе вечер, а они уголь привезли, нехристи. Просила же, чтобы утром привезли, за день бы и перетаскала все. Вот антихристово племя, без бутылки никак не договоришься.

Поняв, в чем дело, Алексей усадил Сашеньку на кровать, а сам, быстро переодевшись в старье, выбежал в соседнюю комнату.

– Где там у вас ведра? – без лишних слов спросил хозяйку.

– Да ты что, на заводе наломался да еще здесь наработаться хочешь, ведь исхудал, почернел от забот, а туда же, в помощники. Иди отдыхай, я завтра сама все перетаскаю.

Алексей вспомнил, что видел какие-то ведра в сараюшке, и, не слушая больше бабку, направился туда.

Он нагружал лопатой ведра и без передыха таскал уголь в сарай. Алексей не чувствовал усталости, просто не чувствовал под собой ног. От радости, о которой только что сообщила Сашенька, он, словно великан, у которого в руках были всего лишь наперсточки, порхал от угольной кучи до закутка.

Часа через два закончил работу, на которую хозяйка ухлопала бы целый день, и, чумазый, но довольный проделанным, ввалился в дом.

Хозяйка, узнав, что он перетаскал всю кучу, не сразу поверила. Накинула на плечи старую фуфайку, вышла проверить. Лишь Сашенька поверила его словам сразу и нисколько не удивилась потому, что первопричиной вдохновения была она сама. Она знала, что Алексей не любит много болтать языком, за него говорят его мозолистые руки. А эти его «слова» красноречивее всех других на свете.

Она ловила его взгляд, чтобы увидеть в глазах счастливые огоньки, и, несмотря на огромную усталость, огоньки эти не теплились, а горели, согревая своим огнем ее дрожавшую еще совсем недавно от страха неизвестности душу. Теперь она наверняка знала, видела, чувствовала, что жизнь, которая теплится у нее под сердцем, нужна, просто необходима не только ей, матери, но и отцу. Больше никогда в жизни не почувствует того вселенского холода одиночества и отчаяния, как тогда, когда была беременна Иришкой. Никогда. О, как радостно это сознавать! Алексей уже давно спал, отвернувшись к стене, а она, глядя на него, еще долго плакала счастливыми, сладкими для души слезами, да так и заснула, уткнувшись в мокрую подушку.

5

Прошел месяц с тех пор, как Алексей работал полноправным членом бригады. Экзамен на разряд выдержал с честью и вскоре почувствовал, что не зря трудился. Зарплата сразу же возросла почти вдвое.

Он мог уже себе позволить купить любимой женушке пальто, зимние сапоги, кое-какие женские мелочи.

К этому времени вышло правительственное постановление о льготах для «воинов-интернационалистов». Алексей узнал об этом от Виктора.

– Ну, брат, пляши, – сказал друг, ввалившись однажды в их тесную комнатушку.

– С чего бы это? – недовольный тем, что тот оторвал его от работы, пробурчал Алексей.

– Вот по этому постановлению, – Витька помахал перед носом друга газетой, – ты получаешь право на внеочередное получение квартиры. Я посчитал, у нас на заводе без квартиры всего пять «афганцев» вместе с тобой. Так что наверняка получишь квартиру в доме, который через несколько месяцев, возможно, к Новому году, сдадут. Чуешь?

– Не может быть! – ошарашенно воскликнул Алексей и, выхватив у Виктора газету, попытался сам найти нужные строки.

– Да вот здесь, где красным подчеркнуто, – указал друг, и Алексей, найдя глазами нужное, засиял радостью.

– Ну, Витька, с меня бутылка. Радостную весть ты мне принес. Спасибо. А то я уже и думать забыл о своей квартире, когда в профкоме сообщили номер очереди. Сказали – лет пять придется ждать. Вот Сашенька обрадуется-то.

– Ну ладно, ладно, – не сглазь, ты ведь не хуже меня знаешь, что от бумажки до настоящего дела дистанция огромного размера. В общем, я поговорю с секретарем заводского комитета комсомола, он обещал помочь.

Рабочий день закончился. Сборщики после очередного аврала (до конца месяца оставалось несколько дней, а план по ножницам еще не выполнен, подвели литейщики) устало расходились по домам.

Несмотря на то, что пришлось поработать больше обычного, Алексей шел к проходной в приподнятом настроении. Еще бы: два дня назад во время обеденного перерыва его разыскал Витька и, ни слова не говоря, приволок в профком. Там втайне от председателя секретарша, Витькина знакомая, дала ему глянуть в протокол распределения квартир. Алексей не поверил своим глазам. В новом доме ему выделялась двухкомнатная квартира.

На радостях чуть было не расцеловал обоих, секретаршу и Виктора.

Сашенька восприняла радостную весть спокойно. Зато старуха-хозяйка была счастлива больше всех, не за себя, конечно, а за них. Она даже принесла к столу бутылку водки, припрятанную ею на всякий случай.

– Вот, не побрезгуйте бабкиным подарком, нечем мне больше вас одарить в такой радостный день.

Алексей по-хозяйски разлил водку в маленькие рюмашки и, чокнувшись с хозяйкой, сказал:

– Сколько бы мы ни жили, память о вас, хозяюшка, будет согревать наши сердца. Спасибо вам за все, за все!

– Не забывайте меня, касатушки, а я вам всегда рада буду.

Алексей обошел вокруг стола и, обняв хозяйку, поцеловал троекратно.

– Это от нас от всех, – сказал Алексей. – За ваше добро, за ваш кров, за ваши хлеб и соль.

Сашенька благодарными счастливыми глазами смотрела то на мужа, то на хозяйку.

– Не сердись, Сашенька. – Алексей обнял жену и повлек за собой к выходу.

На улице было по-зимнему морозно.

Ранние сумерки уже покрывали город холодной серой пеленой.

– Пошли быстрее, – торопил жену Алексей, – а то не успеем. В восемь там все работы заканчиваются.

Через полчаса они остановились возле забора, огораживающего стройку, и, разыскивая ворота, пошли вдоль него. На стройку то и дело въезжали и выезжали машины, работал башенный кран, поднимая на верхние этажи пятиэтажного дома бадейки с раствором.

Четырехподъездный дом был уже полностью готов. По словам всезнающего Виктора, оставались лишь отделочные работы,

Алексей с Сашенькой подошли к мужчине, который, судя по грозным выкрикам и командам, был здесь за главного.

– Что надо? – неприязненно спросил он, глядя на подошедших.

– Да мы хотели квартиру свою посмотреть, – уверенно начал Алексей.

– А-а-а – жильцы. – В голосе его послышались приязненные нотки. – Какая квартира?

Алексей назвал.

– Первый подъезд, пятый этаж, – сразу определил он, – только долго там не задерживайтесь, мы скоро заканчиваем. Работы нет.

– Как работы нет? – удивился Алексей.

– А так. Сантехнику не подвезли. Плитка кончилась. Если так и дальше будет продолжаться, то и после Нового года придется с этим домом возиться… Куда ты прешь? – вдруг закричал начальник, видя, как грузовик, пятясь задом, чуть было не наехал на только что сгруженные рамы.

Алексей с Сашенькой поднялись на пятый этаж. На площадке было три квартиры. Трех-, двух- и однокомнатная.

– Вот это наша, – открывая дверь, уверенно сказал Алексей.

В квартире стоял стойкий запах дерева и известки. Две небольшие комнаты были уже полностью отделаны, даже побелены на раз. В кухне же стоял полный кавардак, торчали трубы, валялись стружки, обрывки электрического кабеля, другой мусор. То же было и в туалете с ванной.

– Да, работы тут не на одну неделю, – удрученно сказал Алексей.

– А что, если мы сами возьмемся за доработки? – неожиданно предложила Сашенька. – Ведь, в конце концов, нам же здесь жить.

Алексей удивленно посмотрел на жену. То ли от долгого подъема по захламленной лестнице, то ли от несвойственной ей решимости лицо Сашеньки заалело румянцем, в глазах зажглась решимость хоть вот прямо сейчас перейти от слов к делу.

– Ну что ты, – нерешительно сказал Алексей, – мы с тобой так эту квартиру отделаем, что потом и в гости никого не позовешь. Какие из нас специалисты-отделочники?

– А вот и нет, – не согласилась Сашенька, – если хочешь знать, до того как пойти в госпиталь, я несколько месяцев работала на стройке, характеристику зарабатывала. Без рекомендации в госпиталь и нянечкой не брали.

– И чем же ты на стройке занималась?

– Штукатурила, обои наклеивала, плитку помогала класть, да мало ли чего приходилось делать.

– Ну что ж, – обрадованно заключил Алексей, – тогда другое дело. Возьмешь меня в подручные аль нет? – дурачась, сказал он, обнимая жену.

– Если хорошо попросишь, то, может быть, и возьму, – улыбнулась Сашенька.

Своим предложением они прямо-таки ошарашили прораба.

– Да вы что, серьезно, что ли?

– Вполне, – ответил Алексей, – жена у меня специалист по отделочным работам. Вы бы нам сантехнику установили, отделочные работы мы сами закончим.

– Надо подумать, – недоверчиво глядя на молодую парочку, промолвил прораб. – Сколько домов сдавал – ни разу таких предложений от будущих жильцов не слышал.

– Все течет, все меняется, – многозначительно изрек Алексей, и они с Сашенькой рассмеялись так заразительно, что прораб не выдержал и улыбнулся.

– Предложу на профкоме, может быть, и кроме вас будут желающие заняться отделкой своих квартир. А то у меня со специалистами туго, как следует заплатить не могу людям, расценки прежние. Так они все в кооперативы подались. Еще вот с плиткой неувязка вышла. Не отгрузили поставщики. Подожду недельки две, да и предложу сдавать квартиры без кафельного покрытия.

– Если что, мы бы сами какую надо плитку для своей квартиры достали, – предложил Алексей.

– И то добре, – заключил строитель и, попрощавшись за руку с Алексеем, добавил:

– Через недельку заходи, думаю, что к этому времени я смогу сказать что-то определенно.

6

До Нового года, а значит, и до сдачи дома оставалось немногим более месяца, когда бюрократическое профсоюзное колесо, сделав полный оборот, родило решение об использовании добровольного труда будущих жильцов на строительстве жилого дома.

Правда, немногие откликнулись на это решение. Большинство очередников с возмущением отвергло его как не соответствующее Конституции, по которой каждый имеет право на бесплатное жилье.

Алексей с Сашенькой, полные энтузиазма, собирались на стройку. Несмотря на очередные авралы, предшествующие окончанию почти каждого месяца, Алексей решил продолжить свою трудовую неделю и в выходные. Но какие это были для них дни? Не тягучие цеховые, а ни с чем не сравнимые радостные дни свободного труда на самих себя.

Первым делом убрали весь мусор. После этого Алексей с разрешения прораба врезал в дверь замок, а Сашенька в это время заканчивала приготовление раствора для отделки стен кафелем.

Плитка ровными нераспечатанными стопками лежала посреди кухни. Алексей долго обивал пороги магазинов, прежде чем нашел то, что нужно. Цветастую для кухни, черную для ванны и серую для туалета.

– Начнем с туалета, – предложила Сашенька, – там меньше мои первые огрехи видны будут, – улыбнулась она.

– А что мне делать? – спросил Алексей.

– Будешь на подхвате. Так… – Сашенька задумалась. – Распечатай серый кафель, выложи плитки в таз и залей водой.

– Есть, – по-военному ответил Алексей, выполняя волю жены.

Он нежно, словно плитки были из хрусталя, разложил кафель, залил его водой.

– Я готов, – доложил он.

– Ну, с богом, – серьезным тоном изрекла Сашенька и, густо обрызгав стену водой, начала кладку. Первый ряд вышел без огрехов. Второй чуть хуже.

Сашенька отошла на шаг от стены, прикинула что-то на глаз и, недовольно проворчав что-то про себя, принялась кладку разбирать.

– Счищай быстрей раствор, а то подсохнет, ничем не сковырнешь, – буркнула, не прекращая работы.

Алексей молча счищал раствор и, только отмыв каждую плитку до блеска, клал ее в таз. Он гладил плитки пальцами, словно они были живыми, и это занятие приносило ему наслаждение. Согретый теплом его рук кафель словно становился живым, переливаясь в тусклом свете зимнего дня разными оттенками.

– Хватит играть, – улыбнулась Сашенька, заметив его мимолетное увлечение, – займись лучше кухней. Завтра красить рамы да двери будем, так что ты шпаклевкой да подгонкой займись.

– А как же ты без меня?

– Управлюсь, управлюсь без помощников. Алексей взял стамеску, наждачную бумагу и принялся выводить все шероховатости с подоконника. Потом занялся рамами. Делал все не торопясь, основательно. Делал для себя, навечно. «Кто знает, может быть, и дети, и внуки здесь жить будут, для них надо постараться», – думал умиротворенно он.

Долго пришлось подгонять дверь на кухне, которая никак не хотела плотно закрываться. И так и сяк к ней подбирался, не идет дело, и все тут. «Надо же снять ее», – догадался наконец Алексей, сбегал к соседу за рубанком, и тогда дело пошло.

Став своей в доску, дверь уже не скрипела, легко открывалась и закрывалась. На человеческое добро и ласку отвечала хорошей службой. Алексею даже захотелось погладить ее, и он, глянув в Сашенькину сторону – не видит ли та его сентименты, провел ладонью по гладкой, обработанной поверхности.

Ранние сумерки медленно заволакивали горизонт. В квартире стало темнеть.

Тепло было подключено, полным ходом шла проверка отопительной системы. Электричество обещали подключить лишь к сдаче объекта.

– Ну что, заканчиваем? – предложил Алексей, подходя к Сашеньке.

– Да, пожалуй, надо кончать, а то уже плитку от стены еле отличаю, – согласилась жена, – ну как работа? – повернулась она к нему.

Алексей удивленно присвистнул. Вместо тесной, шероховатой, мрачной камеры перед его взором предстала раздавшаяся вширь и ввысь комната, стены которой отливали тусклым серебром.

– Вот это да! Прямо царские хоромы! – не без гордости за свою Сашеньку воскликнул Алексей. – Если так и дальше пойдет, то к нам скоро делегации ходить будут, – улыбнулся он, обнимая уставшую, но счастливую и радостную жену.

7

Приближался долгожданный Новый год. Долгожданный потому, что в жизни Алексея и Сашеньки должен был очень многое изменить. Два самых радостных, самых долгожданных события ожидало их в Новом году. Переезд в новую, собственноручно отделанную квартиру и рождение малыша.

Алексей знал, что выдачу ключей и ордеров на квартиры профком и строители приурочили к новогоднему празднику. И хоть ключи от квартиры были у него на руках, с волнением ждал дня, когда станет полноправным хозяином собственной квартиры. Пока в руках не было заветного листочка бумаги с красной полосой, закрепляющего право на квартиру, Алексей не без тревоги считал дни до Нового года. «Чем черт не шутит», – думал он, еще и еще раз обходя комнаты, согретые теплом их с Сашенькой рук.

Немало трудов положили они, прежде чем некогда незавершенная серая и угрюмая квартира приобрела лоск и уют. Обои они подбирали долго. Немало спорили, гуляя в свободное время по магазинам, пока не приобрели серебристое покрытие для стен зала и цвета клубники со сливками для детской. Они уже распланировали всю свою будущую обстановку, вплоть до того, где будут стоять стулья, висеть ковер, лежать ковровые дорожки.

– А здесь будет стоять кроватка нашего малыша, – ласково сказала Александра, указывая на место у окна.

– Тут слишком светло, солнце будет ему мешать, – возразил Алексей, но Сашенька была непреклонной.

– Я повешу на окна толстые шторы и буду открывать их по утрам, чтобы наш малыш просыпался под теплой солнечной улыбкой. И тогда он будет таким же ласковым и светлым, как солнечный лучик. И я буду звать его Лучиком. Ведь и в самом деле, Алеша, малыш стал для нас добрым лучиком, который в черноте обрушившихся на нас невзгод высветил дорогу, по которой мы с тобой идем…

– Как бы я хотел, чтобы эта наша с тобой дорога не кончалась. – Алексей опустился перед Сашенькой на колени и, погладив округлившийся животик, тихо сказал:

– Что бы я без вас делал, дорогие вы мои…

– Алеша, Алешенька, милый мой. – Сашенька, гладя голову Алексея, хотела сказать что-то еще, но комок, перехвативший горло, не давал говорить, и она заплакала. Заплакала не сдерживаясь, по-бабьи.

– Не плачь, дурочка, – поднялся с колен Алексей и, прижав к себе ее мокрое от слез лицо, начал целовать ее большие глаза, щеки, губы, ощущая солоноватую сладость счастливых слез.

Они молча стояли, прижавшись друг к другу, словно боясь неведомой разлуки, молчали потому, что говорили их сердца, губы, глаза, и были счастливы тем мгновением, что только что подарила им жизнь, и хотели насладиться этим чувством про запас, словно предвидя, что их радость недолговечна.

– Алеша, а давай Новый год встретим здесь? – неожиданно предложила Сашенька, откликаясь на какие-то свои мысли.

– Да ты что! У нас и стола-то нет. Да и плита не работает и к тому времени вряд ли подключат, – неуверенно начал Алексей, но Сашенька тут же прервала:

– Ничего, составим ящики, а закуски я с бабусей приготовлю и сюда принесем. Разве ты не хочешь встретить Новый год со мной, да еще в собственной квартире?

– Ну ладно, – сдался Алексей, – ради тебя я на все готов.

За несколько дней до праздника Алексей раздобыл невысокую, но разлапистую елку. Приволок в квартиру и установил посреди комнаты. После того выпросил у прораба две доски и, вооружившись ножовкой и молотком, сколотил вполне приличный столик и скамейку. Сашеньке ничего не сказал. Хотел обрадовать ее этим простеньким сюрпризом. Еще раз пройдясь по уже ставшей родной квартире, Алексей зачем-то потрогал батареи. Металл обжег руку. С потолка тускло светила лампа. От стен, еще недавно смотревших на него светлым теплом, с наступлением сумерек повеяло невидимым холодом. Алексей зябко поежился. С щемящим сердце беспокойством покидал он свою квартиру.

Перед тем как выключить свет, еще раз окинул взглядом такую желанную квартиру.

На работе все валилось из рук, когда Алексею передали приглашение зайти в профком.

«Уж скорей бы все приходило к какой-то определенности», – думал, он, направляясь в кабинет.

Председатель профкома встретил его траурным молчанием, которое не предвещало ничего хорошего. В груди бешено забилось сердце. Подрагивали от волнения руки. Алексей сцепил их перед собой.

– Меня вызывали?

– А-а, Переверзев, проходи, садись.

Алексей сел на предложенный стул.

– Ты только не волнуйся, – начал разговор председатель профкома.

– А что случилось?

– Ты парень молодой, – не отвечая на вопрос, продолжал тот, – жильем обеспечен…

Алексей напряженно молчал, уже догадываясь, к чему клонит председатель.

– Я знаю, что ты человек заслуженный, что квартира тебе положена вне очереди, но бывают обстоятельства, когда приходится и на это закрывать глаза, – откровенничал чинуша.

– Что вы хотите этим сказать? – внутренне вздрогнул Алексей.

– В связи с тем, что ты у нас недавно работаешь и еще не зарекомендовал себя как активный строитель светлого будущего, профком решил предоставить тебе квартиру в другом доме, строительство которого начнется в следующем году. А квартиру, которую ошибочно планировали выдать тебе, решено отдать очень нужному на заводе специалисту, без которого просто встанет самый важный – закрытый цех. Ты как патриот завода, должен понять, с каким трудом мы вынуждены были принять это решение…

Алексей, не дослушав всех веских доказательств профсоюзного босса, бессознательно встал и, натыкаясь на стулья, медленно пошел к двери.

В мозгу его бились безрадостные мысли: квартиру, которую с таким трудом и радостью они с Сашенькой обустроили, у них отбирают. Там будут жить чужие люди. Как молотом по наковальне, бухала эта мысль, рождая в душе нестерпимую боль.

«Как же я скажу об этом Сашеньке?» – думал он, шагая по широкому коридору, спускаясь по лестнице, бредя по замусоренному заводскому двору. Думал и не находил ответа.

После того горя, что ему пришлось испытать, собственная квартира была для Алексея самой большой радостью, счастьем, и вот это все у него одним росчерком пера отняли. И он знал, что никто не в состоянии помочь ему в этом выплескиваемом через край человеческого терпения горе. Он на себе познал, как работают шестерни машины, название которой система. Они перемалывают все, что ей противоречит.

«Был бы автомат, всех бы вас, гадов, перестрелял», – с отчаянием подумал Алексей, вспомнив лощеное, неприятное лицо председателя профкома.

Да где теперь автомат возьмешь? Этими отчаянными думами хотел отдалиться от главной, упорно засевшей в мозгу мысли: как сообщить жене? Ведь она не выдержит горя, свалившегося внезапно. Не дай бог, если что с малышом случится.

Чтобы охладить разгоряченную голову и как-то собраться с мыслями, Алексей уткнулся лбом в холодное безразличное стекло витрины, с которой на него смотрели передовики производства, и такая злость на него нашла, что, не соображая, что делает, схватил кусок трубы и начал крушить всю эту никчемную и бездушную пропагандистскую красоту. Бил до тех пор, пока от проходной не послышались крики. Оглянувшись, увидел, как к нему приближаются охранники во главе с милиционером.

Он яростно выругался и, еще не приняв окончательного решения, что предпринять, чтобы не даться в руки охраны, кинулся прочь. Но ему наперерез уже бежали охранники из цеха.

Алексей заметался из стороны в сторону, и вдруг у него словно что-то замкнуло в мозгу. Потеря квартиры, слезы Сашеньки, битье витрины – все это образовало непреодолимое кольцо, из которого не было никакого ходу.

«Чем так жить, лучше совсем не жить», – эта мысль укреплялась в голове ежесекундно и, завладев всем его сознанием, искала реализации.

Алексей увидел стоящий у ворот топливозаправщик, из крана которого тоненькой струйкой стекало на почерневший снег горючее.

«Только так докажу этим гадам, что я не машина, а живой человек, с ранимой душой и кровоточащим от горя сердцем», – подумал он, подбежал к крану, крутанул ручку, и в то же мгновение тугая струя солярки окатила его с ног до головы. Он сломал несколько спичек, прежде чем увидел вспышку.

Через несколько секунд по двору метался живой факел, вызывая у опешивших охранников ужас.

8

Мягкий молочный свет операционной, словно саван, окутывал распростертое на столе тело, назойливо лез в глаза, тревожно давил на грудь, вызывая страх перед затянувшимся пробуждением.

Первое, что почувствовал Алексей, выплывая из молочного небытия, нестерпимую боль, исходящую из каждой клеточки обгоревшего тела. Он кричал, матерился, пытался сучить руками и ногами, но это вызывало лишь новую, еще более невыносимую, боль. Она уходила лишь с потерей сознания, и Алексей молил Бога, чтобы тот продлил сон до бесконечности.

– О Боже, – шептал он посеревшими губами, – прости меня за все прегрешения мои, которые совершил я по неведению за всю мою, такую несуразную жизнь. В страданиях и муках шел я к Тебе. И вот я Твой. Больше ничего мне не надо. Забери меня к себе, нет мочи терпеть боль, что принесла мне жизнь…

С Богом на устах он затихал до следующего, более мучительного, пробуждения.

Молодое крепкое тело, достаточно закаленное в битвах со смертью, сопротивлялось ослабевшему духу. Жизнь брала свое, ибо нет ничего живучей самой природы.

Алексей начал постепенно привыкать к боли. Так привыкает к пыткам узник, заточенный в темницу, уверенный, что мучения его будут вознаграждены свободой.

Хоть и мало хорошего видел он в этой жизни, но прорвавшееся сквозь боль воспоминание о Сашеньке, о малыше, которого они с нетерпением ждали, взбодрило сникший дух.

– О Боже милостивый, прости грешника, помышлявшего о смерти. Дай мне силы выжить, ибо в боли и истязаниях забыл я, что в жизни есть то, ради чего стоит терпеть муки, ниспосланные Тобой…

Со словами молитвы утихла боль. А может быть, это Алексею только казалось. Захотелось открыть глаза, закричать на весь мир:

– Я буду жить!! Я буду жить потому, что меня ждет любимая и мой будущий малыш!!! Пусть об этом знают все, все, все.

Алексей с трудом размежил веки. Свет, бьющий из-за неплотно зашторенного окна, ослепил его.

Алексей зажмурился и, постепенно привыкая к свету, раскрыв глаза, увидел склонившееся к нему знакомое лицо. Где-то он уже видел его. Эти внимательные и добрые глаза он знает, ощущал когда-то и прикосновение этих длинных, чутких пальцев.

Врач положил ладонь ему на лоб, и от этого прикосновения Алексею стало спокойно, умиротворенно, как когда-то…

– Считай, что ты заново родился, – послышался до боли знакомый голос.

«Кто же это может быть?» – силился вспомнить Алексей, но эта мысль так и осталась незаконченной, потому что от тепла и какой-то неведомой силы, исходящей от ладони врача, веки словно налились свинцом, и вскоре он, впервые за много дней, уснул крепким безмятежным сном.

Пробуждение было не таким болезненным, как раньше, и все же Алексей застонал.

Подошла медсестра и, сделав укол обезболивающего, оставила его один на один со своими мыслями.

Первой, о ком подумал Алексей, была Сашенька.

«Почему ее до сих пор нет? – с беспокойством подумал он. – Неужели что-то случилось?»

– Сестра, сестра, – прокричал он еще неокрепшим голосом. Но никто на его зов не отозвался.

Тогда Алексей нажал на красную кнопку, угнездившуюся в стене, прямо напротив головы.

Тоже безрезультатно. Никто не спешил к нему, никто не хотел ему помочь. Алексей закричал что было мочи:

– Помогите, помогите, мне плохо!

Дверь сразу же отворилась, и в комнату вбежал доктор.

«И походка у него такая знакомая», – уже успокоенный, подумал Алексей.

– Что с тобой? – озабоченно и устало спросил врач.

– Мне больно оставаться одному, – виновато сказал Алексей, пряча глаза.

– Хорошо, я с тобой посижу.

– Я хотел спросить, что со мной будет?

– Жить будешь! Правда, предстоят еще две-три операции по пересадке кожи.

– Спасибо, доктор.

– Это мое ремесло. С твоего позволения я хочу осмотреть тебя еще раз. Когда тебя привезли, все делалось в такой спешке…

– Пожалуйста, – равнодушно согласился Алексей, хотя знал, что предстоит перенести чудовищную боль.

Он кусал до крови губы, пока доктор тщательно осматривал его тело. Делал это чутко и осторожно, словно чувствуя боль своего покалеченного пациента.

И это было тоже знакомо Алексею.

– Ну, парень, да ты, оказывается, уже не впервой на операционном столе, – сказал удивленно врач, проводя прохладными пальцами по рубцу на бедре.

– Да, было дело, – нехотя процедил сквозь зубы Алексей, сдерживая себя, чтобы не закричать от боли.

– Где-то я это уже видел, – задумчиво произнес доктор, – где это тебя так шкуру попортили?

– В афгане.

– Когда?

– В восемьдесят первом.

– В каком госпитале операцию делали?

– В Кабульском.

– Это моя работа, – удовлетворенно сказал доктор и, уложив Алексея на спину, внимательно посмотрел на него. – Нет, не помню. Много таких, как ты, в восемьдесят первом было.

– А я вас вспомнил, товарищ капитан, – неуверенно начал Алексей, – ну конечно же, это вы. Как я сразу не догадался. Ведь, услышав вас, я сразу же подумал, что мне померещилось. Вот так встреча!

Алексей порывался сесть, но любое движение вызывало нестерпимую боль.

– Лежи, лежи, – озабоченно сказал доктор, – не надо шевелиться. Только не капитан я теперь, а простой цивильный доктор. – В словах его было столько горечи, что Алексей, несмотря на то что сгорал от любопытства, решил в душу не лезть.

Но доктор, придвинув стул к его кровати, начал свой рассказ сам.

– От своей работы я всегда получал удовлетворение. Это кому-то может показаться краснобайством, но это так. Несмотря на кровь и страдания, с которыми мне постоянно приходится сталкиваться у операционного стола, несмотря на тяжелый и не всегда благодарный труд, от которого иногда ломит все тело и хочется все бросить, я живу этим. И если удается кого-то спасти от смерти, я счастлив. Не знаю, откуда такое влечение к медицине, ведь старики мои были простыми работягами, жили заводскими заботами. А я пошел в медицинскую академию. Когда уезжал из дома, отец и мать, благословляя на дорожку, говорили: «И все-таки не по Сеньке шапка, шел бы на завод, династию бы продолжил». Даже когда приехал с лейтенантскими погонами на плечах, в глазах стариков вместо радости увидел осуждение. Не этой доли желали они мне. С тем и похоронил их. Сначала отец, потом мать. Один на всем белом свете остался. Когда формировался полевой госпиталь в афган, не задумываясь, подал рапорт. Взяли.

Потом пошли страшные дни. Операции в горах заканчивались сотнями операций в госпиталях. Кровь, грязь, духота, усталость. Все это сразу навалилось на мои плечи. Да еще неразбериха в медицинском хозяйстве. То спирт весь кто-то вылакает, то продукты со склада пропадут. Я уже не говорю про бинты и белье. В общем, воровали по-черному. И главное, виноватых нет. Начальник госпиталя спирает на заместителя по хозчасти, тот на своих прапорщиков, те на солдат взвода обеспечения.

Так вот в этом бардаке и жили и операции делали. Да еще какие! С того света ребят вытаскивали. Привык я, одним словом, к своей работе и другого не чаял, когда случилась очень гадкая история.

Отправляли мы в Союз раненых, спинальных. Стали в вертолет загружать, а там армейские тыловики столько тюков натолкали, что и раненым-то поместиться негде…

– Все остальное я видел своими глазами, – перебил доктора Алексей, – а что было потом?

– А потом меня под охраной повезли в комендатуру, посадили в камеру. Вечером вместе с комендантом в камеру вошел тот холеный майор и, ни слова не говоря, ударил меня. Я защищался как мог, но эти двое повалили меня на пол и начали бить ногами. Когда я отключился, вылили в рот полбутылки водки. Когда пришел в себя – на ноги встать не мог.

Помню, что наутро меня привели в кабинет коменданта, в котором были начальник госпиталя и какой-то незнакомый генерал. Они потребовали от меня объяснений, а у меня от побоев и водки язык не поворачивается, губы, как бублики.

Генерал в бешенстве топал ногами, грозил отдать под трибунал за пьянство и оскорбление старшего по званию офицера.

В общем, продержали на гауптвахте трое суток и отпустили, некому было у операционного стола стоять.

Из Панджшера наплыв раненых был. Осенний поход в разгаре. Когда хирурги смогли справляться без моей помощи, поступил приказ об откомандировании меня в Союз.

В Ташкентском аэропорту меня встретили два дюжих молодца в белых халатах, скрутили руки и, усадив в «скорую», куда-то повезли.

Так я оказался в психушке. Врач, который «лечил» меня там, однажды признался, что распоряжение о помещении меня в психушку пришло и от военного командования, и от гражданских властей.

– А на диссидента вроде не похож, – закончил психиатр, прописывая ненужные лекарства, – я на них насмотрелся за свою жизнь. Чем же ты, родной, власти не угодил?

– Хотел людей спасти, – говорю.

– Ну конечно, конечно.

Потом была комиссия, и меня комиссовали из армии как психически больного.

На гражданке я чем только ни занимался. И дворником был, и истопником в котельной, пока статью эту злополучную не сняли. Профессор Преображенский помог.

– Душевный человек – профессор Преображенский, – заметил Алексей.

– Да-а-а. Если бы не он, я бы до сих пор где-нибудь на подсобных работах трудился. Но и для него это даром не прошло, уволили старика на пенсию раньше времени, – с горечью добавил он, – вот так-то, брат, как говорится, гора с горой не сходится, а человек с человеком рано или поздно сходится. И все-таки никому я такой встречи бы не пожелал.

Неожиданно дверь резко распахнулась и в комнату влетела раскрасневшаяся медсестра. Увидев доктора, она растерянно остановилась на пороге.

– Мне сказали, что он звонил… – переводя дыхание, сказала, бледнея, девица, глядя то на Алексея, то на врача.

– Запоздала малость. – Доктор хотел отчитать ее, но, заметив умоляющий взгляд Алексея, добавил: – Ладно, на первый раз прощаю. Но если еще раз отлучишься от пульта, выгоню к чертовой матери.

– Я больше не буду, – испуганно затараторила сестричка, пятясь к двери. Она уже повернулась, чтобы уйти, но тут же развернулась обратно. – Ой, совсем забыла, Сергей Александрович. К больному Переверзеву тут друзья пришли. Не знаю, можно к нему пускать или еще нельзя?

– Разрешите, товарищ капитан? – попросил Алексей.

– Хорошо, пропусти, под мою ответственность. Найди только халаты.

Вскоре в проеме двери показался сначала Виктор, за ним, чуть прихрамывая, Олег Бурыкин. Алексей узнал его по шраму на щеке.

– Ребята! – радостно воскликнул он. – Ребята, – повторил он и больше не мог ничего произнести, в горле стоял комок.

– Как ты?! – почти в один голос воскликнули друзья, подходя поближе, стараясь по лицу друга определить, как себя чувствует.

– Да ничего, – сглотнув комок, сказал Алексей, – еще поживем, елки-моталки. – Он через силу улыбнулся и, шевельнул было рукой, чтобы поздороваться, но тут же отказался от этой затеи. Правая рука была обожжена сильней всего, и теперь даже мысль шевельнуть рукой причиняла ему нестерпимую боль.

– Ребята! Познакомьтесь. Это мой доктор, Сергей Александрович. Он меня уже дважды возвратил с того света.

– Ну, ты скажешь, – улыбнулся доктор, – прямо всемогущего бога из меня лепишь.

– Если бы не вы, не жить бы мне на этом свете. С такими ребятами бы не познакомился. С Сашенькой. Как мне ее сейчас не хватает, – не скрывая своей радости, сквозь боль улыбнулся Алексей, – Вить, ты не знаешь, почему здесь нет Сашеньки?

Только что улыбающаяся физиономия Виктора посерьезнела, в глазах вместо радостных огоньков промелькнула тщательно скрываемая от всех горечь.

– Ну ты знаешь… В общем, она в больнице.

– Что с ней?

– Наверное, что-то женское, – увиливал от прямого ответа Виктор,

– Что с ней? – возопил он.

– Ничего страшного, – уверенно заявил Виктор, – мама была у нее, говорит, что Сашенька скоро выздоровеет.

Алексей, услышав это, немного успокоился, но глубоко в душе уже бродило какое-то смутное нехорошее предчувствие новых непредсказуемых невзгод.

Даже балабол Олег Бурыкин не смог отвлечь его от черных мыслей.

Чтобы поднять его настроение, Виктор сообщил ему радостную весть:

– Ты знаешь, в профвкоме тебя ожидает ордер на квартиру.

Услышав это, Алексей кисло улыбнулся.

– А председателю завкома за самоуправство при выделении квартир влепили выговорешник.

Но и это сообщение не вызвало у него особой радости.

Поговорив еще немного о том о сем, друзья, оставив на тумбочке кульки с гостинцами ушли, пообещав навестить в самое ближайшее время. Вслед за ними вышел и доктор. Когда через полчаса он зашел в палату, Алексею показалось, что капитан смотрит на него не удовлетворенно, как смотрели еще с час назад, а с чуть заметным сочувствием.

– Вы узнали что-то о Сашеньке? – испуганно глядя в глаза доктору, спросил Алексей.

Тот через силу улыбнулся.

– С чего это ты взял? Ребята сразу же ушли, а я инструктировал дежурных медсестер, – начал почему-то оправдываться доктор, для тебя сейчас самое главное – выздороветь, стойко перенести последствия операции, а уже потом все остальное. Жизнь – такая привередливая дама, никогда не знаешь, каким боком она к тебе повернется… Но это все сентенции. Я пришел сказать, что к тебе просится еще один посетитель. Он назвался Петровичем.

Алексей вдруг с горечью подумал о том, что за всеми, произошедшими с ним перипетиями он напрочь забыл о Полковнике, человеке, который не только помог ему выжить на самом дне социальной ямы, но и своим примером научил стойкости в борьбе с невзгодами.

– Позовите его, пожалуйста, я так давно его не видел, – взволнованно произнес он, стараясь приподняться. Доктор подложил ему под спину подушку и только после этого вышел в коридор за очередным посетителем.

Глядя на дверь, Алексей представлял себе Полковника таким, каким видел его обычно всуе, за столом, на «королевском» месте или за дележом добычи – в потрепанных, давно потерявших свой цвет джинсах, свитере и небрежно повязанном поверх свитера белом шарфе…

Дверь отворилась и на пороге появился незнакомый ему мужчина в параллельных шерстяных брюках, твидовом пиджаке и ослепительно-белой рубашке, перехваченной по вороту серым в горошек галстуком. Чисто выбритое лицо его, без единой морщинки, выражало строгую решительность и ожидание. Только глаза его, излучающие теплый, пронизывающий свет, говорили о том, что, несмотря на неожиданное превращение «нищего» в «принца», он был и остается тем Полковником, которого боялись воры и на защиту которого всегда могли надеяться друзья.

Петрович подошел к кровати и, нагнувшись, приобнял Алексея, стараясь не причинить ему боль. От Петровича пахнуло дорогими духами.

– Здравствуй, дорогой! – радостно воскликнул он. – Я рад видеть тебя, как всегда, бодрым и неунывающим.

– Товарищ полковник, – обрадованно и удивленно произнес Алексей, – откуда такое перевоплощение? Честно говоря, я ни за что бы не узнал вас, столкнувшись на улице.

– О, это долгая история. Расскажи мне лучше, как ты до этой вот палаты докатился?

Придвинув поближе к кровати стул, Петрович поудобнее устроился на нем в готовности выслушать повествование Алексея.

– И все-таки ты молодец! – воскликнул Полковник, выслушав эту горькую повесть жизни до конца. – Я верил, что ты рано или поздно выкарабкаешься из болота. Такие люди, как ты и я, рождаются не прозябать в этой жизни, а вершить великие дела!

Алексей скептически улыбнулся.

– Какие такие дела? – удивленно произнес он.

– Ну, брат, ты прямо сама скромность. Виктор, твой боевой друг, мне все рассказал о том, как в госпитале благодаря твоему примеру многие ребята, обреченные на инвалидность, стали полноценными людьми. А это дорогого стоит…

– А откуда вы Витьку знаете?

– Он сам меня нашел. Вернее, мы друг друга нашли.

– ?

– С отцом Виктора мы периодически встречаемся на совещаниях в горкоме партии. Однажды разговорились, он и поведал мене о происшествии на заводе. А когда назвал фамилию Переверзев, я понял, что это наверняка ты. Потому что так мог поступить только ты. Вот тогда я и познакомился с твоим другом. И как только разрешили посещение, я решил тебя навестить.

– Спасибо, товарищ полковник, что не забыли. – На глазах у Алексея навернулись слезы. – Что-то мы все обо мне, да обо мне, – тряхнул головой он, стряхивая соленую влагу. Вы-то как?

– У меня все намного проще. После того как ты уехал на заработки, я решил разобраться с Алексеем Марковичем. В общем расстались мы с ним врагами. Как я уже тебе говорил, Маркович – человек с темным прошлым и обид никому не прощает. Не прошло и недели, как его ребята заявились к нам, и мне пришлось из шайки уйти. Первое время пришлось туго. Но нет худа без добра. До того мне эта бездомная жизнь осточертела, что однажды, зажав в руки полтинник, полученный за сданные бутылки, и стащив с чердака первое попавшееся чистое белье, я направился в баню. Перед входом у ларька с газировкой встретилась мне старушка. Увидев меня, она протянула руку.

– Подай, мил человек, – попросила она.

Я, показав ей зажатый в руке полтинник, сказал, что с этими последними у меня деньгами хочу решительно изменить свою жизнь.

Старушка внимательно посмотрела на меня и, опустив протянутую руку, сказала:

– Вижу, что ты человек непростой. И впереди у тебя – большое будущее…

– Да что ты, бабка, – не поверил я, – мне бы только в люди выйти, я готов ради этого горы снести.

– Верь мне, милок, я всякое в жизни повидала.

Когда я вышел из бани, старухи на месте не было. Но, как только я поравнялся с ларьком, мне повстречался мой давний сослуживец Сергей Полумисков, с которым я начинал службу еще лейтенантом, а затем учился вместе с ним в военной академии.

Увидев меня, он радостно воскликнул:

– Петрович, дорогой, как я рад тебя видеть! Куда ты запропастился? Когда я ответил на все сыпавшиеся, словно из рога изобилия, вопросы, Серега задумался.

– Я недавно назначен членом Военного совета ДВО и, зная твои организационные способности и возможности, могу порекомендовать тебя в горком партии. У меня установились хорошие деловые отношения с первым секретарем. Кстати, накануне, на Военном совете, он в доверительной беседе попросил меня найти из числа окружных политотдельцев, уволенных в запас, хорошего организатора. Пока на должность заместителя заведующего отделом.

– Но я же не политработник, а командир, – ответил я Сергею.

– Ничего, я дам тебе соответствующую характеристику, – уверенно ответил он.

– А ты не боишься, что за мной может потянуться нежелательный шлейф прошлых похождений? – решил я проверить давнего сослуживца на вшивость.

– Я надеюсь, что ты рассказал мне все, ничего не утаив? – пытливо глядя на меня, спросил тот.

– Все, как на духу!

– Ну тогда вопрос исчерпан. Я тебя хорошо знаю и в тебя верю.

После этого разговора, произошедшего возле бани, Сергей пригласил меня к себе домой. Мы, вспоминая о сослуживцах, о проделках молодости, засиделись за полночь.

Сергей оставил меня у себя ночевать. Впервые за несколько неприкаянных лет я улегся на воздушные белые простыни.

Утром, покопавшись в шкафу, он выдал мне костюм, белую рубашку, галстук, носки и ботинки. Благо что мы были с ним одной комплекции.

Вскоре выправили паспорт, другие документы. Не прошло и месяца, как я стал партийным начальником. Недавно квартиру получил. Прекрасную женщину встретил. Так что все складывается у меня прекрасно. И теперь я хочу хоть чем-то помочь тебе…

– А мне помощь не нужна, – неожиданно заявил Алексей, – у меня есть все, что надо. На большее я не претендую.

– Интересно, а что тебе надо? – удивленный таким ответом спросил Петрович.

– А все, что есть, – улыбнулся Алексей

– Я, конечно, рад, у тебя есть все, что надо. Но если понадобится моя помощь, я всегда рад буду тебе помочь.

В палату зашел доктор, взглядом показывая на часы.

– Ну, до свиданья, мой молодой друг. Я думаю, что мы еще не раз встретимся. Потрепав Алексея за вихры, Петрович оставил на тумбочке свою визитку, а в палате стойкий запах дорогого парфюма.

Прошло несколько недель. За это время Алексею сделали две операции по пересадке кожи, и молодое тело быстро заживлялось. На правом боку и руке, которые наиболее пострадали от ожогов, на месте еще недавно наложенных швов появились рубцы. Дело шло на поправку. Алексей уже считал дни, когда увидит Сашеньку. Думал о ней днем. Видел во сне ночью. И, несмотря на то что в душе все копились и копились предчувствия чего-то непоправимого, он отгонял черные мысли. Десятки раз за день прокручивал в своем сознании их встречу. Представлял, как будет целовать и утешать. Гладить располневший живот и чувствовать сквозь платье удары маленьких кулачков и ножек ребенка.

«Только ради этого одного нужно жить, – думал взволнованно Алексей, – дело наживное. В другом доме дадут, и то ладно».

И все-таки воспоминание об их таком и чистом, и уютном гнездышке, которое они успели отделать по своему вкусу, вызывало в сердце щемящую боль. От этого щемящего воспоминания Алексея оторвал скрип отворяемой двери. Пока он повернулся к стене спиной, в палате уже стояли гости: Олег, Виктор и его мама, Елизавета Викторовна, постаревшая за те несколько месяцев, что он не появлялся у Меньшиковых дома. Вслед за ними в палату вошел доктор и плотно затворил за собой дверь.

Все молчали.

Зловещая тишина окутала всю комнату и звенела в ушах, разрывая перепонки.

– Алеша, – начал доктор Сергей Александрович, – ты уже достаточно окреп, чтобы услышать горькую для тебя весть…

– Алешенька, крепись, сынок, – подошла и положила ему на лоб свою холодную ладонь Елизавета Викторовна.

– Что? Что случилось? – испуганно переспросил он, приготовившись к худшему. – С Сашенькой что?

– Нет, нет, с Сашенькой все нормально, она выздоровеет, – торопливо сказала Елизавета Викторовна.

– А в чем тогда дело? – Алексей недоуменно уставился на друзей.

– Понимаешь, у Сашеньки не будет ребенка, – чуть слышно ответила за всех Елизавета Викторовна.

– Но почему? Почему? – Алексей не хотел этому верить. Эти люди ошибаются. Ведь они с Сашенькой так ждали маленького. – Я не могу и не хочу этому верить, – твердил он, но, встретив в глазах друзей сочувствие и горечь, замолчал.

– Что же случилось? – еле выдавил он из себя.

– Сашенька не усидела дома, когда решался вопрос о квартире, ждала тебя возле заводских ворот и все видела. Когда все это случилось, она упала в обморок. В больнице, куда привезла ее «скорая», у нее случился выкидыш…

– Где сейчас Сашенька?

– Она в психиатрической лечебнице.

– Но почему в психушке?

– Она до сих пор не может прийти в себя, все думает, что ребенок уже родился, требует его у врачей…

– Я разговаривал с психиатром, ее лечащим врачом, – добавил Сергей Александрович, – он сказал, что подобного рода психические расстройства излечимы…

После непродолжительного молчания доктор продолжил:

– Он посоветовал дать твоей супруге новорожденного приемыша. Материнские чувства вытеснят все, и она быстро выздоровеет. И чем быстрее все это сделать, тем лучше.

– Вот почему мы, доктор обвел всех присутствующих взглядом, словно ища у них моральной поддержки, – решили рассказать, Алеша, обо всем сейчас, не дожидаясь твоего полного выздоровления. От твоего решения зависит ваша дальнейшая судьба и, главное, жизнь и здоровье твоей супруги.

Алексей, ошарашенный услышанным, глядел в потолок, кусая до крови уже не чувствительные к боли губы.

– О, Боже, – мысленно обратился он к Творцу, – о, Боже! За что Ты так несправедлив ко мне? Почему именно на мою долю выпадают только горе и страдания? О, Господи, укрепи мою душу и дай разум моему обезумевшему сознанию. Вразуми меня, и я буду вечно верен Тебе.

С молитвой, как и в прежний раз, пришло успокоение. Ребенка нет, и его уже больше не вернешь. Главное, что Сашенька жива и есть надежда, что она выздоровеет.

– О, Господи, помоги и вразуми меня, – повторил Алексей, открывая полные слез глаза.

Елизавета Викторовна незаметно смахнула горючую влагу с его глаз носовым платком и участливо, по-матерински ему улыбнулась.

– Раз нет другого выхода, я сделаю так, как рекомендовал ее врач, – уже спокойным голосом произнес Алексей, – я буду любить усыновленного ребенка ничуть не меньше своего собственного. Но эта тайна должна остаться между нами.

– Да будет так, – выразил общее мнение доктор.

– Только не каждый же день от новорожденных матери отказываются, – озабоченно сказал Алексей.

– Я уже говорила со своей давней подругой, – озабоченно промолвила Елизавета Викторовна, – она старшей медсестрой в городском роддоме работает. Там позавчера одна молодая мама отказалась от своего ребеночка.

– Кто?

– Мальчик.

– Мальчик – это хорошо. Я так мечтал, чтобы сын родился. Видно, Бог, несмотря на все напасти, не оставляет меня.

10

Первую мартовскую оттепель они встречали вместе.

Отец. Мать. Сын.

Правда, сын еще не понимал, что такое весна, и из-за покрывала то и дело раздавался его недовольный рев. Его нежное тельце еще не привыкло к нескладным отцовским рукам, и, только перекочевав к матери, он блаженно замолкал.

После стольких безрадостных и черных дней они впервые по-человечески радовались жизни, теплу, разбуженной природе. Они были по-своему счастливы, как может быть счастливым человек, у которого отрезали руку или удалили глаз. Но и это половинчатое счастье кружило им головы, заставляя забыть невзгоды и потери.

Алексей всячески старался не напоминать Сашеньке о прошлом и говорил только о будущем.

– Кирилла надо обязательно показать твоей матери. Давай съездим к вашим. Дочь проведаем… – предложил он.

– Куда с таким малышом по поездам да автобусам таскаться? – возразила Сашенька и глянула на мужа благодарным, любящим взглядом.

«Хоть и неродная дочь, а вспоминает о ней почаще, чем иные любящие отцы о родных детях, – подумала она. – О, Боже, видно, недаром Ты ведешь нас через самые трудные испытания, ибо награда Твоя многократно выше. Спасибо Тебе за мужа, за дочь и за сына. Алеша самая большая награда за мучения мои».

Мысленно вознеся хвалу Богу, Сашенька невольно удивилась тому, как складно и душевно у нее все это получилось.

Раньше она никогда не задумывалась о вере. Школа напрочь вытравила в ней самое сокровенное, что впитала с молоком матери, с рассказами бабушки. Ярой безбожницей не была, но и поклоняться неведомо кому не хотела.

Потребность во Всевышнем пришла с горем. Первый раз благодарила Бога за то, что он послал ей сердобольную старушку – Пелагею Дмитриевну, которая не только приютила у себя, но и на работу помогла устроиться. Потом Божье провидение послало ей Алексея…

Но особенно сильно понадобилось ей участие Всевышнего после страшной трагедии, разыгравшейся на заводском дворе. Только Бог помог ей удержать разум. Потеря мужа, предчувствие чего-то непоправимого, происходящего в чреве, чуть было не лишили разума. И здесь вновь помогла Сашеньке Пелагея Дмитриевна, которая не отходила от нее ни на шаг. Она-то и внушила Сашеньке мысль, что все в руках Божьих и только истинная и чистая вера поможет сохранить человеческое лицо. Только Божье провидение и чудо спасет мужа от мучительной смерти.

Даже тогда, когда врачи отказывались показать ребенка, которого так хотела приголубить и накормить, когда проваливалась в кошмарное небытие, вера помогала сохранить разум. Она молила Бога, чтобы он заставил врачей вернуть ребенка, и он совершил чудо.

С ребенком пришло спокойствие, закончились кошмары. Материнское начало побороло тревожный недуг, и Сашенька включилась в обычный жизненный ритм, свойственный всем на свете матерям.

«Слава богу, что все так хорошо для моей семьи закончилось», – подумала еще раз Сашенька и сквозь сладкие слезы счастья глянула на ласкающее все живое солнце.

Они долго бродили по взбудораженному весной городу, пока случайно, а может быть, и не случайно оказались в парке недалеко от Никольского собора.

– Зайдем?

– Зайдем!

Высокие двери храма, осененные крестом, были полуоткрыты. Полумрак, освещенный сонмом больших и малых огоньков, сдобренный неведомыми, но добрыми сладковатыми запахами, манил войти. Манил причаститься к неведомой тайне, скрывающей суть бытия.

Лики святых смотрели скорбно и тепло. А из глубины храма, словно два солнечных луча, рассеивали полумрак неземные, одухотворенные болью за человечество глаза Христа. Не терновый венец, не кровь, капающая из ран Иисуса, поразили Алексея, а именно глаза. Так может смотреть только тот, кто перенес в жизни много страданий. Уж это им изведано…

Словно завороженный, он прошел почти вплотную к алтарю и опустился на колени. Неумело перекрестился. В храме было немноголюдно, и никто не мешал Алексею предаться самым сокровенным мыслям. Он чувствовал, что Сашенька с сыном здесь, рядом, и от этого на душе его стало так блаженно и радостно, что закружилась голова. Все его существо пело и трепетало от встречи с Богом, и когда с хоров послышалось ангельское песнопение, он ощутил, что становится невесомым, что парит в эфире любви и умиротворенности. Вот он превращается в тоненький лучик, в один из мириад лучащихся из глаз Христа, которые трепещут, вот-вот готовые потухнуть вместе с колыхающимся заревом свечей. И только старанием слуг Божьих, поддерживающих жизнь вечного огня, неиссякаемы лучи в глазах Господних, как неиссякаема и человеческая жизнь.

Еще никогда Алексею не было так хорошо. Так спокойно. Так чудно, как в храме.

Он чувствовал, что здесь наконец-то Бог с ним. Что больше никогда он его не оставит. Это чувство ширилось и росло, окрыляя его душу, заставляя учащенней биться сердце.

– Я верую, – пела душа.

– Я верую, – шептали губы.

– Я верую! – кричало тело.

«Пусть все знают, как долго я шел к храму», – думал он и, не сдерживая охватившего все его существо восторга, возвестил на весь храм:

– Я верую…

Потом была проповедь.

Читал отец Александр, священник, который первым причастил Алексея, услышав громогласное признание его души.

В последнем Христовом Евангелии, Евангелии от Иоанна, рассказывается о суде над Господом, о Его страдании, смерти и погребении. На протяжении трех коротких лет Господь проповедовал ежедневно, как говорит апостол Марк. Им и хлеба некогда было поесть – Ему и ближайшим Его ученикам.

Он много говорил и много делал.

Евангелист Иоанн говорит, что если бы все записать, что Он говорил и делал, то миру бы не вместить написанных слов. Но вот, оказавшись перед неправедными судьями, Он умолк. Так пишет каждый из евангелистов.

Только ответив первосвященнику, Он умолк.

Когда над Ним насмехались, когда Его били, когда над Ним издевались, Он молчал.

Когда Его привели к Пилату, Он так же коротко ему ответил, а потом умолк.

Что это означало?

Почему Он, который говорил такие слова, зажигающие народ, внушающие веру и надежду, здесь молчал?

Потому что все было Им уже сказано, потому что Его неправедные судьи остались бы глухи к любым Его словам и к Его защитительной речи. Поэтому Он молчал. И только один раз, во время суда, возвысил голос Он и на прямой вопрос: «Ты ли Христос, Сын Благословенного?» – ответил: «Я». – И добавил: «И вы увидите Сына человеческого, грядущего на облаках небесных со славою». Сказал это и снова умолк… И так же, на кресте умирая, лишь несколько слов услышали стоящие вокруг. Страдал и умирал молча. Сколько горьких слез и слов нашлось бы у Него для неблагодарного рода человеческого, но Он молчал, ибо Он был более человек, ибо через Него Господь нам открылся. Все сказал, все сделал, всему научил, открыл дверь – и дальше умолк.

Принял поругание, неблагодарность, бичевание и смерть. Не так ли и в нашей жизни? Нам кажется иногда, что Господь молчит, что на наши страдания, на наши печали, на наши скорбные молитвы Он не отвечает. Но на самом деле Он слышит, знает. Он так же, как тогда, в дни своих страданий, страждет нам. Так же, как тогда, когда Он стоял перед ослепленными завистью, ненавистью и злобой людьми, Он молчал, потому что за них терзалось Его сердце, за их падение, за их грех, за их слепоту. И так же Господь безмолвно, казалось бы, страдает за нас. Мы взываем к Нему, но не должны думать, что это божественное молчание означает равнодушие, что Он, как мы говорим, не слышит. Он не может не слышать. Просто, как и тогда, Он нам все уже сказал. Он сказал нам больше, чем может вместить мир и наше сердце. Он нам указал дорогу жизни, и теперь Он безмолвно ждет, ждет движения сердца и воли каждого из нас. И как тогда, когда Он прервал Свое молчание и сказал о Сыне человеческом, который придет судить живых и мертвых, так и теперь нам Господь говорит… Да, Он долготерпелив, Он молча терпит наши грехи, нашу низость, наше маловерие, все не достоинство, но не бесконечно. Придет время, когда все будет взвешено правдой Божией. Для нас молчание с креста – это и укор, это и призыв к настоящей христианской жизни, и главное для нас – это ободрение, потому что мы знаем, что молчащий на кресте, молчащий в небе на самом деле есть Тот, Который спасает нас, кто не забыл нас, кто не оставил нас, Он только и есть одна наша надежда.

Аминь.

Проповедь закончилась, а Алексей еще долго молился, благодаря Христа за то, что Он ниспослал ему благодать, приобщив к своему учению.

– О, Господи, ты дал мне прозрение, и потому я прошу Тебя – не оставь меня. Ибо истосковалась душа по общению с Тобой. И пусть день начинается с разговора с Тобой и день кончается благословением Твоим. Ибо Ты мой владыка и повелитель, а я смиренный слуга Твой. Ты утешитель страждущих независимо от того, красивы ли они или сиры, богаты или бедны, молоды или ветхи. И да пребудет со мной благословение Твое, а с ним покой и исцеление от ран мирских. Мне было одиноко, и я помышлял о плохом. Но пришел Ты и надоумил меня. И воссиял я добром к жизни, и нет в моем сердце ненависти к недругам моим, ибо Ты, создатель, простил недругов своих на Голгофе во веки веков. Помоги мне, Господи, поднять семью мою, ибо это, кроме Тебя, самое дорогое, что у меня есть на свете. Охрани здоровье и покой наш, сделай так, чтобы горести и печали покинули нас, ибо настрадались мы предостаточно. Я не прошу блага для себя, мое благо это вера, которую я обрел…

Алексей встал с колен и истово перекрестился. Поймал любящий и прощающий взгляд Христа. Мысленно с ним попрощался и, стиснув локоть Сашеньки, лицо которой стало еще краше от какой-то внутренней одухотворенности, шепнул:

– Пошли.

Сашенька понимающе кивнула, осторожно передала сверток с сыном мужу. Кирилл даже не шелохнулся.

– Удивительно, – сказала Сашенька, когда они вы шли из храма, – за все время, что мы здесь были, малыш ни разу не заплакал. Спит.

– Это он с Богом общается, – улыбнулся Алексей.

И тут взгляд его уперся в меня.

11

Из храма выходили последние прихожане, тоненькими прерывистыми ручейками удаляясь в разные стороны, иные задерживались среди деревьев, киосков и базарных лавок, иные заворачивали в парковые аллеи, усаживались на уличные скамейки и как бы продолжали внимать звучащему в душе голосу полпреда Господнего, оттягивая расставание с церковью.

Алексей встал, протянул руку.

– Нам пора, – сказал, грустно улыбаясь. – Кирилла кормить время…

– Да-да, конечно, – поддакнул я, глядя на подходившую Сашеньку с малым сынишкой.

– В следующий раз, как будете в городе, обязательно приходите к нам в гости, – сказала Сашенька, подходя и передавая малыша Алексею.

Я молча кивнул, потом добавил:

– Да-да! Конечно…

Они ушли, раза два оглянувшись и помахав на прощание.

Я сделал несколько шагов к многоглавому храму и остановился. Храмовая звонница молчала. По узкому полю ее островерхой шляпы, воркуя и приплясывая, двигались голуби.

«Тоже мне – нашли место», – подумалось радостно, и я, обернувшись, внимательно и спокойно посмотрел на удаляющихся Переверзевых.

А над верхушками тополей по-прежнему вились горластые черные птицы.