1

Алексей с трудом отыскал дом, в котором Сашенька снимала комнату, хотя домом строение, которое предстало перед ним, назвать было трудно. Вросшая в землю небольшая хибарка с покосившейся крышей, как и другие прилепившиеся к кривой улочке мазанки, резко диссонировала с огромными современными зданиями, отделанными мрамором и гранитом, возвышающимися в нескольких сотнях метров от этого нищенского «шанхайчика». Обшарпанные, забрызганные уличной грязью, с бельмами подслеповатых окон хибарки мирно уживались под боком у дворцов.

Все это Алексей ощутил, еще не переступая порога дома, и что особенно поразило его, так это именно такое соседство. Может быть, если бы кто-то раньше сказал ему о том, что такое может существовать в огромном советском городе, он бы не поверил. Ведь его учили в школе, а затем и в армии, что в социалистическом обществе всего можно добиться лишь благодаря честному и добросовестному труду на благо общества. А государство, в свою очередь, гарантирует право на труд, на образование и, главное, на жилье. И вот он воочию видит существующее несоответствие декларации и реальности и начинает задумываться. Он просто не знал, что и подумать об этом несоответствии, с которым ему пришлось столкнуться уже в первые дни его мирной жизни.

«Наверное, хозяева этих домов не хотят работать, как все, поэтому и живут бедно», – заключил он, и постучал в дверь. Послышались торопливые шаги, дверь открылась. На пороге стояла раскрасневшаяся то ли от горячей плиты, то ли от волнения и радости Сашенька.

– Проходи, проходи, – пригласила она в дом. Алексей прошел в просторную комнату. В нос сразу же ударил запах сырости и застоявшегося воздуха.

– Сюда, – указала Александра на узенький проход, занавешенный вместо двери ситцевыми занавесками, перехваченными «в талии» большими алыми бантами.

– Это моя комната, – пояснила она.

Алексей, привыкнув к полумраку, царящему в доме, заметил сидящую за столом старушку, которая, зыркнув на него подозрительным, недовольным взглядом, демонстративно отвернулась и стала глядеть в окно.

– Здравствуйте, – сказал Алексей, но старушка не обратила никакого внимания на его приветствие.

– Она глуховата и со странностями, – объяснила поведение старухи Сашенька, когда они вошли в ее комнатушку.

В комнате было чисто и уютно, посредине стоял стол, накрытый белоснежной скатертью.

– Подожди немного, – засуетилась она, – я думала, ты к вечеру подойдешь.

– Да ты не суетись, я уже перекусил по дороге.

В комнатушке кроме стола и кровати было еще два стула, в углу уютно разместилась широкая кровать, застеленная цветастым покрывалом. Большие, сияющие белизной наволочек подушки, сложенные одна на другую небольшой пирамидкой, венчали девичью постель.

Алексею так и хотелось притронуться, погладить рукой и покрывало, и пышные подушки, отвык он от всего домашнего.

Наконец-то они одни.

Он с трудом сдерживал себя от того, чтобы сию же минуту не кинуться к Александре, чтобы обнять ее и целовать, целовать пахнущие спелой земляникой губы, большие, недоверчиво взирающие на жизнь глаза, рдеющие в предчувствии любви щеки…

Но что-то ему мешало это совершить. То ли природная застенчивость, то ли присутствие подозрительной старушки в соседней комнате, то ли укоризненный взгляд Сашеньки, брошенный мимоходом, когда Алексей попытался ее обнять. А может быть, все это вместе взятое.

Алексей присел на краешек стула.

Закончив хлопоты у плиты и расставив на столе самые невиданные разносолы, Александра присела напротив. Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

Сашенька не скрывала своей искренней радости, которая солнечным теплом лучилась из ее огромных глаз, обволакивая все его существо какой-то сказочно блаженной пеленой.

Алексею не хотелось сейчас больше ничего на свете, кроме одного – окунуться с головой в бездну ее чарующих глаз, чтобы всем своим существом почувствовать их обволакивающую, живительную силу.

– Что, так и будем молчать? – одними губами промолвила Сашенька и положила свою руку поверх его, лежащей на столе.

Ощутив теплоту девичьей ладони, он весь сжался в предчувствии чего-то необычного, ранее неизведанного, неземного.

В свои двадцать с лишним лет Алексей не знал еще ни одной женщины. Смутно представлял, что значит быть близким с ней. Весь опыт в отношении прекрасного пола основывался на пошловатых россказнях бывалых сослуживцев.

Он встал из-за стола, в каком-то тумане сделал шаг, другой и нерешительно остановился, не выпуская ее руку. И только увидев в ее глазах поощрительную улыбку, Алексей, забыв обо всем на свете, привлек ее к себе, крепко сжал в своих объятиях.

Александра не ожидала такого порыва и только приглушенно ойкнула.

– Сумасшедший, – прошептала она, отбиваясь от его поцелуев, – там же хозяйка, – попыталась она удержать Алексея.

Это предупреждение немного охладило его.

– Подожди, ну, подожди хоть немного, – шептала Сашенька и, одарив многообещающей улыбкой, торопливо соскочила с кровати, стыдливо, чуть заметным движением руки оправив платье, подошла к дверному проему, задернутому полупрозрачной материей, и, отодвинув штору, заглянула в соседнюю комнату.

– Спит хозяйка, – полушепотом сказала Александра, повернув к нему зардевшееся личико, – а может быть, и притворяется, – добавила, заметив его нетерпеливый жест и, краснея до мочек ушей, попросила:

– Потерпи до вечера.

Ночь для них пролетела, как одно сладкое мгновение.

Это было что-то невероятно прекрасное. Впервые в своей жизни Алексей парил в поднебесье чувств не во сне, а наяву. За всю прошедшую жизнь не знал столько нежности и ласки и теперь задыхался от их жарких объятий.

Когда Алексей проснулся, в окно уже вовсю беззастенчиво заглядывало солнце. Взглянул на часы и удивленно присвистнул – было уже около одиннадцати часов дня.

Александры в комнате не было.

Вставать с мягкой, нежно обволакивающей тело перины не хотелось.

Алексей потянулся так, что захрустели кости. Внезапно заныл позвоночник, словно напоминая: «Ну, парень, ты слишком рано забыл о своих ранах. Как бы чего не вышло».

В голове чередом, словно в замедленной съемке, промелькнули сладостные минуты прошедшей ночи. Ему стало так хорошо, что сжалось сердце. Алексей встал, зачем-то внимательно осмотрел простыню и, не найдя того, что искал, нахмурился.

На столе лежал листок, исписанный крупным округлым почерком:

«Алешенька, я пошла на работу, постараюсь пораньше прийти. Завтрак в холодильнике, на обед забегу. Целую, Сашенька».

Он прочитал записку, скомкал ее и раздраженно бросил в мусорное ведро.

Есть не хотелось. Он торопливо оделся, наскоро побрился электробритвой, подаренной при выписке соседом по палате Олегом Бурыкиным, и, стараясь не привлекать внимания хозяйки, юркнул в дверь.

Выходя со двора, прощальным взглядом окинул кратковременное прибежище своего недолгого счастья и торопливо зашагал по узенькой кривой улочке к шумной городской автостраде.

Первым делом Алексей решил наведаться в свой дом, завещанный бабкой Саней.

«Да и деньжат на книжке, видимо, поднакопилось немало за время сдачи усадьбы внаем», – думал он, шагая к остановке.

Автобусы, как всегда, были набиты битком, и Алексей решил взять такси.

Через полчаса легковушка затормозила перед домом, ставшим для Алексея за год с небольшим, которые он там прожил, родным.

Рассчитавшись с таксистом, он сразу не пошел во двор, осмотрел свою усадьбу с улицы.

– Да-а, надо крышу починить и покрасить не мешало бы. Да и стены дома выбелены давным-давно, уже успели запылиться. Надо подштукатурить, – по-хозяйски прикидывал он.

Покосился за время его отсутствия забор, обветшала калитка.

«И это надо ремонтировать», – озабоченно подумал Алексей и зашагал к дому.

Калитка знакомо заскрипела, приветствуя его. По двору бесцельно бродили куры, злобно накинулся на него маленький кабыздох. Двор был захламлен до неузнаваемости, чего там только не было: и разодранный диван, и переломанные стулья, и много другого одряхлевшего добра. Алексей пригляделся внимательней.

«Что это?» – недоуменно подумал он, разглядывая выброшенную мебель. Узнал диван, резные табуретки, стол на витых ножках, ведь это все ему досталось в наследство от бабки Сани. «Кто позволил дачникам вещи мои выбрасывать?» – думал он, направляясь к веранде. Дверь была открыта. Он без стука ее отворил, зашел в дом.

– Что тебе надо? Ишь выискался фрукт, без стука в чужой дом входит, – набросилась на Алексея какая-то незнакомая тетка, лишь только он переступил порог дома.

На хозяйку, которой Алексей сдавал дом, уходя в армию, она не походила. Большое круглое, разгоряченное лицо незнакомой ему тетки выражало недовольство, в глазах застыла открытая неприязнь, словно он уже успел наступить бабе на любимый мозоль. Она была толста, как бочонок, и в дополнение ко всему неповоротлива.

– Это мой дом, – как можно тверже сказал Алексей.

Хозяйка быстро-быстро замигала глазами, потом шумно повернулась к нему всем корпусом, заодно зацепив ногой табуретку, рукой пустую кастрюлю, стоящую на кухонном столе. Все это с грохотом упало на пол.

– Что там, кого черт принес? – донесся из соседней комнаты недовольный мужской голос, и вскоре на пороге появился еще один жилец.

Среднего роста, с большим животом и маленькой полысевшей головкой человек.

– Свят, свят, – завизжала вдруг женщина и со всех ног кинулась в комнату, чуть не сбив с ног мужика, явно удивленного таким поведением женщины.

– В чем дело? Что тебе здесь надо? – закидал Алексея вопросами толстяк, опасливо оглядывая солдата в поношенной, выгоревшей на солнце хэбэшке.

– Я пришел к себе домой. А вот вы что здесь делаете? – вопросом на вопрос ответил Алексей и шагнул навстречу мужику.

– А-а, это, наверное, жилец твоей матери. Явился не запылился, – сказал толстяк, – проходи, проходи в светелку, у нас есть о чем поговорить.

Из комнаты послышалось испуганное верещание хозяйки, которая хотела что-то растолковать мужику, но тот на нее прикрикнул:

– Цыть, баба, неразумная голова. Как он может быть покойником, если вот он, живой и здоровый.

Когда Алексей зашел в большую комнату, названную мужиком светелкой, мимо, опасливо озираясь на него, прошмыгнула баба. И вскоре из кухни снова послышались мирные кухонные звуки. Загремела сковородка, послышалось шипение кипящего масла да звон крышек.

– Значит, ты и есть Переверзев Алексей Иванович?

– Да, я и есть.

– Покажи-ка для верности документик-то.

Алексей вытащил из нагрудного кармана военный билет и протянул мужику.

Тот долго переводил взгляд с фотографии, вклеенной в билет, на Алексея.

– Ну что же, документик в порядке, только вот что я тебе, парень, скажу. Езжай ты отсюда, да поскорее.

– Это почему же? Я у себя дома, – удивился словам мужика Алексей.

– Да потому, что похоронили тебя, уже полгода прошло, как похоронили. Все честь по чести. Зарыли цинковый гроб, музыка была, офицер из военкомата хорошие слова говорил, памятник кой-какой установили.

– Ты что, мужик, рехнулся, что ли? Ведь вот он я. Ты что, документу не веришь?

– Так ведь бумага это. А бумага завсегда все может стерпеть, – гнул свое мужик, – сходи на кладбище, там в крайнем ряду могила Алешки Переверзева.

Алексей стоял и хлопал от удивления глазами. «Перепил мужик, что ли?» – думал он, глядя на хозяина.

Тот, видя, что незваный гость, озлившись на эдакие слова, вот-вот его за грудки схватит, торопливо заговорил:

– Истинный крест, правда это. – Он для пущей убедительности осенил себя крестным знамением. – Да я тебе сейчас бумажонку покажу.

Хозяин кинулся к шкафчику и начал без разбора выдвигать там ящички. Торопливо в них рылся, пока не воскликнул удовлетворенно:

– А-а-а, вот она!

И протянул Алексею полоску бумаги, на которой было написано о том, что он, Переверзев Алексей Иванович, погиб, выполняя интернациональный долг в ДРА. В низу похоронки стояли неразборчивая подпись и гербовая печать.

Алексей смотрел на хозяина, лишившись речи. Догадка пришла лишь через несколько минут.

«Вот черт, – выругался про себя Алексей, – видимо, пока я лежал в беспамятстве в госпитале, меня и похоронили».

– Так где, ты говоришь, могила?

– На нашем сельском кладбище, крайний ряд. Да найдешь, там еще и холмик не осел, наверное.

– Надо посмотреть, – задумчиво сказал Алексей, – а вы кто будете? – запоздало спросил он мужика.

– Мы-то? Мы близкие родственники Александры Ильиничны.

– Это бабки Сани, что ли?

– Это для тебя она бабка, а для жены моей – мать.

– Так что же вы, ближайшие родственнички, матери не помогали?

– Так свое-то хозяйство было, коровы там, овцы, другая живность, некогда было, – оправдывался хозяин.

– А почему же не хотите, чтобы я здесь жил, как завещала старушка? У вас же и дом есть, и скотина.

– Дак мы тот дом детям своим поделили, пусть живут. А тебе здесь делать нечего. Умер ты для нас. И для соседей тоже умер. Героически погиб. И не надо на людей страх наводить, не надо. Ты парень молодой, здоровый, у тебя еще будет свой дом, так что иди ты, откуда пришел.

– Я, мужик, считай, с того света еле выкарабкался, а ты меня обратно гонишь. Не хочу я туда. А за дом, если не съедешь, драться буду. Заруби себе на носу.

– Правов не имеешь ты, сопляк, на этот дом. Смотри на него, воспользовался бабкиной добротой. Только у нее есть истинные наследники, и закон на нашей стороне. Пошел вон отсюда, варнак! – задыхаясь от злости, крикнул толстяк.

Алексей с ним спорить не стал. Молча повернулся и вышел. Когда проходил мимо бабы, услышал вслед проклятие.

«Как нечистой силе вслед», – горько подумал Алексей, выходя из дома.

В душе его пылал незатухающий пожар обиды, клокотала злоба, но он потому и поторопился выйти из дома, чтобы в запале нахлынувшего на него бешенства чего-нибудь не натворить.

Алексей лишь резко дернул калитку, которая, пискнув, словно от боли, слетела с навесов и упала под ноги.

На кладбище и впрямь увидел скромный памятник из жести, который венчала побитая дробью обшарпанная красная звезда. По центру памятника была прикреплена табличка:

ПЕРЕВЕРЗЕВ АЛЕКСЕЙ ИВАНОВИЧ

02.03.1969—11.12.1987 гг.

И больше ни слова, ни намека на то, отчего он Богу душу отдал.

2

Когда разошлась шумная компания завсегдатаев пивнушки, к которой Алексей примкнул, желая провести по всей форме поминки по себе, а заодно и залить вином первые неприятности в своей гражданской жизни, он снова остался один. Хотел сунуться в гостиницу, но его даже на порог не пустили. Старый, седой швейцар пригрозил вызвать милицию, если он тотчас не растворится в темноте.

«Не на скамейке же ночевать», – подумал Алексей и, поймав такси, поехал к Сашеньке.

В узеньком проулке в этот поздний час было пустынно и тихо. Лишь изредка брехали псы.

В домах, тесно облепивших улочку, наверное, уже все спали, в окнах не было видно ни огонька. Только в знакомой избушке светилось маленькое окошечко, словно маяк, указывая путь затерявшемуся в волнах житейских невзгод путнику.

Алексей хотел тихонько пробраться к ждущему окошку, а в том, что ждут его, был уверен, потому что именно там была комната Сашеньки, но на пути вдруг встал хозяйский пес. Он хрипло зарычал, с шумом втянул в себя воздух и, поджав хвост, снова юркнул в будку.

«А-а, псина, испугалась», – злорадно подумал Алексей и беспрепятственно подошел к окну.

Окно было задернуто цветастыми занавесками. Между ними осталась небольшая щель, и Алексей с любопытством заглянул вовнутрь освещенной комнаты.

За празднично накрытым столом сидела, склонив голову, Сашенька. В первое мгновение Алексей подумал, что она заснула, но по ее вздрагивающим плечам понял, что она плачет.

И так Алексею ее стало жалко, что, несмотря на хмель, слезы на глазах выступили.

«Вот дурак, – подумал про себя, – тебя такая женщина ждет, а ты, как последний дурак, нос от нее воротишь. Девственницу ему подавай. Да сам-то ты подарочек, что ли? Ведь знает, что калека ты, а не бросила, привечает, как самого дорогого человека. А ты?»

После этих мыслей Алексею так тошно стало на душе, что он готов был завыть, вторя псу, который, задрав кверху морду, тоскливо выл на луну, ненадолго выскользнувшую из облаков.

С гор потянуло прохладой. Алексей зябко поежился, но от окна не отходил, мысленно умоляя Сашеньку простить за те гадкие мысли, что зародились в его воспаленной головушке. Поддавшись прохладе, хмель быстро проходил, оставляя вместо себя тупую, давящую изнутри головную боль.

Все события минувшего дня, словно кошмар, всплывали в уставшем, одуревшем мозгу, вызывая самые мерзкие чувства.

Алексей понял, что если еще хоть на минуту останется один на один со своими мыслями, с ним случится то, о чем предупреждал профессор Преображенский – нервный припадок.

Он торопливо скребанул по стеклу. Сашенька встрепенулась и тотчас кинулась к окну.

Раздвинула занавески, долго всматривалась в темноту. Разглядев Алексея, кинулась отпирать.

Едва открылась дверь, она бросилась ему на грудь.

– Алешенька! – прошептала она одними губами и заплакала. – Ну где же ты, родной мой, так долго был?

Он целовал ее глаза, губы и чувствовал, как призраки и кошмары прошедшего дня уходят, набирают силу продрогшая душа, уставшее тело.

Он легко поднял ее и осторожно понес в комнатушку.

Ему было больно ступать на простреленные ноги, болью отдавался каждый шаг в позвоночнике, но он, закусив губу, нес свою самую дорогую на свете ношу.

Усадив Сашеньку на стул, сел напротив.

Их взгляды встретились. Несмотря на зареванные, красные глаза, снова выжидательно и как-то виновато смотрящие на него, Сашенька казалась еще прекрасней, чем была вчера. Она не произнесла ни слова упрека за то, что пришел так поздно, что от него за версту несло сивухой. Она принимала его таким, какой он есть, и ничего другого ей не было нужно.

Об этом говорил ее взгляд. Добрый и ласковый взгляд любящей женщины.

Алексей почти ничего за день не ел, и потому стоящие на столе закуски своим запахом возбуждали залитый вином аппетит. Алексей вдруг подумал, до чего же он голоден.

– Что же это я, – засуетилась Сашенька заметив голодный взгляд Алексея, который он мельком бросил на праздничный стол, – готовила, готовила, ждала-ждала, а пришел, и обо всем на свете позабыла.

Она начала накладывать ему в тарелку всего понемножку. Потом, подперев кулачками подбородок, с удовольствием и нескрываемой радостью хлебосольной хозяйки смотрела на Алексея, отрывалась от своего созерцания только для того, чтобы подложить ему еще чего повкусней.

От вина Алексей отказался, даже бутылку попросил подальше убрать, смотреть на нее тошно было.

Далеко за полночь кончилась эта их «тайная вечеря». Сашенька быстро убрала посуду. По тому, что долго не возвращалась со двора, где полоскала тарелки, по тому, что прятала взгляд, когда зашла, по тому, что не стала сразу же расправлять постель, Алексей понял, что предстоит между ними серьезный разговор.

Сашенька начала первой.

– Я знаю, что ты, наверное, считаешь меня нечестной женщиной. Если можешь, прости меня за то, что я до сих пор не рассказала о себе. Ты знаешь, я просто боялась тебя потерять. Хотела дождаться того, чтобы ты привык ко мне, полюбил, если сможешь, и лишь потом думала рассказать о своей жизни. Прости, Алеша. Мой дорогой, милый Алеша. Я не хочу, чтобы между нами было что-то недосказанное, стояла неправда. Впервые за всю свою жизнь я хочу исповедаться. А ты поступай как знаешь. – Сашенька замолчала.

Алексей напряженно ждал, что будет дальше, хотя уже заранее простил ей все, в чем она, эта благородная во всех отношениях девушка, могла согрешить.

Он видел, что Сашеньке трудно начать разговор, но ни словом, ни взглядом старался ее не торопить. Этим он словно давал ей возможность отказаться от своей исповеди. Но Сашенька, виновато улыбнувшись, начала:

– Я росла в хорошей, дружной семье, отец работал механиком в колхозе, мать дояркой. Семья у нас, даже по деревенским меркам, большой была. У меня пять братьев и одна сестра. Училась в школе прилежно, все меня называли умницей и прочили счастливое будущее. Однажды собрался семейный совет, где было решено, что я после восьмого класса поеду учиться в райцентр. В деревне у нас была из рук вон плохая амбулатория, и потому за меня решили, что учиться мне в медицинском училище. Колхозу позарез нужны были медики, и, хотя никакого призвания у меня к этому делу не было, подчинилась воле родителей. Я их за это не осуждаю, они хотели мне лучшей жизни. Общежитие. Четыре человека в комнате, девочки, девушки, женщины. Даю слово, я не знала многих вещей, которые положено знать девушке, вступающей в самостоятельную жизнь. В общежитии меня просветили. И тем не менее старалась получше учиться, сохранять нравственную чистоту. Но однажды в нашей комнате по какому-то случаю собрались девчата и парни, и мне дали вина, потом еще и еще… Я пришла в себя под окнами нашего же общежития, в кустарнике, грязная, истерзанная, лишенная девственности. Знаю ли своего обидчика? Нет. Мне было стыдно говорить об этом, окружающие тоже молчали, может быть, жалели… Прошло время, я закончила медучилище, пошла работать в городскую больницу, случившееся со мной казалось кошмарным сном и стало постепенно уже забываться, но вот однажды приехал на каникулы парень, с которым я переписывалась, мы встретились, ему, наверное, родственники обо мне плохое сказали, городишко-то маленький. Однажды повел меня далеко за город и без всяких слов овладел мною. Он больше ко мне не приходил и вскоре уехал. Я работала в больнице, жила в общежитии, но чувствовала образовавшийся вокруг меня вакуум. Меня не оскорбляли, не показывали на меня пальцами, но я ловила на себе презрительные взгляды соседей и страдала от этого. Да, собственно, вся последующая моя жизнь была сплошным страданием. Тот, от кого родила свою дочь, не скрывал, что ему от меня надо. Я забеременела и, все еще на что-то надеясь, не решилась прервать беременность. В двадцать лет родилась моя дочь с прочерком в графе «отец», который так ни разу не увидел своего ребенка: уехала я, уехал из этого злополучного городка он, и мы потерялись. Вот тогда-то я испила всю чашу людского и родительского презрения до дна. А мне так хотелось любить и быть любимой, иметь семью, растить детей. – Сашенька замолчала, смахивая украдкой слезы.

– Когда я приехала в Хабаровск, подальше от воспоминаний, подальше от праведных родителей, то первое время не знала просто, куда деться. Ночевала на железнодорожном вокзале, слушала оскорбления вокзальных завсегдатаев и алкашей.

Если бы не Пелагея Дмитриевна, не знаю, что бы со мной было. Ты не думай, что хозяйка моя нелюдимая, это она на вид только строгая да угрюмая. В душе она человек добрый, заботливый. Это жизнь ее так исковеркала, что теперь ко всем людям подозрительно относится. Много зла на свете видела. Наверное, поэтому, поймав мой голодный, измученный взгляд, увидев обношенную одежонку, догадалась, что приезжая я. Подошла да и говорит:

– Что ж ты, девонька, с ребеночком по вокзалу выхаживаешь, аль жить негде?

– Негде, – говорю.

– Сиротка, значит.

– Да нет, – говорю, – бабушка, есть у меня родители, только виновата я перед ними.

– Это он-то виновник? – показывает на ребенка.

– Да, бабушка, – говорю.

Взяла она меня на постой, помогла устроиться в госпиталь сначала санитаркой, а потом и медсестрой.

– Дочь-то как зовут? – спросил задумчиво Алексей.

– Иринка, два года ей уже, третий.

– А куда ж ты ее дела?

– Родителям отвезла. С полгода назад мать письмо прислала. О прошлом ни слова. Просила, чтобы я с дочкой к ним приезжала. Я же тебе говорила, что ездила к родителям. Так вот, мать как взяла Иринку на руки, так не отпускала до тех пор, пока ее спать не уложили, без ума от внучки была. Когда я уезжала, упросила оставить Иринку погостить недельки на три-четыре. Они с отцом собираются навестить меня и дочь привезут. – Сашенька замолчала, пытливо, с надеждой, всматриваясь в лицо Алексея.

Слушая рассказ Сашеньки, он испытывал буйство противоречивых чувств, то жалел ее, то вдруг ненавидел, то оправдывал, то осуждал. Исповедь вызвала в душе его нестерпимую боль. Боль сожаления от того, что не встретил Сашеньку тогда, когда она только начинала свой самостоятельный жизненный путь, когда еще не успела познать горечь познания этого, жестокого и суетного мира. Между ними стояла война. Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Ведь именно война помогла им встретиться – двум покореженным жизнью людям. Это она вызвала между этими так не похожими друг на друга одинокими людьми сначала приязнь, потом симпатию, а затем и любовь. Хотя вполне возможно, что высокого чувства между ними пока еще не было и они приняли за любовь какие-то другие чувства, более приземленные, но не менее яркие и красивые.

С улицы донеслись петушиные переклички.

В окне чуть заметно забрезжил рассвет нового дня. Каким он будет для них? Радостным или несчастным? Это должны решить они, и только они одни.

3

Свадьбу они справили тихую, без гостей. Были Сашенькины родители да старуха-хозяйка.

Медовый месяц решили провести в туристическом лагере. Путевку Алексей взял заблаговременно, через ребят-афганцев, с которыми познакомился в военкомате, когда ходил становиться на воинский учет.

Еще в то время, когда Алексей еле передвигался по госпитальному двору, он, глядя на густо засаженный кедрами, соснами и елями госпитальный парк, мечтал о путешествии по приамурской тайге, ночной рыбалке и песнях с друзьями у костра.

И вот мечта его сбылась. Он с Сашенькой в таежном туристическом лагере. Вокруг могучие кедры и ели вперемежку с рощицами осин и разноликим кустарником, под ногами разноцветный благоухающий ковер из трав и цветов, над головой всегда чистое, светлей лазури небо, а рядом любимая женщина, которая ловит каждый его взгляд, каждый жест, пьет с его губ каждую улыбку. Что может быть прекраснее для парня, с детства обделенного человеческим теплом, да к тому же опаленного войной?

«Наверное, это и есть счастье», – думал Алексей в редкие минуты, когда оставался один на один с самим собой.

Горный воздух, прогулки в еловом лесу, ломящая зубы родниковая вода – все это, словно бальзам, покрывало израненное тело и душу солдата. Изматывающие подъемы в горы вместе с опытными инструкторами укрепляли мышцы, закаляли дух Алексея. Сначала было трудно. От тяжелого рюкзака ломило плечи, покалывало поясницу, на перевале мелко подрагивали ноги. Сашенька, которая обычно шагала рядом, подбадривала взглядом, улыбкой, но помощь не предлагала. Знала, что это обидит Алексея больнее пощечины. Александра уже раз испытала это на себе. Только на привале Алексей позволял ей ухаживать за собой, все хозяйские заботы она брала на себя. Он устанавливал палатку, тащил к немудреному очагу сухие сучья и только после этого ложился отдохнуть или шел прогуляться налегке в лес. Со временем походы по горам и холмам укрепили раненые ноги так, что он уже почти на хромал. Меньше беспокоил позвоночник.

Впервые за многие месяцы он вдоволь наслаждался радостями жизни. Все реже и реже видел в снах опаленные беспощадным солнцем афгана лица ребят, война для него казалась такой далекой и недосягаемой, как звезда, холодно льющая свет в необъятном пространстве. Он теперь видел цветные сны радости, в которых царствовала лишь одна героиня – Сашенька. Иногда не мог даже разграничить сон и явь.

Но счастливые минуты так скоротечны…

Срок путевки закончился. Они спустились из сказочного таежного царства на грешную городскую землю. Начались будни.

Сашенька хотела на первое время отправить дочь к матери в деревню, но Алексей не согласился. Иришка – пухленькое голубоглазое существо, умиляла его своей непосредственностью. Когда Сашеньке надо было дежурить, она оставляла дочь на попечение хозяйки. Первые дни, пока Алексей еще только обустраивался в новой для себя жизни, он, бывало, забирал Иришку у хозяйки и сам гулял с ней. Сам кормил с ложки, переодевал, так и прикипел сердцем к этой крошке.

«Пойдут дети, и эта среди них затеряется, не будешь знать, где свой, а где чужой ребенок», – думал он, угукая и сотрясая воздух погремушкой. Старуха сначала подозрительно наблюдала за ним, за его играми с девчушкой, но, убедившись, что он искренне заботится о ней, добродушно улыбалась, встретив его взгляд.

С появлением Алексея в доме начало многое меняться. Это он понял по тому, что старуха уже не ворчала на него, как прежде, а делилась своим опытом в ухаживании за малышкой, иногда рассказывала о своем житье-бытье. Иришка, видимо, уже уставшая от строгой бабушкиной опеки, у него на руках резвилась вовсю.

Особенно любила она путешествовать в коляске, благо, что парк был рядом. Алексей с удовольствием катил коляску мимо досужих старушенций, которые, завидев его, о чем-то возбужденно переговаривалась, зыркая глазами на Сашенькину дочь.

Изменилась и Сашенька. Она хорошела на глазах. Взгляд стал строже и задумчивей, немного спала с лица, заострился нос, но все это лишь украсило, одухотворило ее. Даже улыбка стала какой-то другой. «Джокондовской» – загадочной и по-матерински счастливой.

Алексей, если было время, помогал хозяйке по дому. Починил скрипучую калитку, поставил повалившийся от времени забор, прибрал во дворе.

– Мужик в доме, – удовлетворенно говаривала хозяйка Сашеньке, когда они кучно усаживались за хозяйский стол. Сашенька, непонятно почему, краснела и отворачивалась, прижимаясь к плечу «мужика». Для нее это было лучшей похвалой любимому человеку.

В личной жизни вроде все у него складывалось хорошо. Он был счастлив, что в трудное время своей жизни встретил надежного, полюбившегося человека. Радовался домашнему теплу и уюту, который создала Сашенька в тесной, чужой халупке. Но он по своей натуре был человеком деятельным и не мог сидеть сложа руки на иждивении двух женщин, одна из которых – хозяйка, получала лишь мизерную пенсию, отдав работе свою молодость, силы и здоровье, другая – Сашенька, зарабатывала в госпитале ненамного больше.

Алексей рвался работать, но его нигде не принимали – не было паспорта. Когда Алексей пришел становиться на воинский учет в городской военкомат, офицер, ведавший солдатским и сержантским составом, отправил его в сельский райвоенкомат, туда, откуда он призывался в армию.

Справка, выданная в госпитале, и военный билет, где черным по белому было написано, что он выдан Переверзеву Алексею Ивановичу, повергли военкома-подполковника в замешательство.

– Но у нас же была похоронка, – возмущался тот, – были немалые расходы на твои похороны… А теперь тебя и в списках нет, ты снят с учета, ты же умер. Во всяком случае, в живых не значишься…

– Что же мне делать, чтобы значиться в живых?

– Не знаю. У нас в районе такого еще не было.

– Но как же мне жить без паспорта?

– Сам удивляюсь, – развел руками военком, – может, сходить тебе в областной военкомат? Может быть, там что-нибудь посоветуют. Главное, ты духом не падай – сходи…

Вместо того, чтобы решить вопрос с паспортом, от него попросту отмахнулись, как от назойливой мухи. Таким отношением к себе Алексей был возмущен до такой степени, что долго не мог прийти в себя. В мрачном настроении он не заметил, как очутился на окраине районного центра, у бурной горной речушки. Долго сидел на огромном валуне, у основания которого бесновались мутные воды запоздалого половодья, заглушающего все городские шумы городка и благотворно действовавшего на Алексея. Еще совсем недавно он, в запале, готов был наброситься на офицера, чтобы выместить на нем всю свою обиду, всю горечь, накопившуюся у него от войны и госпиталя. Высказать ему в глаза все, что он думает об этом чинуше от армии, не пожелавшем решить его проблему.

Он рассуждал неторопливо и спокойно.

– Если в военкомате ничего не получилось – не надо совершать необдуманных поступков, надо все взвесить, посоветоваться со знающими людьми, с юристами, наконец, – решил Алексей, направляясь к остановке автобуса.

К прокурору секретарь его не пустил, посоветовал обратиться к нотариусу.

Алексей решил воспользоваться советом секретаря, тем более что имел к юристу вопрос и в отношении завещанного бабкой Саней дома. Народа было немного, и скоро Алексей уже сидел перед пожилым полноватым человеком с усталыми и умными глазами.

– Я вас внимательно слушаю, – заинтересованно промолвил юрист.

– Понимаете, мне в наследство оставили дом. Перед тем как идти в армию, я сдал дом внаем. Приезжаю, а в моем доме чужие люди живут. То есть они не совсем чужие. Это дочь хозяйки со своим мужем. Они говорят, что я теперь на этот дом не имею никакого права.

– А как фамилия бабушки?

Алексей назвал.

Нотариус достал из сейфа толстую папку и долго ее листал.

Найдя какой-то листок, прочитал его, отложил в сторону.

– А почему после смерти хозяйки дома вы не оформили дом на себя?

– А зачем? Мне сказали, что она завещала дом, сад и все постройки мне, я думал, этого достаточно.

– Все правильно, но вы должны были оформить дом на себя, и тогда никто не имел бы на него права. Я помню этот случай. Ко мне приходила ее дочь с похоронкой на вас. Так как дом не был ни на кого оформлен, то она как единственная наследница вступила в права хозяйки. Так что, солдат, ничего не попишешь. Рад бы помочь, да не могу. А что, похоронка, может быть, фальшивая?

– Да нет. Все правильно.

– То есть как правильно, ведь ты же жив?

Алексей коротко рассказал о своей несладкой судьбе. Закончил свое повествование тем, что его отфутболили из военкомата.

– Так-так-так. Ну, в этом деле я тебе одно могу посоветовать. Надо послать несколько писем. В областной и республиканский военкоматы, в Министерство обороны, а также в ту часть, где ты служил. Напиши все, что было, не забудь описать и поведение райвоенкома. Что ни говори, а без ходатайства военкомата паспорт тебе не выдадут.

Юрист тепло попрощался с Алексеем.

– Если будет нужда, заходи без церемоний, – сказал он на прощание.

Приехав домой, Алексей не стал рассказывать Сашеньке о своих мытарствах, не хотел омрачать ее радости. Письма написал втайне от нее и теперь ждал ответа.

Ожидание затягивалось, и потому Алексей ходил, как в воду опущенный, взрывался, нервничал по малейшему поводу. То Сашенька не так на него посмотрит, то скажет что не так. Ему казалось, что женщины смотрят на него, как на нахлебника. Этого он вынести не мог. Но паспорта не было, а на работу без паспорта не брали.

Тогда вспомнил, что Никита, один из товарищей по турпоходу, с которым он довольно близко сошелся, сказал ему однажды, что если у Алексея будут какие-нибудь проблемы, то может рассчитывать на его помощь.

Выслушав сбивчивый рассказ Алексея о его мытарствах, Никита задумался.

– Есть у меня на примете хорошая работенка, да вот только вопрос, как туда без документов устроиться? А, впрочем, есть вариант. – Глаза Никиты озорно блеснули.

– Как говорится, попытка не пытка.

– А что за работа-то?

– Я вижу, что тебе тайга, да горы на пользу пошли?

– Да… – недоуменно ответил Алексей.

– Так вот, батя меня недавно попросил подыскать крепкого паренька на охотничью заимку. Чтоб стрелял хорошо да язык за зубами держал.

– А что, у тебя отец лесником работает?

– Бери повыше… – Николай хотел что-то добавить, но махнул в сердцах рукой.

– А впрочем, это неважно. В общем, я тут среди своих ребят поспрашивал, никто не согласился. Не хотят быть подневольными, хоть и заработок, по нашим временам, неплохой. А тебе, я думаю, на первое время эта работенка подойдет…

– А что делать-то надо?

– Да ничего особенного. Будешь смотрителем охотничьих угодий одного партайгеноссе.

Никита грустно усмехнулся.

– Ну что, согласен?

– А что делать? Семью кормить-то надо.

– Надо, – согласился Никита. – Значит, так. Первым делом нам надо придумать правдоподобную легенду о паспорте. На этот счет я отцу что-нибудь наговорю. Он мне пока еще верит. Кроме этого нужна положительная характеристика с работы. Характеристику я тебе устрою.

В течение двух недель все формальности с помощью Никиты были улажены, и Алексей, попрощавшись с женой и дочкой, выехал в горы. Прощаясь, Сашенька плакала так, словно провожала его не на несколько месяцев, а на долгие-долгие годы. Чуткое женское сердце подсказывало ей, что разлука будет долгой и горькой для них обоих.

4

Первый свой рабочий день на новом месте Алексей начал с обхода. Лесничий, которому поручили ввести его в курс дела, был хмур и неразговорчив.

– Это охотничий домик. Ключ можешь давать только хозяину или его сыну. – Он показал небольшой медный ключик из связки.

– Здесь твоя сторожка, – показал он на бревенчатый домик, еле выглядывающий из зарослей высокого кустарника и сосновой молоди.

– Это ключ от ворот. – Он показал на большой черный ключ.

– Вот, в общем-то, все твое хозяйство. В сторожке же и склад с подкормкой для изюбров и птицы.

Алексей хозяйским взглядом оглядел постройки, расположенные на поляне, и остался доволен их ухоженным видом.

Вообще-то охотничий дом, который он представлял себе, как обросший мхом небольшой сруб, мог поразить самое изощренное воображение. Это был огромный двухэтажный дом с широкой террасой по фасаду, в котором можно было разместиться не только на день-два на время охоты, но и жить постоянно, ничем себя не ущемляя. Дом с островерхой крышей среди вековых елей и молодых сосен на фоне синеющих вдали горных пиков как нельзя лучше вписывался в весь этот экзотический сказочный ландшафт нетронутой таежной природы.

Воздух, несущий в долину прохладу, приправленный ароматом хвои и запахом цветущих и благоухающих лесных полян, и альпийских лугов, с непривычки, особенно после тягучего городского смога, кружил голову. Хотелось тотчас лечь спиной на не тронутую никем изумрудную мураву и, закинув руки за голову, смотреть и смотреть в синеву чистого, согретого летним солнцем неба.

Но нет, Алексей не поддался этому первому влечению. Сначала дело, а потом все остальное. К этому его приучали в детдоме, этому его научила и солдатская служба.

Он не спеша направился к охотничьему дому. Зашел на крыльцо. Вытащил связку ключей, нашел желтый ключик, отпер дверь.

С первого шага, который сделал за порог, его ожидали невиданные доселе сюрпризы.

Он уже примерно набросал в своем воображении простое, незамысловатое убранство комнат, где можно было бы передохнуть после охоты, привести себя в порядок, но то, что увидел здесь, поразило воображение.

В прихожей по всей площади пола был расстелен огромный ковер с замысловатыми яркими разводами национального орнамента. Вместо вешалок – рога изюбров. С различных тумбочек, столиков, подставок на Алексея глядели чучела царственных птиц: фазанов, сереньких куропаток, тетеревов и глухарей. Со стен, украшенных коврами, глядели на него равнодушные глаза изюбров и горных козлов.

От всего этого пантеона некогда живых обитателей гор тянуло мертвецким холодом, затхлостью и безвкусицей. Даже расписанные яркими узорами ковры и патриотические картины не скрашивали общего мрачного налета, царящего в комнате.

Алексей пошел дальше. По широкому полированному столу, навечно застывшему посреди комнаты, и множеству стульев, лавок и табуретов он понял, что попал в столовую. За дверью, в которой был вырезан овальный проем, помещалась кухня, в которой кроме газовой плиты стояла электрическая. Дальше была комната отдыха, так же, как и прихожая, обвешанная коврами. Диваны и кресла с золочеными гнутыми ножками так и располагали человека к отдыху и дреме.

Алексей плюхнулся в кресло и с удовольствием почувствовал, как мягкое сиденье ласково обволакивает его тело.

«Да-а-а. Живут же люди, – с горечью о себе, о своем скромненьком жилище подумал Алексей, – да здесь же не только я с Сашенькой мог бы поместиться, а еще и с пяток семей. Неплохая бы вышла коммуналка».

Вставать из кресла не хотелось. Он с трудом заставил себя довести начатое дело до конца.

Дальше был коридор, в который выходили двери четырех комнат. Это были одинаковые по размеру спальни. Правда, отличались они друг от друга разноликим интерьером. Первая спальня была обставлена мебелью явно в стиле Людовика XIV, если верить инвентарной ведомости. Белоснежная широкая кровать под парчовым, шитым золотом балдахином, белоснежные же туалетные столики, шкафы и еще множество всяческих безделушек.

В первое мгновение Алексей даже обалдел от такой невиданной роскоши. Даже зачем-то пощупал вышитую золотом розу на парчовом балдахине.

Алексей подошел к кровати, провел по ней рукой, оглядел все уголки ее, закрытые тяжелым занавесом, словно в подтверждение всего этого великолепия, он даже поискал горностаевую королевскую мантию. Но чего не было, того не было. «А иначе для чего революцию делали?» – с сарказмом подумал он.

Вторая спальня была убрана попроще. Это был какой-то симбиоз роскоши и кричащей безвкусицы. На полу лежал пушистый персидский ковер, на нем в беспорядке громоздились две кровати, какие-то шкафы, тумбочки. Стены комнаты были обклеены наполовину фотообоями, наполовину плакатами с улыбающимися в разных позах суперзвездами. В третьей спальне все подчинялось какому-то чуть заметному, строгому, деловому виду. С первого взгляда казалось, что это офис, в котором неизвестно откуда появилась широкая кровать. В комнате не было ничего лишнего, она отвечала одному требованию: все для того, чтобы, уединившись, заниматься продолжительное время каким-то важным делом.

Может быть, это Алексею только показалось, ведь он знал, что хозяин здесь больше трех-четырех дней не задерживается, так зачем ему эта келья?

В четвертой комнате еще не распаковали мебель, стоящую в картонных упаковках вдоль стен, и потому там было пустынно и почему-то пахло мышами. Видимо, давно стояла здесь мебель, и мыши уже пристрастились картон жевать.

На втором этаже были две комнаты и веранда. В одной из комнат располагался огромный кабинет хозяина со стеллажами, большим министерским столом, на котором угнездились штук пять телефонов, огромные электронные часы с подставкой для ручек и карандашей.

Вдоль широкого длинного стола, примыкающего наподобие ножки у буквы «Т» к хозяйскому столу, чинно расставлены штук двадцать стульев с высокими спинками. Казалось, что хозяин кабинета только что вышел отсюда и вот-вот войдет, чтобы начать здесь очередное совещание. Во втором помещении размещался зимний сад. В огромных кадках росли всевозможные экзотические растения, многие из которых Алексей видел впервые. По периметру комнаты стояли диваны и кресла. На стенах – засушенные букеты трав и цветов, собранные в миниатюрные, не похожие друг на друга картины.

Во всех комнатах был полный порядок. Алексей знал, что кроме него охотничий домик обслуживает еще целый штат уборщиц, ремонтников и других специалистов, которых в отсутствие хозяев привозили раза два-три в неделю. Для того, чтобы дом в любой момент был готов к встрече гостей.

Спустившись вниз, Алексей решил осмотреть хозяйственные постройки, удаленные с поляны в глубь леса. Там были просторный гараж машин на десять и небольшая сторожка, предназначенная для обслуживающего персонала.

В сторожке были две небольшие комнатушки, в каждой из которых стояли по пять кроватей, как в госпитале. Кровать, рядом тумбочка, посреди комнаты небольшой столик, и больше ничего лишнего.

«Здесь, по-видимому, размещается обслуга, когда на дачу приезжает хозяин», – подумал Алексей и напоследок решил проверить склад, о котором говорил лесник.

Открыл дверь, и в нос ему сразу же дохнуло затхлостью, мышами и зерном. Мешки с пшеницей стройными рядами стояли на стеллажах в метре от пола, но это, по-видимому, не мешало серым разбойникам добираться до лакомой добычи. Под некоторыми стеллажами на бетонном полу золотистыми пирамидками ссыпалось на пол зерно.

«Надо кота завести», – подумал по-хозяйски Алексей и закрыл дверь в склад.

Довольно широкое в предгорье ущелье, посреди которого и возвышался охотничий домик, забираясь ввысь, упиралось в отвесные скалы одного из горных хребтов Сихоте-Алиня. Без всякого вмешательства человека природа создала здесь каменную западню для таежных обитателей, умело замаскированную пышными кронами лиственных деревьев, зарослями островерхих елок и частоколом разросшегося в тиши орешника. Манили таежных обитателей к себе и богатые разнотравьем поляны с травостоем в рост человека, сказочно богатые лесными дарами.

Обходя этот окруженный скалами своеобразный заказник, Алексей без труда нашел и густые россыпи увядшей земляники, и заросли дикой малины. То и дело попадались целые колонии благородных грибов. Словно в зоопарке, вокруг порхали фазаны, прыгали врассыпную непуганые зайцы, шмыгали, с любопытством поглядывая на него, лисы. Он несколько раз натыкался на свежие следы изюбров, различать которые научили Алексея еще в детстве лесники.

Только к вечеру вышел он к скалам, замыкающим это необычное угодье, и сразу же увидел, как, прыгая с уступа на уступ, с камня на камень, уходят в поднебесную высь горные козлы.

«Вот бы ружьишко мне сейчас, одним бы выстрелом вахлака снял, – вожделенно подумал он. Алексей знал, что ружья хранились в нише прихожей, в большом металлическом сейфе, ключи от которого были лишь у хозяина.

Он уже по привычке называл человека, который владел всем этим великолепием, «хозяином».

Грациозные животные уходили все выше и выше, не обращая на него никакого внимания. Глядя на них, он вдруг почувствовал огромное желание вот так же, как животные, легко и ловко сигать с камня на камень. Он рванулся к осыпи, быстро ее преодолел, поставил ногу на прилавок, оттолкнулся от него, перепрыгнув трещину в метр шириною, мягко приземлился на уступе. Тело слушалось каждой его команды, как хорошо отлаженный механизм.

Нога на уступ, рука страхует за скальный выступ, шаг вперед, шаг вверх.

Алексей лез до тех пор, пока не взмок от напряжения и усталости. Остановился, повернулся спиной к скале и чуть не свалился вниз, так закружилась голова. Он вовремя схватился за торчащий из скалы продолговатый обломок камня и удержал равновесие.

Он и не предполагал, что так высоко забрался по скале вверх. Осыпь, по которой он пробирался к каменной стене, еле виднелась в начавших сгущаться сумерках.

Солнце еще хозяйничало на земле, окрашивая горные пики и макушки наиболее высоких елей в кроваво-оранжевый цвет.

«К хорошей погоде», – подумал он, постепенно приходя в себя. С высоты скалы, на которую Алексей забрался только наполовину, окинул взором ущелье, островерхий дом, грунтовку, отходящую от ворот, замыкающую собой заповедный лес и теряющуюся вдали за поворотом. Двойственное чувство охватило его. С одной стороны, радость и восхищение этим сохранившим первозданное состояние, незахламленным уголком живой природы, изобилующим самой различной живностью.

А с другой стороны, испытывал сожаление, даже горечь потому, что все, что здесь есть, принадлежит одному человеку, хозяину. Что только от него зависит жизнь обитателей леса, а не от быстроты их ног, хитрости и проворности. В этом каменном мешке все они были заложниками мимолетного желания «хозяина», его гостей. И что самое обидное, Алексей не видел никакой возможности хоть как-то защитить этих жертвенных животных. В его обязанности входило кормление птиц и животных, наблюдение за тем, чтобы в лесу не появлялись браконьеры. В случае появления неизвестных он должен был немедленно сообщить на милицейский пост, который постоянно находился на трассе, проходящей в нескольких километрах от заимки. Но в его обязанностях и намека не было на то, чтобы хоть как-то ограничить охотничий азарт хозяина и его гостей.

Спускался намного медленнее, чем забирался. Когда дрожащими от напряжения ногами ступил на пологий склон, силы оставили его, и он рухнул лицом в густое разнотравье.

С непривычки ныло все тело, особенно поясница. Алексей лежал на теплой, пахнущей соком трав земле до тех пор, пока не почувствовал прилива сил, которые, казалось, он с избытком получил от матушки-природы. На госпитальной койке, после своих подвижнических хождений, бывало, лежал, не двигаясь и по полдня, и больше, ожидая, пока силы снова прильют в его изможденное болезнью тело.

«Да-а-а! Только природа-мать лечит лучше всяких лекарств», – удовлетворенно подумал он. Нехотя поднялся и неторопливо направился к своей сторожке.

Первый его рабочий день на новом месте заканчивался. Оставалось еще тринадцать дней и ночей до встречи с Сашенькой, голубоглазой Иришкой. Работа была вахтовая, со своим сменщиком он договорился меняться через две недели. Это устраивало обоих.

Правда, Алексей заметил, что столь долгая разлука не устраивает Сашеньку, но она держалась молодцом, старалась не показать и виду, что чем-то недовольна.

«Ничего, разлука только радость встречи умножает», – тоскливо думал он, топая на заимку.

5

Новая работа приносила Алексею не только физическое, но и душевное удовлетворение, спокойствие. Нельзя сказать, что уже успел позабыть афган, боевых друзей и госпитальных сопалатников, но вспоминал об этом все реже и реже, наверное, потому, что девственная природа врачевала душу лучше всякого доктора. Находившись за целый день по своим угодьям, ночью спал, как убитый, позабыв, когда видел свой последний афганский кошмар.

Первое время лес вместе со всеми его обитателями выжидательно, с тревогой наблюдал за ним.

Он шел по тропинке меж вековых елей и с детской радостью примечал все, что попадалось в поле зрения. Вот среди ветвей замелькал пушистый беличий хвост. Забравшись под самые небеса, рыжая красавица смотрит оттуда на незнакомца и что-то недовольно верещит. Алексей залихватски свистнул. Зверек тут же замер. Видя, что за свистом ничего больше не последовало, белка, зажав в лапы висящую рядом шишку, начала ее тщательно обрабатывать. На мягкий хвойный наст, пышным ковром устилающий пологий склон, посыпалась шелуха. Зверек снова занимался своим обычным делом. Знакомство состоялось. Дальше тропу пересекли следы изюбров, видимо, животные ходили на водопой к ручейку, сочащемуся из-под каменной осыпи, схлынувшей когда-то со скал. Ручеек пробил в склоне небольшой овражек, который с каждым годом ширился и все более и более углублялся.

«Надо засадить берега тальником», – подумал еще в первый свой обход Алексей. Он уже присмотрел тальниковые заросли в нескольких километрах от заимки, на берегу горной речушки, и теперь только ждал осени.

Алексей сошел с тропы и направился по следам изюбров. По тому, что сковырнутый мох и комочки земли, разбросанные вдоль следа животных, еще не успели подсохнуть на солнце, он определил, что те прошли недавно, минут двадцать-тридцать назад.

Чтобы не спугнуть грациозную семейку, Алексей решил идти к водопою лесом, а не по следам. Он примерно знал, куда шли животные. В одном месте подмытый вешними водами грунт осел и перегородил русло своенравного ручейка. Образовалось небольшое озерцо прозрачной голубоватой воды.

Чистюли-изюбры, если не были чем-то или кем-то встревожены, обычно пили воду из этого озерка. От своего напарника Алексей знал, что в этот своеобразный заказник, отгороженный от обширных лесных угодий с одной стороны высоким забором, с остальных трех – крутыми склонами и скалами, несколько лет назад запущено было восемь особей. Трех «хозяева» заимки убили из-за их ценных рогов еще в прошлом году. Из пяти оставшихся одна пара уже могла производить потомство, а трем другим предстояло еще год-два подрасти.

Когда Алексей вышел к озеру, сквозь густые заросли боярышника он наконец-то увидел мирно пасущихся на поляне грациозных животных.

Напившись родниковой воды, изюбры неторопливо передвигались к лесу, то и дело прислушиваясь к незнакомому шороху, с шумом пропускали через ноздри прозрачный воздух. Осторожничали старшие. Младшие носились по поляне взад и вперед, выражая свой телячий восторг по поводу раскинувшегося перед ними великолепия.

Алексей наблюдал за семейкой, которая, игриво перескочив через овражек, приближалась под сень леса, чтобы через несколько мгновений исчезнуть среди деревьев и кустарников.

Но что это?

Животные насторожились. Малыши перестали беситься и в мгновение ока оказались под защитой старших.

Алексей не видел того, кто мог напугать изюбров, мешала листва. Он, тихонько становясь на носки, сделал несколько шагов к поляне, осторожно, стараясь не хрустнуть сушняком, присел на корточки, пригляделся.

Пока менял свою позицию, животные, вместо того чтобы исчезнуть в глухой чащобе, прислушиваясь и приглядываясь на каждом шагу, вышли на открытое место и по краю оврага засеменили вверх.

Алексей, заслонившись ладонью от бьющего прямо в глаза полуденного солнца, внимательно осматривал берега ручья, пытаясь понять, что же движет животными. Он был наслышан об их осторожности и осмотрительности, знал, что животные подолгу не задерживаются на одном месте.

Ему пришлось выйти на саму поляну и спрятаться за елочную молодь, чтобы без помехи осмотреть верхушку склона, и только тогда увидел человека, к которому безбоязненно приближались животные.

Первой мыслью его было закричать, чтобы спугнуть их, не дать неведомо каким путем забравшемуся в ущелье браконьеру, а он не сомневался, что это браконьер, воспользоваться их доверчивостью. Но Алексей тут же отогнал эту мысль. Изюбры не могли идти так спокойно к незнакомому человеку.

Наверное, это кто-то из лесников догадался он и решил еще немножко понаблюдать за тем, что будет дальше.

Олени остановились в двух-трех шагах от человека. Телята настороженно замерли. Человек сделал шаг навстречу изюбрам, вытянул вперед руку. Животные начали доверчиво тыкаться мордами в ладонь, видимо, слизывая какое-то лакомство. Человек засунул руку в карман и снова вытянул перед собой. Видя, что старшие не боятся незнакомца, любопытная молодь подошла поближе, в готовности дать деру при первом же подозрительном движении человека. Осмелев окончательно, телята, по очереди ткнувшись в его ладонь, отскочили назад. Это повторялось до тех пор, пока у лесного человека не закончились запасы лакомства. После этого он потрепал по загривку старших, почесал у каждого из них за ухом, потом шлепнул легонько по заду вожака – самого крупного из оленьей семейки, что-то крикнул, и животные, взбрыкивая и резвясь, кинулись к лесу, через несколько мгновений они исчезли под его густым хвойным шатром.

И если бы не замершая в одиночестве фигура человека, можно было подумать, что все это Алексею привиделось.

Неизвестный, подождав, пока животные скрылись в чащобе, сел на корточки и начал что-то делать. Со спины было трудно определить, чем он занимается, и потому Алексей решил, не заявляя о своем присутствии, лесом подойти поближе к нему и тогда уже на месте решать, что с ним делать. Если это кто-то из лесников, он подойдет, поздоровается. Если кто-то в самом деле незнакомый, выгонит с запретного места. На это он имеет полное право, предписанное «хозяином». Если надо, позвонит на милицейский пост, там быстро разберутся.

С этими мыслями он не спеша поднимался по склону, стараясь не задевать ногами за камни, которыми был густо усыпан весь склон.

Как ни старался Алексей незаметно подойти к неизвестному, у него ничего из этого не получалось, он оступился и столкнул с места небольшой валун, который, оторвавшись от своих собратьев, с радостью ринулся вниз по склону. Человек вздрогнул, резко вскочил на ноги и, схватив в охапку лопату и полупустой мешок, побежал зигзагами вниз.

Несмотря на то, что саднила нога, которой Алексей зацепился за скрытый мхом старый корень, он пустился за незнакомцем в погоню.

«Точно браконьер, – злорадно подумал он, – а то чего бы от меня удирал?»

Алексей побежал наперерез и вскоре уже начал нагонять незнакомца. Видя, что его вот-вот схватят, беглец освободился сначала от лопаты, бросив ее в ручей, потом от мешка, но силы были неравны. Алексей видел, что человек переставляет ноги из последних сил и тяжело дышит. Он уже протянул руку, чтобы схватить чужака за плечо, когда тот, споткнувшись о камень, упал. Алексей со всего маху перелетел через него, не удержавшись на кромке оврага, угодил в ручей. Нестерпимая боль резанула в пояснице, и он потерял сознание. Очнулся только тогда, когда почувствовал, что кто-то тащит его из воды. Разомкнул веки и в нескольких сантиметрах от глаз увидел изможденное лицо незнакомца, сплошь покрытое мелкими трещинками старческих морщин. Он понял, что тащит его человек, за которым он только что гнался. Алексей ожидал увидеть в его глазах ненависть и злорадство, но узрел лишь человеческое сострадание и доброту.

– Спокойно, не дергайся, – хрипло, с легким акцентом сказал он.

Большого труда стоило старику дотащить его до поляны. Уложив Алексея на спину, тяжело дыша, упал рядом.

Долго лежали молча.

Алексей не знал, с чего начать разговор, то ли с благодарности за то, что старик из ручья его, беспомощного, вытащил, то ли с вопроса, как он сюда попал, что делал.

Незнакомец начал сам:

– Ты прости старика, сынок, не хотел я тебе неприятность причинить.

– Да что там, – махнул в сердцах рукой Алексей, – мне тебя благодарить надо, что в беде не оставил.

– Да что я, вражий сын, что ли? В тайге закон испокон веков один – друг другу помогать, что бы ни случилось. Да и на фронте без взаимовыручки беда. Сколько случаев было, вспомнить страшно, – доверительно продолжал он.

Алексей, повернув к нему голову, удивленно уставился на широкого в кости, явно изможденного жизнью старика.

– Ты что, дед, на войне, что ли, был?

– От звонка до звонка прошел. Что, не веришь? Это я сейчас рухлядь рухлядью, а лет сорок назад таким богатырем был, что все деревенские молодки по мне сохли.

– А в каких войсках воевал? – заинтересованно спросил Алексей.

– Сначала снайпером был, до старшины дослужился. Потом и в разведроте служил, к фашистам в тыл не раз ходил…

– Вот это да! С кем только на белом свете ни встретишься. Ведь я тоже разведчик, – обрадованно сообщил он.

– Раз разведчик, давай знакомиться, – по-простецки предложил дед. Он протянул руку. Алексей крепко сжал ее.

– Орокан, – запоздало сказал старик, – отца тоже звали Орокан. По-нанайски это медведь.

– А меня Алексей звать! Зови просто Леша. – Он улыбнулся своему новому знакомцу.

Солнце припекало нестерпимо. От одежды Алексея шел еле видимый парок. В ручей он попал только одним боком, и одежда уже подсыхала. Засаднило локоть левой руки. Алексей приблизил руку к лицу. Из разорванного острым камнем рукава выглядывала кровоточащая ссадина.

Старик тоже заметил ее.

– Больно, – скорее утверждая, чем спрашивая, сказал он и тут же, о чем-то вспомнив, торопливо зашагал вдоль ручья вверх.

«Неужели оставит одного меня?» – пронеслась в мозгу тревожная мысль. Алексей хотел приподняться, чтобы узнать, куда направился его новый знакомый, но тут же со стоном откинулся назад, на спину. Боль в пояснице не проходила, и это его больше всего тревожило.

«Неужели опять в госпиталь попаду? – со страхом подумал он. – Куда-куда, а на госпитальную койку ему не хотелось. Хватит и того, что испытал там в первый раз».

Пока об этом подумал, послышались торопливые шаги, и вскоре старик-нанаец с мешком в руках опустился на корточки рядом с ним.

– Потерпи немного, сейчас полегче станет, – ободряюще сказал он.

Развязал бечевку, стягивающую горловину мешка, напоминающего вещмешок армейского образца, только подлиннее, попросторней. Что-то найдя в его недрах, он удовлетворенно хмыкнул.

– Я знал, что там должна быть эта травка, сейчас всю боль снимет.

Старик разорвал рукав рубашки, наложил что-то холодное и мягкое и остатками рукава перебинтовал ссадину.

Боль начала утихать, и скоро Алексей ее уже не чувствовал.

– Ты новый охранник этого «царского» заповедника, я не ошибся? – спросил он.

– Да. Спасибо за перевязку.

– Сможешь сам идти?

– Пробовал. Боль невозможная.

– Где болит?

– Здесь. – Алексей показал на поясницу и спину.

– Неужели при падении что повредил? – испуганно воскликнул Орокан.

– Да нет, не беспокойся, вины твоей здесь нет, это мои старые раны.

– Шутишь, что ли?

– Да не до шуток сейчас, – злясь на назойливые расспросы старика, нервно сказал он.

– Тебе не надо нервничатъ, сынок. Прости прилипчивого старика, – примирительно сказал он.

Алексею показалось, что старик обиделся на него. Замолчал. А может быть, что-то обдумывал. Потому что через несколько минут он встал и, широко ставя ноги, пошел к лесу. Вернулся с охапкой свежесрезанных жердей и сучьев.

– Сейчас носилки делать будем, – пояснил он, видя немой вопрос в глазах Алексея.

В руках старика дело спорилось. Он выбрал две наиболее крепкие и длинные жерди, связал их бечевкой, которую достал из мешка, потом начал к ним привязывать жерди потоньше, а когда получилось подобие носилок, он настругал еловых лап, застелил ими ложе сверху, предварительно высыпав содержимое, уложил мешок. Всю эту конструкцию он подвинул к лежащему в траве Алексею. Осторожно перекатил его на самодельные носилки, густо пахнущие хвоей, взялся за концы жердей, развернулся так, что Алексей оказался головой вверх, и осторожно начал спускаться. Концы жердей, опирающиеся на землю, легко пружинили, амортизируя каждый шаг старика.

Алексей чувствовал себя в носилках словно в люльке.

Спуск они преодолели быстро, но, когда старик вышел к высокому забору и направился вдоль него по широкой тропинке, силы оставили его. Он опустил носилки и прилег на траву рядом с Алексеем.

– Я все хочу спросить, – словно заглаживая свою несдержанность, начал Алексей, – что ты делал на горе?

– Что делал? – тяжело дыша, переспросил таежник. – Женьшень-корень искал.

– А зачем он нужен, этот корень?

– Людей лечить. Я хотел продать найденный корешок.

– Что-что? – удивленно переспросил он старика.

– Жить ведь на что-то надо, вот и продаю людям, кто нуждается, остальное в аптеку сдаю.

– А-а-а. Травник, значит, – догадался Алексей, – но, судя по возрасту, ты уже давно на пенсии должен быть.

– Должен, но не обязан, – горько усмехнулся он, – вот поэтому и добываю себе пропитание, чтобы в дом престарелых не направили. Мои сородичи редко на пенсии прозябают, ведь для нас тайга – дом родной! Для гольда считается большим счастьем самостоятельно убыть на свою последнюю охоту.

– А что, у тебя родных никого, что ли, нет? – участливо спросил Алексей.

– Так получилось. За всю жизнь так и не смог семьи завести.

Ответы нанайца вызывали все больше и больше вопросов. Чем больше тот говорил, тем загадочнее становился.

– А у меня уже есть и жена, и дочь, – неожиданно для себя похвастался Алексей.

– Я за тебя рад, – грустно, с какой-то потаенной завистью сказал старик, – семья – это самое главное дело человека. Без семьи прерывается род, старики остаются один на один со смертью.

– Но почему ты так и не обзавелся семьей, ведь сам говорил, что удачливым охотником был.

– Эх, сынок, – задумчиво сказал старик, – мне пришлось через такое в жизни пройти, что и врагу не пожелаешь, спаси и сохрани таежные духи от этого других.

– Да-а-а, – понятливо протянул Алексей, – война есть война, что может быть страшнее.

– Есть что и пострашнее войны.

– Разве есть, что страшнее войны?

– Есть, сынок, есть, – твердо сказал старик и, взявшись за ручки импровизированных носилок, потащил свою нелегкую ношу дальше.

6

Уже вечерело, когда Орокан наконец-то доплелся со своей тяжелой ношей до сторожки. Затащил Алексея вовнутрь, положил на деревянный топчан. Раздел донага и со знанием дела осмотрел с ног до головы.

Алексей не препятствовал этому молчаливому осмотру.

– Да-а-а, – озабоченно проговорил он, – а я думал, что ты шутишь, говоря о старых ранах. Где это тебя так?

– В афгане, – коротко сказал Алексей.

Особенно выделялись рубцы от ранений на ногах. Старик несколько раз провел по ним своими сухощавыми пальцами. Потом более тщательно прощупал все позвонки на спине.

– Я не заканчивал медицинского института, но мне часто приходилось лечить людей травами. Кое-какой опыт имеется. Если ты доверишься мне, я за неделю-две тебя на ноги поставлю. Или хочешь, чтобы я «скорую» вызвал?

– Нет, не надо. А то опять в госпиталь упекут, – замахал руками Алексей, готовый принять самые страшные муки у этого малознакомого, но доброго старика, чем снова терпеть госпитальные правила.

Постелив на топчан матрас, Оракан накрыл его простыней, помог Алексею поудобнее лечь на спину, накрыл одеялом.

– Полежишь несколько дней на топчане, с позвоночником шутки плохи, так что терпи.

– Там у меня на кухне кой-какая еда осталась, поужинать бы не мешало, – предложил Алексей.

– Хорошо, я сейчас подогрею.

Старик вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. Послышался звон посуды. Вскоре в нос ударил ароматный запах жареной картошки с мясом.

У Алексея от голода аж засосало под ложечкой.

«Вот тебе и прогулка, – подумал он, – хотел к обеду вернуться, а добрался только к вечеру, да еще в таком виде».

Рано или поздно он оклемается, и все будет как прежде, в этом Алексей нисколько не сомневался. В госпитале его состояние было намного хуже. Только там он боролся за свою полноценную жизнь самостоятельно, а здесь рядом добрый человек, который хочет поставить его на ноги. Хоть не привык он с первого раза кому-либо доверяться, в старика поверил сразу, не отдавая себе отчета, почему.

Во-первых, наверное, потому, что тот мог его просто бросить в беспомощном состоянии, но не бросил. Во-вторых, он мог просто обещать ему, что сообщит о случившемся кому-нибудь и уйти, но вместо этого тащил его до самой сторожки. А в-третьих, ему импонировала мудрая убежденность старика в свою лекарскую удачу.

«Все-таки хорошо, что Оракан встретился на моем пути, что все так получилось, – думал Алексей, прислушиваясь к кухонным шорохам, – что ни говори, а одиночество изрядно надоело. Вдвоем не так скучно будет», – пронеслась радостная мысль.

– А вот и мы, – донесся с порога голос старика.

Он подвинул стол к самому топчану, поставил скворчащую сковороду на него. Потом собрал подушки с других коек и подложил их Алексею под спину.

Вскоре хрустящий картофель исчез со сковороды. Алексей удовлетворенно откинулся на спину.

– Лафа, – умиротворенно произнес он.

Старик отломил кусок черного хлеба и, аккуратно собрав жирные остатки со дна сковороды, отправил в рот. Долго жевал.

Алексей в это время незаметно за ним наблюдал.

У старика не было передних зубов. Когда он открывал рот, то вместо белых резцов были видны какие-то черные обломки.

«Да, старик, – подумал Алексей, – тебе, наверное, и в самом деле досталось в жизни…».

Закончив есть, нанаец унес сковороду, вилки и полбулки оставшегося после трапезы хлеба на кухню, слышно было, как он, что-то мурлыча себе под нос, шумно мыл и ополаскивал водой посуду. Вернувшись, он сел на пол у двери и начал неторопливо набивать табаком свою видавшую виды трубку.

– Орокан, – обратился Алексей к раскуривающему трубку нанайцу, – расскажи что-нибудь о себе, о своей жизни.

– А что рассказывать? В молодости был знаменитый в тайге мерген Орокан, потом солдат Орокан – на фронте, потом Орокан-сорви-голова – разведчик, потом Орокан – заключенный номер 35711. Позже кликали меня Орокан-охотник, а теперь называют Орокан-плешивый. А я так хочу, чтобы меня звали просто Орокан!

Старик замолчал.

– Ты помнишь, я сказал тебе, что в моей жизни было кое-что пострашнее войны.

– Конечно помню. Для меня страшнее войны пока что ничего еще не было. Но я еще только начинаю по-настоящему жить на свете, и в свои молодые годы заработал уже немало шишек. Ты же заканчиваешь свой жизненный путь, и потому я хочу у тебя узнать ответ на извечный вопрос. В чем же все-таки смысл жизни? Для чего мы живем, для страданий или для радости? Пока что за всю свою короткую жизнь я видел больше страданий, чем радостей.

Старик долго молчал. Алексею показалось, что тот уже задремал от усталости. Глаза его были закрыты, на лице застыла маска умиротворенности.

Но он не спал и даже не дремал. Он думал, с чего начать горькую повесть своей трагической жизни. С голодной юности, когда тайно с отцом и старшими братьями вопреки законам, запрещающим коренным жителям Приамурья охотиться и рыбачить, на свой страх и риск браконьерничал в тайге. А может быть, рассказать о тех грозных и слякотных осенних днях, когда часть, в которой он служил, поспешно отступала под напором фашистских танков и самолетов? Как за изможденными долгими переходами, полуголодными солдатами и офицерами охотились мессеры, с первых дней войны, господствовавшие в небе. Как фашистские танки отрезали их часть от основных сил и только по чистой случайности не попал он тогда со своими товарищами в плен.

А может быть, поведать об атаке неприступной высоты? Жаркой была тогда схватка. Почти вся рота полегла. Остались в живых только взвод противотанкистов и отделение разведки. Изранены были, но живы. И высоту в течение нескольких часов удерживали в своих руках, все ждали обещанного на этом участке наступления. Но наступления как не было, так и нет.

Видя, что ни лобовыми атаками, ни атаками с флангов господствующую высотку, занятую накануне красноармейцами, не взять фашисты направили на прорыв танки.

Колонну, состоящую из десяти танков Орокан своим острым взглядом, заметил сразу, как только машины медленно, стараясь не поднимать пыль, выползли из глубокой лощины.

– Товарищ лейтенант, танки! – доложил он единственному оставшемуся в живых офицеру.

– Через полчаса будут здесь, – взглянув в бинокль на изрыгающие огонь боевые машины, обреченно сказал командир, – противотанковым расчетам занять позиции на флангах и в центре, – приказал он своим бойцам, – а ваша главная задача, старшина, выбивать фрицев, движущихся за танками.

Заметив шевеление на холме, танкисты открыли огонь, и Орокану казалось, что все снаряды и пули сосредоточились на нем, и, чтобы выжить надо залечь на самое дно окопа и лежать там до окончания обстрела. Но надо было расставлять своих бойцов на передовой позиции, и он, преодолевая страх, рванул из КНП к траншее, ведущей к разведчикам. Запыхавшись, он спрыгнул в окоп, где его бойцы уже готовили к бою противотанковые гранаты.

– Выбивать танки будет взвод бронебойщиков, – сказал Орокан спрыгнув в окоп, – наша главная задача – уничтожать фашистов, следующих за танками, и не дать им прорваться к нашим позициям. Всем выдвигаться на переднюю линию окопов, – добавил он и, сложив в вещмешок набитые патронами диски первым двинулся к передовой, где уже обживались бронебойщики.

Богатырь-бронебойщик Соломатин, расположившийся на правом фланге обороны, пристраивал на заранее подготовленной позиции свою большую «дегтяревку». Расставив людей по позициям, Орокан расположился метрах в десяти от позиции Соломатина, чтобы в случае попадания снаряда кто-то из них остался в живых и продолжал отражать атаки противника. Сделав углубление в стенке окопа, он аккуратно выложил туда все диски с патронами, затем, расчистив бруствер от засохших комьев, положил перед собой противотанковую гранату и несколько «лимонок».

С холма было хорошо видно, как танковая колонна начала разворачиваться и из сопровождавших колонну грузовиков, словно семечки, посыпались фрицы, заполняя собой промежутки между танками.

Не дожидаясь, пока фашисты начнут атаку, взводный, заметив, что лево- и правофланговые танки подставили под обстрел свои бока, дал команду двум фланговым расчетам открыть огонь. И вовремя. Сначала загорелся правофланговый, а затем, после третьего выстрела бронебойщиков, загорелся и левофланговый танк.

Обрадованные первым в этот день значительным успехом бойцы, надрывая пересохшие глотки, прокричали дружное: «Ура-а-а!»

Сделав свое дело, Соломатин закурил небольшой окурок, видимо, доставшийся ему в наследство от бойцов, что рыли здесь окопы. Сделав несколько затяжек, он не бросил остатки папиросы себе под ноги, а положил в окопе на специально выдолбленную в стенке траншеи полочку, чтобы спокойно докурить, когда все кончится.

Заряжающий дослал патрон, и, смачно клацнув затвором, Соломатин прицелился в следующий танк.

Прозвучала запоздалая команд взводного – стрелять по смотровым щелям и в зазор между башней и корпусом. Опытные бронебойщики знали об этом и стреляли редко, но метко прицеливаясь самым тщательным образом.

Это было видно по лицу здоровяка Соломатина, у которого от напряжения даже шея налилась кровью. Только пятый выстрел дал результат, и бронебойщик достал очередной патрон в патронник ружья, смахнул рукавом выступивший на лбу пот.

– Еще одно бисово отродье на тот свет отправил, – удовлетворенно промолвил он и смачно сплюнул на землю.

Вскоре загорелись еще три вырвавшиеся вперед танка.

Остальные, несмотря на потери, продолжали охватывать дугой обороняющуюся высоту, то и дело обстреливая ее.

Когда до атакующей цепи фашистов оставалось метров двести, те открыли массированный огонь. Орокан видя это, тоже приготовился стрелять, но был вовремя остановлен бывалым сибиряком Соломатиным, который пережил уже не одну танковую атаку.

– Фрицы, стреляя с двухсот метров, больше всего рассчитывают испугать нас, чем убить, – уверенно промолвил бронебойщик, который знал много больше, чем недавно прибывший в часть лейтенант и старшина-разведчик, – он знал те простые солдатские истины, которые помогали ему выжить в этой страшной и кровавой войне.

Орокан дал своим автоматчикам команду открыть огонь лишь когда увидел, что танкисты, потеряв половину танков решили обойти позиции с тыла, и бросив на произвол судьбы пехоту, рванули на правый фланг.

Оставшиеся без брони фашисты были встречены кинжальным огнем и, понеся большие потери, начали отступать.

– Вот это мне и надо! – воскликнул Соломатин и, поймав в прицел танк, повернувшийся к нему боком, поджег его со второго выстрела.

Загорелись еще два танка, а оставшиеся повернули назад, далеко обходя позиции бронебойщиков.

«Теперь непременно последует артиллерийский налет», – подумал про себя Орокан и приказал своим бойцам переменить позиции и выдвинуться в тыловой окоп. Так что начавшийся вскоре артналет не причинил отделению никакого вреда. Когда осела пыль, поднятая обстрелом, и умолкли разрывы снарядов, Орокан услышал радостный крик командира взвода:

– Наши!

И в этот самый миг почувствовал, как разорвавшийся рядом снаряд поднял его в воздух и тут же шмякнул о землю так, что он потерял сознание.

Когда он пришел в себя, на высотке никого не было. Вкруг были только воронки и разбросанные повсюду тела его боевых товарищей.

Как потом выяснилось, командование выбросило их сборный отряд для отвлечения внимания фашистов от спланированного штабом места наступления. Прорыв немецкого фронта был произведен в сотне верст от высотки.

Потом был плен. Сортировочный концлагерь. Колонна. Каждый шаг давался ему с трудом. Если бы не помощь товарищей, хлопнули бы его немцы-охранники, как собаку. Если бы не партизаны, удачно закончившие операцию по освобождению пленных. Потом был партизанский госпиталь. Долечивался он уже за линией фронта, далеко в тылу, в небольшом русским городишке. Давно это было, а до сих пор в памяти осталось добро женских рук. Рук врачей, медсестер и санитарок, рук солдаток, которые частенько ходили к госпиталю, угощали раненых чем бог послал и все выспрашивали у них о своих сынах и мужьях…

На глаза набежала слеза, навеянная воспоминаниями, и старик-нанаец незаметно для Алексея смахнул ее рукавом.

– Расскажу-ка я тебе не о войне и не о Победе, которую каждый из нас тогда приближал как мог, а о том, как встретили меня, победителя, – он горько усмехнулся, – после войны. Только духи тайги знают, что тебе я такой встречи никогда бы не пожелал, – с трудом выдавливая из себя каждое слово, начал свое повествование Орокан.

7

– Пришел я домой только в конце сорок пятого года. По госпиталям скитался. Да только дома-то уже не было. Мать померла, так и не дождавшись с войны отца со старшими братьями. Родственников пораскидало по белу свету, а те, что еще оставались в нашем гасяне (поселении), меня почти и не помнили. Чужим я там оказался. Решил в райцентр податься, благо что мужские руки после войны везде спросом пользовались.

Решил сразу к военному комиссару зайти, все-таки свой брат-солдат. Надраил медали, у меня их три было, орден почистил и явился в военкомат при всем параде. Майор-военком и в самом деле фронтовиком оказался, был ранен, ходил, припадая на правую ногу, опираясь на палочку. В общем, вспомнили войну, выпили.

Попросил я его устроить меня в охотничью артель, но майор, объяснив, что после войны стрелков в тайге и так достаточно, предложил мне подучиться заочно в педагогическом училище, чтобы преподавать там военное дело. Я, не раздумывая, согласился. Учился в училище и в то же время учил мальчишек тому, чему научила меня война. Только вижу, интереса у школьников к этому делу мало. Какие, к черту, там переползания и строевые приемы, когда от голодухи животы сводит?

Я ребят своих меньше на строевую гонял, больше о войне рассказывал. О трудностях больше, а не о победах. Ребята слушали с интересом, разинув рты. Что ни говори, а подобные уроки были для них куда лучше, чем безнадежная, изматывающая неокрепший изголодавшийся организм муштра. В школе познакомился с молоденькой учительницей. Анной ее звали. Приехала в нашу глушь по комсомольской путевке. Учила детей русскому языку и литературе.

Она часто задерживалась в школе допоздна. Домой обычно вместе ходили, благо что жили рядом, в обшарпанном бараке.

Интересная была девушка, с характером. На многие стороны жизни раскрыла мне глаза. Никогда не задумывался я об искусстве. За свою жизнь и книги ни одной не прочитал. Научился-то русскому языку да письму в армии, на фронте. А там не до книг было.

А Анна, пока мы шли до нашего пристанища, рассказывала мне целые страницы из своих любимых книг наизусть. Больше всего любила Островского. «Как закалялась сталь» была ее настольной книгой, ее моральным и жизненным уставом. На этой почве мы часто спорили. Я хотел уверить ее в том, что не все, о чем с таким упоением писал Островский, особенно о войне, правда. Ведь я сам на себе испытал лихолетье войны. Ее трагизм, ее бесчеловечность и жестокость.

Рассказывал ей о красных командирах, которые без всякой артподготовки кидали нас на голые, укрепленные фашистами высоты. Она не верила этому. Возмущенно доказывала, что этого быть не может. В общем, в один из таких споров, когда Анна метала в меня громы и молнии, я предложил ей выйти за меня замуж. Она согласилась.

До свадьбы оставалось несколько дней. Мы с Анной решили зайти к военкому, пригласить на наше маленькое торжество. Но из кабинета почему-то вышел незнакомый нам худощавый, совсем еще юный на вид капитан и, подозрительно окинув нас пронизывающим взглядом, сказал, что прежний военком здесь уже больше не работает, и захлопнул дверь. Мы, откровенно говоря, были обескуражены таким сообщением. Я рассказал ей, что еще месяц назад разговаривал с ним. Ни о каком перемещении военком не говорил.

И все-таки даже это недоразумение не испортило нам настроения.

– Молодость, молодость, – с горечью в голосе сказал старик и замолчал.

Алексей понял, что ему нелегко вспоминать эти дни. Он хотел даже остановить его, зачем тревожить прошлое, но Орокан продолжал:

– Мы были заняты заботами о предстоящей свадьбе. Анна готовила мне сюрприз и даже краешком глаза не давала посмотреть мне на свое простенькое подвенечное платье. Она только с восторгом рассказывала, как это платье ей к лицу, что в нем она покорит мужскую половину гостей и вызовет острую зависть у женской. Она много смеялась в тот день. А я любовался ямочками на ее худых щечках. Ямочки появлялись сразу же, как только Анна раскрывала в улыбке губы. Мы уже подходили к своему общежитию, когда выехавший невесть откуда черный «воронок» резко затормозил рядом. Из машины выскочили три не знакомых мне человека. Один, постарше, стал на нашем пути.

– Оракан? – тихо спросил он.

– Да, – недоуменно сказал я.

– Прошу проехать с нами, – сказал старший, два его товарища стали у меня по бокам, словно думали, что я могу куда-то сбежать. Смутное подозрение шевельнулось у меня. Наверное, кто-нибудь из учителей рассказал кому надо о моих нелицеприятных высказываниях о войне.

Анна смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Она была напугана. Глаза ее растерянно перебегали с моего лица на лица внезапно возникших «привидений» явно из НКВД.

– Анна, знай, я ни в чем не виноват, – только и успел сказать я, исчезая в чреве громоздкой черной и внутри, и снаружи машины. Когда машина поехала, я посмотрел в заднее окно и увидел, что Анна по-прежнему стоит посреди дороги, такая одинокая, такая растерянная, пришибленная внезапным горем, что я сделал движение, словно хотел выброситься из машины и бежать к своей любимой, чтобы хоть на мгновение утешить ее, вселить надежду, сказать хоть несколько слов, что я не виновен, что это все недоразумение, что там разберутся и меня скоро выпустят, но по бокам сидели два крепких молодца с равнодушными лицами и несокрушимыми подбородками.

Потом – томительное ожидание и неизвестность. Меня бросили в одиночку и словно забыли. В камере было довольно сыро. В забранное толстыми прутьями окошечко дневной свет даже не пробивался, и я считал дни по тому, как гасла и загоралась тусклая лампочка под потолком да по тюремной баланде, которую три раза в день приносил молчаливый надзиратель.

Первое время, пока привыкал к камере, тесные, сырые бетонные своды не давили, и я находил себе какое-то занятие. Медленно, день за днем, вспоминал свою молодость, фронтовые будни, работу в школе. Мозг напряженно искал причины ареста.

«Во-первых, могли вспомнить, что отец и старшие братья пропали без вести», – думал я, припоминая хождение по инстанциям в поисках родных.

– О врагах народа справок не даем, – прямо сказал прокурор, когда я пытался узнать о судьбе родных, и посоветовал: – Не пытайтесь наводить о них справки.

Наговорил в отчаянии прокурору много резкого, что накипело в душе после войны.

Прокурор устало посмотрел на меня и добавил:

– Когда-нибудь вы своей несдержанностью подведете и себя, и своих близких под монастырь.

Уже позже понял, что этот седой, хотя и нестарый, уставший человек мог поломать ему жизнь еще тогда. Того, что наговорил, было вполне достаточно, чтобы попасть под статью.

«Кто его знает, может, вспомнил прокурор те слова, да доложил куда следует?» – подумал я.

Эта версия казалась мне наиболее правдоподобной.

Ну что же, думаю, рано или поздно за свои слова придется отвечать.

В глубине сознания теплилась мысль, что фронтовику, орденоносцу, гвардейскому разведчику, дважды раненному в боях за Родину, будут какие-нибудь послабления. Может быть, даже дело обойдется просто разбирательством и скоро отпустят.

Но дни шли, а меня даже не вызывали к следователю, не предъявляли обвинение, не допрашивали.

Так прошла первая неделя. Неизвестность тяготила больше всего. Вторую неделю уже не находил себе места, то сидел, скрючившись на топчане, то мелкими шажками мерил углы своей одиночки.

Несколько раз ловил себя на том, что разговариваю вслух. Действительность казалась иногда продолжением сна, а сон – продолжением действительности.

«Так можно и свихнуться», – подумал однажды, уже в конце второй недели заключения, и что было сил начал тарабанить в обшитую металлом дверь. Под сводами тюрьмы гулко отдавались отчаянные удары. Вскоре понял, что это были удары в никуда, в пустоту. Отошел от дверей. Кожа на руках была сбита. От жгучей боли пришел в себя.

«Что ты делаешь, ну, разобьешь руки, потом голову, чего ты этим добьешься?» – пронеслась умиротворяющая мысль.

Боль хоть ненадолго отвлекла мысли от давящей громады камеры. Даже вздрогнул от неожиданности, когда в двери звякнула задвижка замка, потом открылась небольшая дверца, на которую молчаливый надзиратель поставил алюминиевую тарелку с жиденьким супчиком, кружку чуть подслащенной водички, положил два куска черного черствого хлеба. К моему удивлению, рядом с обедом стоял небольшой пузырек с йодом.

«Значит, они все слышали!» – промелькнула радостная мысль.

Через несколько дней, когда руки немного поджили, снова повторил свой опыт.

Вторая попытка увенчалась успехом. Дверь с шумом распахнулась, и впервые за две с лишним недели увидел перед собой человека. Это был, по всей видимости, конвоир. Разглядев меня в полумраке темницы, твердо сказал.

– К следователю.

У следователя узнал, что обвиняют в пособничестве фашистам. Что за те несколько дней, что находился в плену, меня успели завербовать гестаповцы. Что имел с ними связь, находясь на различных участках фронта, и наконец, что мои хозяева направили меня в этот городишко, чтобы подрывал боеготовность Красной Армии, как-то саботировал обучение юношей военной подготовке, что и делал, проводя вместо строевых и тактических занятий классные и рассказывая о войне неправду, обливая грязью победоносную Рабоче-Крестьянскую Красную Армию.

Обо всех этих немыслимых деяниях у следователя были показания учителей и военкома. Словно ставя последнюю точку, тот заявил:

– Военком майор Васильев, который рекомендовал тебя в школу военруком, во всем сознался. Он был завербован гестапо и поставлен резидентом фашистской разведки в районе. По прибытию в район он распределял агентов, которых ему передали гестаповцы, на ключевые места, чтобы им легче было выполнять свои диверсионные задания.

От такого обвинения я в первую минуту опешил. Не знал, что на это можно сказать. Это было для меня словно гром среди ясного неба по своей фантастичности и неимоверности. Не дожидаясь, пока что-то скажу в свое оправдание, следователь закрыл папку, вызвал конвоира и сухо буркнул:

– В камеру, пусть там подумает на досуге о своих злодеяниях. Как только надумаешь давать показания по этому делу, вспомнишь своих сообщников, дай знать надзирателю, – не глядя на меня, бросил следователь.

– Да не барабань в дверь больше, не тревожь своих сотоварищей. Для того, чтобы вспомнить о своих враждебных деяниях, нужна гробовая тишина, – скривив рот в презрительной улыбке, словно радуясь всплеску своего остроумия, добавил он и показал знаком конвоиру увести меня.

Потом был суд при закрытых дверях, обвинение в пособничестве фашистам и срок в двенадцать лет.

В вагоне-скотовозе, куда было напихано осужденных, как сельдей в бочку, повезли в Красноярский край. Несмотря на весну, которая шумным звоном капели и дурманящей свежестью встретила нас, когда всех, скопом, выгрузили на каком-то таежном полустанке, вечером были еще морозы. Всю партию разместили на пятачке в несколько гектаров плоской, как стол, безлесной земли, огороженной двумя рядами колючей проволоки, с высокими сторожевыми вышками, расположенными на равном расстоянии друг от друга по всему периметру.

Снег уже почти растаял, и по всему лагерю была грязь, которую подмораживало лишь к утру. Днем она расквашивалась, словно тесто, и, казалось, отбирала у полуголодных заключенных последние силы. Каждый шаг по такой мешанине давался с трудом.

В первые несколько дней, пока новый лагерь обживался на новом месте, кормили хуже, чем в эшелоне, так что люди старались поменьше бродить по территории лагеря, а выбрав место посуше, отсиживаться. Это охране скоро надоело, и под видом того, что нельзя кучковаться у колючей проволоки, а это были места повыше, заключенных начали перегонять с одного места на другое. Обессилевших поднимали с собаками, пуская зачастую в ход приклады винтовок и широкие кованые сапоги.

Я старался держаться в середине толпы, и поэтому такого обхождения в первое время не испытывал.

На второй или третий день после приезда в лагерь выдали белые лоскутки с черными цифрами, приказали пришить на грудь и на спину, потом зачем-то еще на колени.

Мне достался номер 35711.

Его-то запомнил на всю жизнь. После этого несколько раз в день начали устраивать переклички. Заключенных строили посреди лагеря, прямо в самой грязи. После этого по угодливо перекинутым охраной мосткам к середине строя подходил начальник лагеря и несколько его помощников, чином поменьше. Презрительно окинув взглядом изможденные лица заключенных, он говорил обычно:

– Вы все здесь враги народа. Но это для народа. А для меня вы рабочая скотина. Вот ты какое преступление совершил? – спрашивая, он тыкал пальцем в гущу строя. Если заключенный по какой-то причине запаздывал или не замечал устремленного на него пальца и режущего презрением взгляда, с мостков в грязь кидались два охранника и грубо вытаскивали очередную жертву пред очи отца-командира.

Заключенный обычно что-то еле-еле лепетал.

Это начальнику лагеря, естественно, не нравилось, и он требовал, чтобы заключенный рассказывал о своем преступлении громко-громко. Пока шла такая или подобная тренировка, все стояли по колено в грязи и ледяной воде.

Стало немного легче, когда нас начали гонять на строительство нефтеперегонного завода. Кормили сытнее, да и сердобольные жители городка кое-что из съестного бросали. Хоть на несколько часов я чувствовал себя свободным человеком. Свободным от издевательств и оскорблений охранников.

Конечно, не все из них были сволочами. Были и такие, что жалели нас, делали какие-то послабления, передавали на волю весточки. Но такие долго не задерживались в лагере, там был свой отбор, у сытного корыта оставались только те, кто мог доказать начальнику свою жестокость и ненависть к врагам народа, кто мог зарекомендовать свою лояльность к лагерному режиму. – Старик нанаец замолчал, глядя в одну точку, в угол.

– А что стало с вашей невестой? – прервал молчание Алексей.

Орокан встрепенулся.

– С Анной? – переспросил он. – Она отказалась от меня, – тяжело вздохнув, сказал он, – нам разрешалось писать не больше одного письма в год. Я писал Анне, чтобы не забывала меня. Но в ответ не получил ни одной весточки. Я упорно писал, затем и во второй, и в третий, и в четвертый год, пока последнее письмо не пришло с отметкой «Адресат выбыл». Только тогда я понял, что снова остался один на белом свете. Так тоскливо стало, что руки хотел на себя наложить. Если бы не один мудрый старик, не было бы меня сейчас в живых. Никому ничего о последнем письме я не говорил, смурной все время ходил, ни с кем не разговаривал. А дедок почувствовал как-то, что меня что-то мучает. На работу вызвался однажды вместе со мной. Бревно ручными пилами на доски распиливать. Пилим час, пилим два.

– Что пригорюнился, человече? – неожиданно спросил он.

Так по-доброму, с такой заботой в голосе спросил, ну и рассказал я ему обо всем.

– Вот так-то, дед, – говорю.

– Да не дед я, с чего все взяли. Немногим вас старше, правда, это у меня уже второй лагерь. После побега сюда меня упекли.

– Неужели бежал? – удивленно спрашиваю, уж очень не верилось, что этот рано постаревший человек, кожа да кости, может побег совершить. Да и куда здесь бежать? Тайга кругом. Или с голову помрешь, или чалдоны властям выдадут, им за это большое вознаграждение давали. И он рассказал о своем неудачном побеге.

Мне после горького рассказа старика стыдно стало. Сколько тот пережил, а жив, да еще другим советами помогает.

– Будем жить! – решил я.

Заметив в моем настроении изменение, старик похлопал меня по плечу, и, ничего не сказав, снова принялся за работу.

Вот так десять лет в лагерях и промаялся. На два года раньше по амнистии выпустили. Выпустить-то выпустили, а в глазах всех людей я так и остался преступником.

Приехал в тот же городок, где меня арестовали. На работу никто не берет, все косятся. С тех пор и началась моя маета по всему свету. Где только ни был, кем только ни работал, но, когда понимал, что товарищи по работе начинают догадываться о моем прошлом, бросал все и уходил, от греха подальше.

Правда, здесь, в этих горах, надолго осел. Лет десять уже здесь травами кормлюсь. Начинал лесником, потом, когда начальство узнало о моей судимости, поползли разные кривотолки, сплетни. Заставили меня уволиться. Но уходить отсюда уже не захотел, за мной оставили землянку, еще с военной поры построенную, которых в лесхозе достаточно, и там уже никто не живет. Угол есть. Лесники знают о моей судьбе и сочувствуют, помогают кой-когда. Вот так и живу, хлеб жую.

Орокан улыбнулся своим беззубым ртом, на лбу у него сразу же обозначилось множество глубоких морщин. Это была улыбка мертвеца, если бы не тусклый, но добрый блеск узких, повидавших все на своем веку глаз.

Алексей смотрел на старика и ничего не мог сказать. В горле появился комок. Он судорожно сглатывал его, но комок, словно камень, заполнял не только горло, но и все его израненное сознание. Он почувствовал, как в висках застучала кровь. Тук, тук, все громче и громче, голова почему-то пошла кругом, во рту пересохло, непроизвольно затряслась упавшая на подушку голова, конвульсивно цеплялись за топчан руки. Он словно и жил, и дышал, и словно проваливался куда-то в глубокий, бездонный колодец, так же как во время приступов в госпитале.

Очнулся Алексей лишь только под утро, когда в окно уже крался новый день. Его тошнило. Ныли все суставы, все тело. Рядом хлопотал сердобольный Орокан.

– Ну что наделал глупый старик, совсем спятил. Зачем рассказал о своей горемычной жизни? – с болью в голосе говорил он, меняя на голове Алексея компресс, пахнущий чем-то терпким и до боли знакомым.

«На валерьянку похоже», – мелькнуло в голове.

Алексей застонал, хотел перевернуться на бок, но добровольный лекарь замахал на него руками.

– Лежи спокойно, сынок, потерпи немного, сейчас заснешь.

И в самом деле, веки вдруг стали тяжелеть, и Алексей тотчас погрузился в глубокий легкий сон.

Старик не отходил от его топчана несколько дней, пока не удостоверился, что Алексей достаточно окреп. Он лишь один раз исчез куда-то на несколько часов, а возвратившись из похода, показал ему литровую банку, полную золотистого меда. Алексей и не знает, когда старик спал, сколько бодрствовал и колдовал над ним. Поил какими-то настоями, тер поясницу каким-то пахучим, жгучим кремом, кормил мясным бульоном.

Заботы старика не пропали даром. На пятый или шестой день после приступа Алексей встал с топчана. Кружилась голова, чувствовалась еще слабость во всем теле, но он, опираясь на своего лекаря, уже мог гулять во дворе. Усевшись на лавочку возле домика, с удовольствием вдыхал прохладный, настоянный на хвое и полевых цветах воздух.

Когда Алексей украдкой смотрел на старика, у него на глазах выступали слезы.

«За что, за что его, настоящего героя Великой Отечественной, только за то, что он оказался в плену, стерли из жизни, вычеркнули из всех человеческих списков, травили, гнули, унижали его, делали из него скотину? А он как был, так и остался добрым человеком. Кто же в этом виноват? Кто за это ответит? Следователь, который заводил заведомо ложное, подлое дело, начальник лагеря или кто-то повыше? Кого же во всем этом беззаконии винить?»

Алексей порадовался в душе, что не попал в плен к моджахедам.

«Ну и что ты радуешься? – вдруг решительно оборвал он радужную мысль. – Чем ты сейчас лучше старика Орокана? Так же, как и он, начинаешь жизнь с самого низа, будучи холуем-охранником. Молодой, а уже инвалид. И, главное, дела до тебя никому нет. Отвоевался, пришел, ну и живи как хочешь, как можешь. Заботься о себе сам. Лечи себя сам. Инвалидность ведь с пенсией давали, а ты, чувствуя себя здоровым, взял и отказался от этого. Ну и дурак же ты. Даже бумажки о том, что воевал в Афганистане, не дают. Похоронили гроб с чужими останками, а может быть, и пустой, и забота с плеч долой. А у тебя жена, хоть и неродная, но дочь. Ты должен их прокормить, чтобы чувствовать себя в глазах людей не приживалом, а настоящим мужчиной. Мужиком. А ты…».

Он выматерился про себя. От этого стало немного легче.

– Ну, что, будем жить, – повторил он слова ветерана-нанайца и, не дожидаясь, когда старик поможет ему подняться, встал и, осторожно ступая, зашел в дом.

8

Видя, что Алексей поправился и уже не нуждается в его заботах, старик собрал свою котомку и направился к воротам. Алексею не хотелось расставаться со своим новым знакомцем, но у того были свои дела, не мог же он вечно оставаться рядом с ним. Кто он ему? Не брат и не сват. Просто человек с изломанной судьбой. И все-таки, несмотря ни на что, старик стал для него родным, словно кровь из его ран смешалась с его кровью.

Когда они молчаливо подходили к калитке, послышался топот копыт и на поляну перед очи изумленного лесника выскочили красавцы-олени. Животные тоже пришли проводить доброго старика до дороги. Старшие, косясь на Алексея, подошли к нанайцу, дождались, пока тот вытащит несколько кусочков сахара из кармана, быстро их слизали с его черной шероховатой, как их языки, ладони и отскочили в сторону, давая дорогу молодым изюбрам.

Таежник достал сахар и осторожно, без резких движений, сунул несколько кусочков Алексею.

Тот вытянул ладонь с белоснежным лакомством и, глядя на телят добрым, поощрительным взглядом, ждал прикосновения их мягких губ.

Он мысленно, словно гипнотизер, повторял про себя: «Ну, подойдите, подойдите ко мне, я вас никогда не обижу. Ну, что же, вы…»

Но телята, тревожно прядая ушами, дробно переставляли копытца. Им хотелось лакомства, но они боялись нового для них человека.

Старший из изюбров грациозно, продолжая коситься на старика, подошел к Алексею и осторожно слизнул крайний кусочек сахара и спокойно отошел назад. Он словно говорил всем своим видом: «Ну, что же вы, глупыши, берите лакомство. Это добрый человек, и с ним надо обязательно познакомиться».

Один из телят, не выдержав испытания, подскочил к руке Алексея и, ткнувшись в ладонь теплой, влажной мордой, смахнул языком весь сахар и тут же отскочил подальше. За ним потянулся второй, но на ладони ничего уже не было, и теленок обиженно, хрипло замычал.

– Сейчас, подожди немного, – сказал ласково Алексей и торопливо направился к сторожке. Принес полпачки рафинада и в течение нескольких минут скормил сахар доверчивой семейке.

Поняв, что лакомство кончилось, вожак хрипло промычал несколько раз, и животные, послушные команде, в несколько прыжков исчезли под сенью леса.

– Ты береги их, парень, – словно оставляя завещание, сказал нанаец, – хотя что ты сделаешь, если припрется хозяин со своими полупьяными дружками и перестреляет их всех, так, ради забавы.

– Я не дам им стрелять, ведь это браконьерство, я обещаю вам это, – запальчиво промолвил Алексей.

– Они у тебя и спрашивать не будут, – усмехнулся старик.

– Может быть, выпустить их из этой ловушки?

– Толку-то, там другие браконьеры найдутся, а ты можешь сразу всего лишиться: и работы, и денег, а у тебя же семья, кормить ее надо.

– Вы правы, – задумчиво сказал Алексей, – но что же делать?

Они уже подошли к забору, и старик предложил присесть на скамейке, вкопанной у ворот.

– Такие люди, как твой хозяин, рано или поздно получат по заслугам. Ведь природа, в отличие от человека, не терпит над собой насилия. До вечера еще далеко, – после небольшой паузы, задумчиво промолвил он, – хочешь, я расскажу тебе одну старинную легенду. В ней много похожего. Просто жизнь через века повторяется. Легенду эту поведал мне мудрый охотник из соседнего гасяна. Я расскажу тебе все, что запомнил из его повествования, а ты поразмысли, раскинь мозгами, может быть, и найдешь какой-нибудь выход из сложившейся ситуации.

…Давным-давно земли Приамурья, среднего течения Уссури и Приморья населяли племена гольдов (нанайцев), нивхов (гиляков), а также орочей и удэгейцев, которые считали себя независимыми и не признавали ни Цинской, никакой другой власти. От Сихоте-Алинского хребта до самого моря простиралась эта поистине девственная земля, отличающаяся теплым и влажным климатом, изобиловавшая густыми таежными лесами, в которых водились самые разнообразные звери, а в реки и озера были богаты самой ценной рыбой. В ту пору из-за обилия там самых крупных и редкостных зверей, особенно высоко почитаемых в народе тигров, частенько потрясающих своими грозными рыками вселенную, эта экзотическая местность была отделена от всего окружающего мира не столько Сихоте-Алинским хребтом, сколько непреодолимой стеной мифических запретов, наложенных местными шаманами, и жила своим, обособленным мирком. О существовании этого своеобразного заповедника, охраняемого черной молвой, узнал однажды один из богатейших в Маньчжурии императорских чиновников, мандарин по имени Ювэй, большой любитель охоты.

И в скором времени заповедная жизнь звериного царства была разбужена топотом копыт, бряцаньем оружия, призывными звуками охотничьих рожков. Ювэй в сопровождении блистающей дородством и золотом свиты выехал на охоту. На большой поляне слуги растянули златотканый шатер, из многочисленных вьюков извлекли вина, яства и лакомства. До поздней ночи вздрагивали притихшие звери от львиных рыков, подвыпивших приближенных мандарина, которые для потехи своего повелителя, встав на четвереньки, изображали этаких бесстрашных царей природы. В напряженной, выжидающей тишине таежных сопок даже тигры молчали. Тихонько урча, они скребли своими острыми, как кинжалы, когтями кору замерших в испуге деревьев. Даже красавцы-изюбры, понурив свои грациозные головы, сбились в кучу, фыркая и хрипя, будто обсуждая внезапно налетевшую на их землю страшную напасть.

Наконец, сморенные усталостью и вином, заснули буйные охотники. Бодрствующие охранники пытались поддержать затухающий огонь костров, но вскоре и они обессиленно упали у кострища, утомленные борьбой со сном. Лагерь спал, только в шатре пресыщенного обильным застольем мандарина все еще мерцал светильник. Ювэй, о чем-то глубоко задумавшись, не мог заснуть. Множество самых фантастических дум роилось у него в голове.

Он был завистлив, и любой, даже самый небольшой, успех не только врагов, но и даже друзей приводил его в бешенство, особенно в последнее время, когда удача отвернулась от него. Неудовлетворенное самолюбие порождает неизлечимую бессонницу, и, чтобы не терять времени даром, Ювэй в глубине своей черепной коробки замышлял очередные интриги и пакости своим врагам и близким. В шатре было душновато. Сиятельному неудачнику захотелось подышать терпким влажным воздухом, сочащимся с гор. Он раздвинул воздушные шелковые шторки шатра и, внезапно увидев невиданное чудо, изумленно замер. Посредине поляны у догорающего костра стоял сказочный зверь, шерсть которого светилась мириадами золотых искорок, в свете пламени красным золотом переливались его ветвистые рога, из-под которых на него с интересом глядели изумрудные угольки глаз. Из ноздрей этого сказочного чуда шел дым, а из-под копыт летели мириады искр, окутывая фантастического зверя светящимся туманным ореолом.

«Это же сон», – подумал ошеломленный видением мандарин и, чтобы проверить это, он зажмурился. Медленно открыв глаза, он, к своему удивлению, обнаружил, что это чудесное видение не исчезло, а продолжало высекать своими копытцами искры на прежнем месте.

Он не верил в сказки, но то, что сейчас лицезрел, уж очень походило на волшебство. Ювэй медленно, стараясь не спугнуть зверя, потянулся за луком, сиротливо лежащим у самого порога. Но в то же мгновение видение исчезло, растворившись в глубине густой, как чернила, ночи.

Наутро, отказавшись от охоты, озадаченный мандарин умчался со своей пышной свитой во дворец.

Вызвал к себе звездочета и предсказателя Шаоци и рассказал ему о чуде, произошедшем с ним на охоте.

Слушая сбивчивый рассказ явно ошарашенного необычным явлением мандарина, он подумал про себя, что на этом можно хорошо поживиться.

Ювэй, грозно и величественно облокотившись на подлокотник своего отделанного золотом трона с нетерпением ждал от него мудрого ответа. Хитрый звездочет, разложив перед собой «Книгу судеб», сделал умное лицо, стал шумно листать засаленные страницы и что-то бессвязно бормотать. Наконец он глубокомысленно изрек:

– О светлейший наимудрейший повелитель, да будут годы твоей жизни веком счастья на земле, а твои дела и мысли войдут в величайшую книгу вселенской мудрости. Ты будешь величайшим среди великих, владения твои будут беспредельны, твои рабы неисчислимы. Для достижения высот величия и славы, о светлейший, тебе надо убить оленя с золотыми рогами и съесть сырой его печень. Так вещает священная «Книга судеб».

Услышав эти сладкие, как бальзам, речи, эмир, не теряя даром времени, позвал казначея и, выбрав из раскрытого сундука мешочек с золотом поувесистее, широким жестом бросил лежащему ниц предсказателю. Уловив сожалеющий взгляд казначея, он, не тая прущей через верх радости, высокомерно, явно для потомков, произнес:

– Кто жертвует на благие цели, тому воздастся вдесятеро.

На следующий день, позабыв о срочных и несрочных государственных делах, Ювэй сломя голову несся со своей верной свитой навстречу внезапно плывущему ему в руки счастью. Все сказанное звездочетом он держал в глубокой тайне, пообещав отсечь ему голову, если тот проболтается.

Мандарин прекрасно понимал, что, если его тайна станет достоянием любого из окружающих его напыщенных друзей и вельмож, то они не преминут воспользоваться ею, чтобы вознестись над ним.

В первый день охота ничего не дала, хотя его удачливые мергены-охотники и подстрелили несколько довольно-таки крупных тигров и изюбров. В другое бы время он по-царски наградил бы их, но в тот день даже не взглянул на царственных зверей, голова его была занята другими самыми радужными мыслями, которые вознесли его к тому времени, когда вся Поднебесная империя склонит перед ним голову. Грезы были такими сладостными, что расставаться с ними не хватало сил.

Следующий день был похожим по результатам на первый, такими же были и третий, и четвертый, и пятый дни, удача отнюдь не сопутствовала будущему повелителю вселенной.

Некогда цветущая низина превратилась в огромный загон, откуда пунктуально, изо дня в день, выводились на бойню десятки мечущихся в поисках спасения животных и птиц. В тайге больше не слышно было ни голосистого пения птиц, ни грозных рыков охотящихся тигров, ни рева дерущихся за самок изюбров, вокруг воцарилась гробовая тишина, только иногда, при резких порывах ветра, слышен был грозный шелест потревоженной тайги. Звери, которым, несмотря на высокую ограду, удалось вырваться из загона, убегали подальше в горы, жались поближе к стойбищам людей, словно моля их о защите.

По ночам в долине слышался плач и стенания изгнанных с обжитых мест, истребляемых волей ненасытного мандарина животных, ибо он изрек, обращаясь к своим слугам:

– Можете уничтожить все живое в округе, только скорее положите к ногам вашего повелителя бездыханное тело златорогого оленя. – И ретивые служаки наперегонки старались выполнить поручение хозяина, не щадя на своем пути ни зверя, ни птицу.

Отчаяние гонимых животных, которые искали защиты от озверевших в кровавой бойне маньчжур у таежных жителей, не оставалось незамеченным. Собрались старейшины нанайских, нивхских, орочских и удэгейских племен, чтобы вместе решить, как помочь братьям своим меньшим, как защитить их от полного уничтожения, как оградить заповедную землю от жестоких маньчжур. Решили послать к мандарину депутацию из наиболее почтенных стариков, чтобы просить его о милосердии.

Придя на загроможденную ворохом выделанных шкур поляну, старики удивленно зацокали языками и отправили к мандарину самого старого и мудрого соплеменника. Услышав просьбу, Ювэй обвел старейшин ненавистным взглядом и, топая в злобе ногами, зарычал:

– Вы что, достопочтенные, забыли, что я принимаю просителей только во дворце?! Выгнать их в шею!

Старики, не дожидаясь действий охраны, торопливо скрылись среди деревьев. И снова беспросветная ночь скорби накрыла долину.

Однажды в тех местах проходил одинокий паломник, возвращающийся из святых мест. Узнав от людей о несчастье, постигшем их, он проникся желанием хоть чем-то помочь давшим ему кров и пищу соплеменникам. Паломник был уже стар и дряхл, но обладал острым умом и был по-своему мудр. Он неторопливо перебрал в уме все то, что ему рассказали таежные жители, сопоставил это с тем, что знал о властолюбивом мандарине и его алчном советнике, а также слышанные им ранее легенды о сказочном олене с золотыми рогами. В ходе размышления он сделал для себя единственный вывод: выдуманный болезненным воображением мандарина зверь нужен ему для удовлетворения далеко идущих корыстных помыслов, которые сумел довести до абсурда лишь мошенник-звездочет, числящийся у него советником. Чуть ли не целый день добирался старец к охотничьему шатру Ювэя, пока в полном изнеможении не опустился на огромный пень, еще кровоточащий недавним срезом.

Подбежавшие нукеры сначала хотели прогнать одетого в рубище паломника, но, узнав, что у него есть неотложное дело к самому императорскому чиновнику, нехотя привели его к шатру.

Ювэй нарочно, чтобы еще раз показать свою значимость и потешить самолюбие, долго не выходил, и только когда ночные сумерки начали спускаться, окутывая легким туманом поляну, показался в проеме шатра.

– Что привело тебя ко мне, паломник? – угрюмо спросил он.

– О, великий мандарин, да будут годы твоей жизни веком счастья на земле, а милости твои останутся в веках. Я пришел к тебе, о, мудрейший и справедливейший, чтобы сказать тебе о тайне, которую поведали мне духи леса и гор.

Тот, уловив в словах старца намек на дальнейшую судьбу свою, решил выслушать его в уединении.

Предложив страннику следовать за ним, Ювэй направился внутрь шатра, приказав стражникам никого и близко к нему не подпускать.

Расположившись на своем походном троне и предложив старцу сесть, мандарин, скептически глядя на него, приготовился слушать.

– О, светлейший, – разгладив седую бороду, начал паломник, – духи леса и гор, которым в полнолуние я совершаю жертвоприношение, вершат судьбами живых и мертвых, направляя к славе и богатству одних и низвергая в пучину несчастий других. Только самые посвященные из праведников могут лишь краем глаза заглянуть в священную «Книгу судеб» и донести до ушей достойнейших из достойных их удел. Ты будешь сильнейшим среди сильных, величайшим среди великих, если убьешь оленя с золотыми рогами и отведаешь частицу его тела. Но случилось так, что духи взяли оленя себе в жертву и тем самым изменили твою судьбу. О, счастливейший из смертных, духи повелели тебе ждать, когда паломник, сидящий у твоих ног, окончит свой жизненный путь. После того как душа моя отлетит в мир потусторонний, возьми мое сердце и съешь его сырым. И тогда исполнятся все твои мечты. Да свершится воля духов, – еле слышно промолвил он последние слова и от охватившего его священного экстаза и усталости в бессилии опустился на устланный персидскими коврами пол.

Мандарин долго стоял над ним, с трудом переваривая данную паломником пищу для размышления. Как это было ни удивительно, но всему тому, что сообщил ему праведник, он искренне поверил. Да и как было не поверить, если тот знал его самую сокровенную тайну. А как по-другому можно было объяснить многодневные безрезультативные поиски оленя с золотыми рогами?..

Наутро мандарин ускакал к себе во дворец, но еще долго после этого тянулись в его имение доверху груженные охотничьими трофеями караваны.

Императорский чиновник поселил нищего паломника в своем охотничьем шатре, дав указание слугам кормить того до самой смерти.

Благодарный народ приходил к лесному жилищу паломника, чтобы выразить ему слова признательности, не забывали его и благодарные животные, спасенные им от полного истребления. Они безбоязненно резвились на поляне, доставляя неописуемую радость старческому сердцу. И вновь в опустошенной низине забила ключом прерванная царской охотой жизнь. Как и прежде, неслись отовсюду своеобразные звуки леса: рыки охотящихся тигров, трубные крики резвящихся оленей, разноголосый щебет птиц и ласкающий душу шелест листьев, то нарастающий, то медленно утихающий под порывами прохладного горного ветра…

Орокан замолчал, переведя дыхание. Было видно, что старику трудно вот так, как сейчас, долго говорить, годы дают о себе знать. Молчание затянулось, и Алексей, набравшись смелости, заинтересованно спросил:

– Отец, а что же было дальше?

Старик, очнувшись от дум, взглянул на Алексея, будто увидел в первый раз. И вдруг, все вспомнив, закивал головой.

– Совсем плохой старик стал, но ты на старика Орокана не обижайся, – улыбнувшись своими добрыми глазами, кряхтя, промолвил он, – а дальше было вот что, – продолжал рассказчик.

…Через несколько лет добрый паломник отдал богу душу. Узнав об этом, жадный до богатства и славы мандарин послал к жилищу праведника небольшой отряд верных ему нукеров, приказав во что бы то ни стало привезти ему тело умершего якобы для того, чтобы с почестями, подобающими ему, предать земле. Стаей коршунов налетели эмирские прислужники на пришедших проводить в последний путь старца соплеменников и безбоязненно снующих на поляне животных. Выхватив оплакиваемое таежными жителями невесомое тело праведника, они, повернув коней, помчались вскачь ко дворцу.

Только не было жадному мандарину счастья. Через несколько дней после смерти мудрого паломника он, в тяжелых муках, скорчившись в три погибели, умер, посылая проклятия недоступному его алчности миру. Старики потом толковали, что ненасытный Ювэй умер от того, что съел небольшой кусочек большого сердца, в которое вместилась вся боль и горечь страдающих под гнетом маньчжур народов, в котором нашлось место даже для безмолвного плача беззащитных зверей. Поэтому жадный до золота и славы мандарин долго корчился от мук, потому что его организм не мог справиться с потоком горечи, хлынувшей из переполненного страданиями сердца праведника.

Орокан замолчал снова, и теперь уже надолго. Потом молча не прощаясь встал и направился к выходу. Не торопясь отворил калитку, и вскоре его сгорбленная под тяжестью прожитых лет фигура скрылась за поворотом дороги.

Алексей, проводив его благодарным взглядом, пытался осмыслить то ли легенду, то ли притчу, недаром рассказанную ему стариком Ороканом. Хорошенько поразмыслив, он неожиданно для себя пришел к мысли, что, несмотря на все превратности жизни, сильный духом человек при всех его слабостях и пристрастиях в силах изменить не только свою судьбу, но и судьбу окружающих его людей и братьев наших меньших. Мудрый старик Орокан, пройдя через самые трагические жизненные перипетии, не озлобился на мир, а остался таким, каким был прежде – добрым, отзывчивым, человеком, готовым прийти на помощь не только людям, но и животным, таким, каким был безымянный паломник – герой его древнего повествования.

«Если бы все повторилось, – подумал Алексей, – то старик-нанаец, наверняка поступил бы так же, как мудрый паломник. И, направляясь в свой родной гасян, поближе к сородичам, он своей мудрой притчей наказал мне защищать братьев наших меньших от ненасытных «мандаринов».

9

До окончания вахты на заимке оставалось несколько дней, когда к Алексею нагрянуло начальство из лесничества.

– Жди, скоро приедет хозяин, чтобы все было в ажуре, – сказал на прощание главный лесничий и зачем-то спросил:

– Как там наши изюбры поживают?

– Да ничего, – уклончиво, не вдаваясь в подробности, ответил Алексей.

– Это хорошо, – заключил он, усаживаясь в уазик. Машина, дыхнув на Алексея бензиновым чадом, быстро покатила по шоссе к лесничеству.

Закрыв ворота, он с тревогой смотрел вслед удаляющейся машине, пока та не скрылась. В душе его зародилось какое-то тревожное чувство, неясное, смутное, но неотвратимое.

Алексей еще ни разу не видел хозяина заимки, но, по рассказам лесников, да и по бьющей в глаза роскоши, он уже составил для себя представление о нем. Картина получилась неприглядная, и потому он заранее уже недолюбливал его. А тут еще боязнь за жизнь изюбров, которые после того памятного знакомства у ворот частенько наведывались к нему в гости, были доверчивы и беззащитны.

А лучше бы было, чтобы они забились куда-нибудь подальше в лес, чтобы не попасться на глаза высокопоставленным браконьерам.

С того дня, как старик-нанаец ушел, Алексей все раздумывал над рассказанной стариком легендой и не мог взять в толк, что же хотел сказать ему старик. Только сейчас, почувствовав тревогу за грациозных и беззащитных животных, Алексей вдруг понял, что в легенде прямо сказано, что помочь природе может лишь тот, кто над ней владычествует – человек. Не бог, не черт, а добрый, самоотверженный в своей любви к окружающему миру человек, то есть он.

Алексей еще не знал, как может помочь обреченным животным, но то, что в его силах препятствовать явному браконьерству, это знал точно.

Компания излишне возбужденной молодежи на двух правительственных «Волгах» подкатила на заимку утром следующего дня. Сначала Алексей услышал нетерпеливое гудение автомобильных клаксонов, затем в проеме незапертой калитки показался худощавый, среднего роста черноволосый парень, за которого цеплялась хихикающая раскрашенная девица в коротенькой черной юбчонке.

– Ты что, заснул, что ли? – зло набросился на Алексея молодой, пресыщенный разгульной жизнью барчонок. – Не видишь, что ли? Хозяева приехали, открывай ворота!

Девица, слушая своего юного хахаля, с интересом разглядывала Алексея, похихикивала и этим только больше подзадоривала хозяйского сынка. А то, что это был он, Алексей теперь нисколько не сомневался. На эти выпады мальчишки он решил ни словом, ни действием не отвечать. Он понимал, что в состоянии задавить этого щенка, как гниду, но что этим добьется? Лишится хорошей работы. Сжав кулаки и опустив голову, чтобы ненароком не опалить ненавидящим взглядом веселящуюся парочку, Алексей неторопливо, с достоинством подошел к воротам, так же неторопливо снял засовы и отворил.

Машины, скрипнув тормозами, остановились у коттеджа и из них на тихую, сияющую нетронутой свежестью трав поляну высыпала, горланя, разнузданная толпа золотой молодежи.

Что здесь началось – крик, визг, шум, гам, беготня. Попав в девственно чистый лес, толпа словно взбесилась.

Кто-то кого-то ловил в высокой буйной траве и торопливо тащил подальше в лесок, в кусты. Кто-то лез в багажники машин, уставленные ящиками с горячительными напитками, и хлестал вино прямо из горла.

Кто-то, забившись во вместительные салоны машин, предавался самому дикому разврату.

«Словно дикари», – презрительно подумал о хозяйских гостях Алексей и пошел от греха подальше в лес. Там было тихо, прохладно и не так мерзко, как на заимке.

Заслышав хруст веток и сдавленные хрипы, Алексей насторожился. Кто это мог быть?

Ему стало любопытно, и он, осторожно ступая, начал подкрадываться на шум.

Издалека, с поляны, до него доносилась приглушенная музыка, чей-то дикий хохот.

Хрипы и всхлипывания доносились все отчетливее и отчетливее. Алексей пошел быстрее и чуть было не наскочил на две полуголые фигуры, самозабвенно предающиеся похоти. Парочка была до того занята процессом, что появление Алексея осталось для них незамеченным. Резко развернувшись, он, чертыхнувшись про себя, пошел прочь. Всякое видел он за свою жизнь, но таких откровенных оргий ему еще не доводилось наблюдать.

«Похлеще, чем в самом крутом американском видеофильме», – равнодушно подумал он, удаляясь все дальше и дальше от этого отвратительного вертепа.

К своей сторожке Алексей вернулся лишь к вечеру – голод не тетка. Молодой, еще не окрепший после болезни организм требовал свое. На поляне уже никого не было. О пребывании гостей говорили только колеи примятой машинами травы да раскиданные окрест бутылки и банки из-под пива.

«Хорошо попировала молодежь», – презрительно подумал Алексей, представляя, сколько ему предстоит поработать, прежде чем и поляна, и окрестности заимки обретут первозданный вид.

Сварганив на скорую руку обед, Алексей быстро перекусил и тут же направился на поляну.

Он понимал, что пока не уберет оттуда весь хлам, спокойно спать не будет.

За этой неприятной работой и застал Алексея сам хозяин. Он приехал на заимку вместе с главным лесничим и тремя гостями.

– А-а, молодые люди здесь немного пошалили, – весело сказал хозяин Алексею вместо приветствия, – ничего, бывает. Я детства не видел, с малолетства по чужим людям работал, так пусть хоть сын поживет в свое удовольствие.

Сопровождающие его лесничий и гости закивали согласно головами. Алексей промолчал.

Он продолжал подбирать в деревянный ящик, оставшийся после налета молодежи на заимку, бутылки, клочки бумаги, разнокалиберные банки.

Хозяину, видимо, не понравилось то, что Алексей, согнувшись за своим занятием, так и не обернулся к его особе.

Он что-то резко начал выговаривать лесничему, и вскоре тот, отобрав у Алексея ящик, продолжил его занятие, а ему зло бросил:

– Неблагодарный, беги к хозяину, делай все, что он тебе прикажет.

Алексей нехотя распрямил спину, помассировал натруженную поясницу и неторопливо зашагал к дому. У парадного крыльца его с нетерпением ждали. Это Алексей понял по тому, как хозяин то и дело кидал на него недовольные взгляды, осуждающе смотрели на него и гости, когда он подошел к ним ближе.

– Пошли, – коротко бросил хозяин и первым переступил порог своего роскошного дома. За ним засеменили остальные.

Когда Алексей вошел в прихожую, хозяин стоял у распахнутого настежь сейфа и показывал приятелям свои ружья. Те прямо млели от восторга.

– Вот это австрийское ружье мне подарил бизнесмен из ФРГ. А это, – совал он в руки ошалевшим от несказанного богатства гостям другой свой экспонат, – нарезная винтовка для охоты на слонов, ее мне подарил руководитель дружественной делегации из Эфиопии…

Просмотром хозяйской коллекции были довольны все, но особенно хозяин, казалось, что он просто таял от искренних восхищенных отзывов и завистливых взглядов гостей.

– Теперь выбирайте, кто с каким ружьем будет охотиться, – сказал он, словно пропел заключительный аккорд своего представления.

У Алексея екнуло сердце: «Что же делать?»

Пока новоявленные охотники подбирали каждый на свой вкус оружие, Алексей все думал, как же предотвратить надвигающееся убийство лесных красавцев.

Отобрав четыре ствола для себя и гостей, хозяин сунул ружья в руки Алексею и тоном, не допускающим возражений, приказал:

– К утру чтобы были почищены. Я думаю, что в лесу дичи не убавилось? – спросил он, задержавшись в прихожей.

– Да нет, – односложно ответил Алексей.

– Что-то ты не больно разговорчив, парень, – недовольно проворчал хозяин, тяжело уставившись на него, – а, впрочем, это, наверное, и к лучшему. Если завтра охота будет удачной, получишь лично от меня премию.

Вскоре короткие гулкие шаги хозяина стихли в длинном, устланном мягкой ковровой дорожкой коридоре.

Алексей, оставшись один, быстро почистил ружья, набил четыре патронташа патронами и, потушив свет, ушел в свою сторожку.

Свет в кабинете хозяина горел далеко за полночь.

Алексей, ворочаясь с боку на бок, думал о предстоящем дне и не мог заснуть.

Только когда пришло неожиданно простое и действенное решение, он крепко заснул.

Алексей встал на заре. Отыскал в углу казенный старенький дробовичок, сунул в карман штормовки с десяток патронов с дробью и пошел к дому будить охотников.

Хозяин и гости спали вповалку на широком диване, который стоял в кабинете. На столе громоздились батареи бутылок с этикетками на иностранных языках. Посреди стола стояли несколько банок с черной икрой. Одна из них была раскрыта и наполовину опустошена. Грудами лежали копченые колбасы, в огромных хрустальных вазах золотился виноград, били в глаза оранжевой свежестью пирамидки мандаринов и еще всякой всячины, о существовании которой он и не предполагал.

Подойдя к дивану, Алексей потряс за плечо хозяина. Тот долго не мог раскрыть слипшиеся пьяные глаза. Мутным, бессмысленным взглядом присматривался к нему, затем, обдав его сивушным духом, сказал:

– Ты кто такой, что тебе здесь надо?

– Вы просили разбудить пораньше, – сказал Алексей.

– Зачем?

– Вроде на охоту собрались.

– Какую охоту? – недовольно пробурчал хозяин. Алексей, видя всю бесполезность разговора, хотел уйти, но тот, видимо, окончательно пробудившись, остановил его.

– Не обращай внимания, вот повеселились немного, – словно в чем-то оправдываясь, сказал он, – все готово к охоте?

– Все.

– Ну хорошо, подожди нас внизу, – махнул он рукой и начал будить своих гостей.

Горе-охотники были готовы лишь через час. Их помятые лица выражали полное равнодушие к предстоящему действу и, если бы не понукание хозяина, они ни за что бы не пошли в глухой и темный лес.

Алексей решил провести чуть тепленькую компанию по самому бурелому, и глухим уголкам леса, где изюбры никогда не ходили.

Увидев сидящую высоко-высоко на ели белку, хозяин, не целясь, выстрелил, за ним открыли стрельбу и гости. А белка, перепрыгивая с лесины на лесину, быстро скрылась из виду.

«После такой пальбы теперь в радиусе километра никакой дичи не будет, всю распугали», – обрадовался Алексей и прибавил шагу. Охотники еле-еле за ним поспевали.

Он слышал за спиной усиливающийся ропот гостей, которым, по всей видимости, такая охота уже порядком надоела.

Хозяин то и дело их увещевал, рисуя самые радужные перспективы охоты.

– Они уже достаточно подросли. Трех изюбров можно убить, а пара молодняка останется на развод, – говорил хозяин, то и дело подгоняя охотников.

– Каждому по оленю! Кто из вас или ваших друзей может похвастаться такой охотой?

У гостей от таких обещаний загорелись глаза, и они без колебаний направились дальше. Ради таких охотничьих трофеев и попотеть немножко…

«Ну, я вам покажу таких изюбров, что ничего на свете не захотите», – злорадно подумал он и, не дожидаясь, пока подойдут горе-охотники, зашагал дальше в глубь леса.

Так, в довольно высоком темпе, протаскал он за собой горе-охотников до самого обеда. Вид гостей да и хозяина был довольно-таки неприглядным. Некогда новые охотничьи костюмы их пооборвались, в глазах застыли усталость и злость, а ноги еле двигались.

– Ну где же твои изюбры? – кроя всех и вся отборным матом, закричал хозяин, порываясь схватить Алексея за грудки.

Алексей равнодушно ответил:

– Это же звери, они не говорят да и сами не знают, где будут утром, а где в обед. Раньше надо было идти, на зорьке. Да и нашумели вы в лесу…

Охотники, посовещавшись, решили возвращаться. Хозяин устало сказал:

– Будь она проклята, такая охота, веди нас самым коротким путем домой.

– Хорошо, – радуясь в душе, сказал Алексей, – только не отставайте, через полчаса будем дома.

Он свое обещание выполнил. Побросав прямо на пол оружие и снаряжение, горе-охотники улеглись на ковер, и теперь их уже никакая сила не могла сдвинуть с места.

Довольный собой, Алексей направился к своей сторожке.

После обеда он прилег отдохнуть. Когда отошел от дремы, солнце уже укатило к закату.

В доме стояла мертвая тишина.

«Теперь до следующего утра не проснутся», – удовлетворенно подумал Алексей. Пока было время, он решил почистить дробовик. Расстелил на скамейке кусок тряпки, достал принадлежности, и только взялся за дело, как услышал дробный стук копыт.

На поляну, то и дело принюхиваясь к незнакомому запаху машин, вышла дружная оленья семейка. Увидев Алексея, животные успокоились и начали мирно щипать траву чуть ли не под окнами дома.

«А это уже ни к чему, – с беспокойством подумал Алексей, глядя на доверчивых животных, – не дай бог, проснутся хозяева, тогда беды не избежать».

Когда Алексей подошел к парадному крыльцу, чтобы зайти за угол дома, где паслись животные, он увидел крадущегося к мирно стоящим животным хозяина с винтовкой наизготовку. Не видя его, он неторопливо прицеливался, выбирая оленя покрупнее. Палец его уже потянулся к спусковому крючку, когда Алексей, недолго думая, кинулся к нему и выбил из рук оружие.

Раздался выстрел. Перепуганный табунок в несколько прыжков скрылся в лесу. Пуля никому вреда не причинила. Выбивая винтовку, Алексей споткнулся и упал.

Когда поднял голову, то увидел над собой нечеловеческое от злости и обиды лицо хозяина. Он занес над ним приклад, чтобы ударить, но Алексей вовремя перехватил оружие, вскакивая на ноги.

Несколько секунд они стояли друг против друга, вырывая винтовку, красные от злости, потные от усилий.

– Ах ты, щенок, – хрипел хозяин, – ты мне за все заплатишь, гаденыш!

– Я никому ничего не должен, чтобы платить! – прохрипел взволнованно Алексей. Снова, как и тогда, после падения у ручья, у Алексея гулко забилось сердце, кровь шумно ударила в виски, голова закружилась, во рту стало сухо-сухо.

«Снова припадок», – только и успел подумать Алексей, проваливаясь в небытие.

10

Очнулся Алексей в незнакомой комнате. Он лежал на широкой кровати, белые спинки которой были инкрустированы узорами из более темного дерева.

Как обычно, ломило все тело, невозможно было шевельнуть ни руками, ни ногами.

Осторожно повернув голову, он решил хоть немного осмотреться. Комната была обставлена вычурным, белого цвета спальным гарнитуром. Однажды они с Александрой просто так, от нечего делать, зашли в мебельный магазин. Среди множества гарнитуров, стоящих для продажи, ей тогда больше всего понравился похожий на этот спальный набор мебели. Назывался он… Алексей напряг мозг.

«Людовик», вспомнил он. Ну да, конечно, так он и назывался. Как хотелось тогда Алексею сделать для своей любимой такой широкий, купеческий жест – нравится, берем. Но он быстро остановился, узнав цену этого поистине царского, белоснежного гарнитура.

«Ставить негде», – только и сказал тогда он.

И вот он лежит на огромной постели, среди всего этого мебельного чуда как ни в чем не бывало.

«Постой, постой, что со мной такое случилось?» – силился что-то вспомнить Алексей.

Прошедший день прошел у него перед глазами, как в кино. Он даже вспомнил все испытанные за день чувства.

Вспомнил налитые кровью глаза, звериный оскал лица взбешенного хозяина. От душевной боли, боли бессилия и отчаяния, он застонал. Сначала глухо, затем, давая боли выход, громче.

Его услышали. Отворилась двустворчатая дверь, и на пороге появилась незнакомая женщина в белом халате.

– Тебе нельзя волноваться, лежи спокойно, – сразу же от двери заговорила она, – я сейчас сделаю укол, и ты снова заснешь.

– Не надо мне никаких уколов. – Алексей внезапно обнаружил, что лежит в постели раздетым. – Где моя одежда?

– Тебе ни в коем случае нельзя вставать, – твердо сказала женщина и, не обращая внимания на его слова, подошла к тумбочке, ловко выхватила из коробки ампулу, быстро ее надрезала, отломила кончик.

После этого она достала из пакета одноразовый шприц. Неторопливо набрала в шприц содержимое ампулы, пустила струю лекарства в потолок и только после этого испытующе поглядела на своего подопечного.

«Как Александра», – почему-то подумал Алексей. От этой мысли ему сразу стало спокойнее, не может же она, такая сноровистая и, судя по заботливому взгляду, добрая, похожая на его жену, сделать ему плохо.

Отвечая на вопросительный взгляд женщины, согласно кивнул головой. После укола он почувствовал небольшое головокружение и необычную легкость. Из памяти исчезло все плохое, что с ним в последнее время произошло, и веки его быстро смежил глубокий сон.

Пробуждение было для Алексея менее сказочным. Встав с кровати, он обнаружил на прикроватной тумбочке свою одежду, быстро оделся и, расчесав перед зеркалом свои взлохмаченные вихры, открыл дверь. Вышел в коридор и только тогда вспомнил, откуда знакома ему эта комната.

Он видел ее, когда знакомился с коттеджем хозяина, правда, тогда в комнате мебель еще не была распечатана, стояла в заводской упаковке.

Алексей торопливо зашагал к выходу.

«Побыстрей, побыстрей из этого страшного дома», – подгонял он себя, словно, выбежав во двор, сразу же очистится от всей той скверны, к которой независимо от своей воли приходилось постоянно прикасаться. Он молил Бога, чтобы ему никто не попался навстречу.

«Пойду в лесничество, пусть дают любую работу, только не здесь, – думал он, спускаясь с парадного крыльца.

Как ни хотел Алексей уйти с заимки незамеченным, у него ничего из этого не вышло. У крыльца прохаживался старший лесничий, он, видимо, уже давно поджидал его, потому что, как только Алексей ступил с крыльца на землю, подскочил к нему и сразу же заявил:

– Чтобы ноги больше не было ни на заимке, ни в лесничестве. Да тебя после всего, что здесь произошло, судить надо. А ему еще медсестру прислали. Да я бы палец о палец не ударил, если бы ты и сдыхать начал… Слизняк! Да если бы не хозяин, сдох бы ты уже давно, псих несчастный! – Заметив, что у Алексея наливаются кровью глаза, лесничий отбежал от него подальше, под защиту водителя, который стоял рядом с уазиком и равнодушно наблюдал за происходящим. – Значит, так, – после небольшой паузы сказал он, – я тебя увольняю с сегодняшнего дня как не справляющегося со своими обязанностями. В лесничестве такие работники не нужны, – заявил он, – вот твой расчет и трудовая.

Он бросил Алексею под ноги конверт. Тот поднял его, раскрыл. В нем была его трудовая книжка и несколько 10‑рублевых купюр. Сообщение главного лесничего обрушилось на Алексея ударом дубины. Он стоял, держа в руках деньги и документы, не зная, что предпринять, как на все это явное беззаконие реагировать.

«Как же я теперь покажусь на глаза Александре? Снова без работы, без денег. Снова садиться ей на шею?» – напряженно думал Алексей, растерянно уставившись в лицо злорадно улыбающегося, теперь уже бывшего, начальника.

«А ведь это и хорошо, – мелькнула невесть откуда взявшаяся в эти тяжелые минуты мысль. Во всяком случае, больше не придется быть на побегушках у таких людей, как хозяин и его семейка. Рано или поздно это должно было случиться», – уже спокойно заключил он.

Прежде чем уйти, Алексей, сначала хотел сделать презрительный жест в сторону хозяйских прихлебателей, которые смотрели на него и ждали с его стороны какой-нибудь идиотской выходки. Это было заметно и по тому, как изменилось лицо водителя. Из равнодушного оно стало заинтересованным, его холуйский взгляд словно подгонял его.

«Ну, ну, ну же, сделай что-нибудь, – наверное, думал тот, – чтобы потом нам можно было посмеяться вместе с хозяином».

Алексей, матюгнувшись про себя, уже скомкал купюры, чтобы бросить их в лицо лесничему, но в последний момент раздумал: «Что я этим докажу?»

Он сунул деньги в конверт, положил в карман и зашагал к сторожке. Там быстро собрал весь свой скудный скарб и, сложив в армейский вещмешок, крепко перевязал.

Выйдя из сторожки, Алексей окинул прощальным взглядом притихший лес, мысленно простился с грациозной семейкой изюбров и, стараясь не глядеть на маячивших у машины лесничего и его водителя, направился к калитке.

Чем он теперь займется, Алексей пока не думал, мысли были о другом. Как он предстанет пред очи жены, что скажет ей?..

11

– Ты меня уважаешь? – спрашивал Алексея какой-то незнакомый, худощавый коротышка с испитым лицом.

– Ты кто? – морща лоб, желая хоть что-то вспомнить Алексей, но не мог. Мысли в его голове, словно тараканы при свете, разбегались в разные стороны.

– Ты кто? – повторил свой вопрос он, разглядывая лицо собутыльника. – Где-то я тебя видел.

– Видел, видел, это факт, – хмельно улыбался мужик, обнимая Алексея, – Санька меня звать, Санька, забыл, что ли, как я тебя из пивнушки тащил?

– А-а-а, – смутно припоминая события уходящего дня, протянул он, – спасибо, Санька, – запоздало поблагодарил своего нового знакомого.

Санька куда-то вышел, и Алексей, чтобы хоть на чем-то сосредоточить свои разбегающиеся в разные стороны мысли, осмотрелся.

Он сидел в старом, обшарпанном кресле, подлокотники которого жирно блестели, вызывая отвращение. Алексей убрал руки с подлокотников и опустил их на колени. Рассеянным взглядом скользнул по комнате. Комната была большая, но почему-то темная, несмотря на то что под потолком горела большая лампочка, укутанная газетным абажуром.

Полумрак забился в углы комнаты и оттуда строил Алексею глазки, маня к себе. Он зачем-то встал и, нетвердо стоя на ногах, подошел к одному из углов. Сорвал газету, закрывающую окно. На улице было темно. Свет уличных фонарей с трудом пробивался сквозь мутные, засиженные мухами стекла.

Угол и впрямь был черным, но не от присутствия нечистой силы, а от многолетней грязи. Алексей оглядел комнату еще раз.

«Да здесь, по-моему, много лет никто не убирал и не белил», – пронеслась в мозгу первая его трезвая мысль.

Из мебели в комнате стоял только раскладной диван с такой же, как и на кресле, неопределенного цвета засаленной обивкой, да большой платяной шкаф с двумя покосившимися дверцами. Правда, посредине комнаты стоял фанерный ящик, явно служивший хозяину столом, за которым валялись какие-то коробки, табуреты, сломанные стулья и другой хлам, предназначение которого, наверное, Алексей не смог бы определить и в лучшем состоянии, чем сейчас. Вскоре взгляд его уперся в застекленную дверь. Алексей отворил ее и оказался в узеньком коридорчике, со стен которого, словно стружка, свисали обрывки потерявших цвет обоев.

Пока он рассматривал обстановку, за дверью, выходящей на площадку, послышался шум. Вскоре она распахнулась, и Алексей увидел на пороге своего нового товарища Сашку в сопровождении двух размалеванных, полупьяных девиц.

Из-за полумрака, царящего в коридоре, он не мог хорошенько разглядеть спутниц хозяина квартиры.

– Знакомьтесь, это мой новый кент, Леха, – представил тот его гостьям.

В руках Сашки были какие-то бутылки, кульки.

– Гулять будем, плясать будем, а когда смерть придет, помирать будем, – весело продекламировал он и широким жестом пригласил девиц в свои хоромы.

Только при свете большой лампы Алексей разглядел женщин. Чем-то они, как две капли воды, походили на Сашку.

Худые, с испитыми лицами, от него их отличали лишь густо намазанные кроваво-красной помадой хищные губы да дух тел не такой тяжелый. Запах пота сдабривал сладковатый запах дешевых духов.

Хозяин принес стаканы, застелил большой ящик свежей газетой и вывалил туда всю принесенную снедь.

Женщины сразу же накинулись на еду.

«Словно с голодного края», – подумал Алексей, наблюдая, как девицы, ломая копченую курицу руками, толкали большие куски себе в рот, запивая все это вином. Сашка только успевал доливать стаканы. От такого вида Алексея, присевшего на диван, начало мутить. Пока он подавлял в себе тошноту, одна из девиц, выглядевшая лет на сорок – сорок пять, подсела к нему на колени и, хмельно похихикивая, стала тыкаться своими жирными слюнявыми губами в его лицо, отыскивая губы.

От нее несло таким стойким перегаром, весь ее продажный вид вызывал такое отвращение, что Алексей, сбросив ее с колен, устремился в коридор, но до ванны не добежал, и его вывернуло прямо в коридоре.

Стало немного легче.

Подошел Сашка и показал Алексею, где у него ванна.

Алексей приник к крану и долго пил холодную воду, лил ее пригоршнями на голову.

В таком состоянии он, конечно, не мог идти домой к своей дорогой жене и маленькой Иришке. Охолонившись, Алексей наконец-то вспомнил, как оказался здесь. Познакомился с Сашком в пивнушке, куда зашел, чтобы залить водкой свою досадную неудачу. За третьей рюмкой они разговорились. Поддавшись воле случая и обещаниям Сашки найти доходную и непыльную работу, Алексей решил не показываться на глаза жене до тех пор, пока не найдет заработок.

День за днем пролетало время в праздности и лени, которое скрашивали лишь разноликие девицы неопределенного возраста. Первое время, когда проходило похмелье, Алексей еще напоминал своему новому дружку об обещаниях, но тот переносил дело на следующий день, потом на следующий, и так до бесконечности.

Вскоре он втянулся в эту безалаберную хмельную жизнь, начал все реже и реже вспоминать свой дом. Вообще и пил-то больше потому, чтобы забыться, не вспоминать больше ни афганских кошмаров, ни полунищенского существования своей маленькой семьи, ни обид, нанесенных ему власть имущими. Он боялся, до смерти боялся, что излишние воспоминания снова вызовут у него припадок, а то и что похлеще. Ведь в госпитале предупреждали, что если не будет спокойно жить, то в организме возможны необратимые процессы, которые могут вызвать и сумасшествие, и еще целый комплекс тяжелых расстройств. Водка и веселая компания заглушали в нем все воспоминания, и он плыл по течению жизни пока что весело и беззаботно.

Ночные попойки, тревожный сон, похмелье и снова попойки, все эта круговерть позволяла забыться. А это пока что для него было самым главным.

Однажды утром, когда они проснулись после очередной пьянки, хозяин полез в шкаф, но ничего, кроме пустых бутылок, не нашел.

– Вот и все, кончились дни золотые, – озабоченно сказал он, – придется теперь немного поработать.

Он сходил на кухню и принес оттуда два пустых мешка. Один сунул Алексею, в другой, открыв шкаф, начал осторожно укладывать бутылки.

– В ванной остальные, – коротко бросил, не отрываясь от своего занятия.

Набрали три мешка. Вытащили их во двор, погрузив на тачку, которую Сашка выпросил у дворника, повезли к ближайшему приемному пункту.

Они шли, весело переговариваясь, не обращая внимания на недоуменные взгляды прохожих, которые брезгливо рассматривали их потрепанную одежонку, испитые, заросшие густой щетиной лица. Потолкавшись с полчаса среди сдатчиков посуды и получив деньги, они сразу же направились в магазин. Прерванный цикл попоек продолжался.

Когда кончались бутылки дома, Алексей с Сашкой брали рюкзаки и ехали в горы, где с тщательностью грибников обшаривали окрестности туристских стоянок, гостиниц и забегаловок. Однодневного бутылочного улова хватало на несколько дней, а при экономии на большее время. Все бы хорошо, но только Алексей стал чувствовать, что скоро уже не будет в состоянии выйти из хмельного порочного круга. Если ему не удавалось по каким-то причинам опохмелиться, сильно болела голова, ломило тело, перед глазами мелькали мушки. Однажды до того перебрал, что начали видеться какие-то чудовища, которые, изрыгая огонь, хотели его сожрать. Если бы не диван, под который он чудом смог забиться, преследуемый чудовищами, не быть бы ему живу. Он начал задумываться. Стал меньше пить. Это почему-то раздражало Сашку и его гостей.

Сначала хозяин легонько брюзжал, обвинял в потере чувства товарищества, философствовал о необходимости создания партии алкашей, которая бы защищала права пьющего человека, мнение которых легавые ни во что не ставят. Он любил говорить о мнимой солидарности пропойц, их этических нормах и анархических законах.

Алексей, слушая его бредни, все больше и больше укреплялся в мысли, что надо во что бы то ни стало рвать с алкашами. Он начал понимать, что его деяния не могли ограничиться сбором бутылок, рано или поздно его бы затащили в какую-нибудь преступную авантюру.

Однажды ночью Алексея разбудил грохот, доносящийся из прихожей. После очередной попойки еще шумело в голове, и потому он не сразу понял, что кто-то барабанит в дверь. Сашка не шевелился.

Алексей нехотя встал, направился к двери.

– Кого там черт несет? – сонным голосом спросил он. Стук прекратился.

– Открывай, милиция, – грозно раздалось из-за двери.

– Сейчас, хозяина позову, – сказал Алексей и нехотя поплелся будить Сашку.

Тот пускал слюни, отбрыкивался. Алексей никак не мог ему втемяшить, что это милиция.

– У, менты поганые, я вам сейчас покажу, – сквозь сон бурчал он и переворачивался на другой бок.

Грохот в прихожей усиливался.

«Сейчас точно дверь вышибут», – подумал Алексей и, чертыхнувшись, пошел открывать. Но было уже поздно. Дверь затрещала, и в следующее мгновение коридор за полнил отборный мат.

Алексей не успел выскочить в коридор, как перед ним возникли два милиционера с разъяренными потными лицами.

– Кто хозяин? – спросил сержант, хватая его за руку и заламывая назад.

– Вон он, там. Спит, – равнодушно произнес Алексей, ничем не обнаруживая своего негодования. Ему почему-то было все равно и то, что милиционеры вломились среди ночи, и то, что выбили дверь, и то, что один из них выкручивал руку. У него было такое состояние, словно он давно все это предвидел и даже ждал.

В глубине души Алексей даже обрадовался тому, что намечается какой-то поворот в его судьбе. Плохой ли, хороший, но поворот, выводящий его из этого вечно пьяного порочного круга.

– Одевайся, – зло бросил Алексею милиционер, выпустив руку из своих цепких пальцев. Второй, старшина, покрепче и поплотнее сержанта, будил Сашку. Все было безрезультатно, пока не принес из ванны таз с водой и не облил хозяина. Тот вскочил, набросился на старшину с кулаками, но в одно мгновение был сбит двумя ударами на пол.

Действия старшины почему-то не вызвали у Алексея ответной реакции – все-таки Сашка был его единственным другом.

Он не бросился ему на выручку, а равнодушно созерцал мордобой, натягивая потрепанные джинсы, которые подарила Алексею одна из Сашкиных подруг.

– Что это у тебя? – спросил сержант, когда Алексей, повернувшись к нему спиной, искал рубашку.

– Где? – равнодушно переспросил он

– Под лопаткой, на пояснице?

– А-а-а, это рубцы от ран.

– Что, на зоне с паханом повздорил?

– Не был я в зоне и никакого пахана не знаю. – Алексей надел рубашку и с трудом застегнул трясущимися пальцами пуговицы. – А куда собираться-то? – запоздало спросил он.

– В отделение.

– Да я вроде ничего не нарушал… – начал было Алексей, но сержант пихнул его к двери.

– Там разберемся. Устроили здесь притон, будь моя воля, давно бы всех вас, подонков, на Колыму отправил.

Старшина тащил то и дело спотыкающегося Сашку. Тот уже не сопротивлялся, а только что-то нечленораздельно бормотал да матерился.

Старшина затащил его в ванную и, подставив голову под струю холодной воды, спросил:

– Ну что, очухался? Скажи-ка мне, дерьмо собачье, где добро ворованное прячешь? Дружки-то твои все нам рассказали.

Хозяин, пытаясь высвободиться из крепких рук старшины, молча мотал головой.

– Ах, вот в чем дело, – догадался Алексей. Он вспомнил, как дня два назад к ним в квартиру ввалились два полупьяных мужика. Сашка сказал, что это его хорошие знакомые.

Они попросились переночевать да на время оставить кой-какие свои вещички.

Алексей тогда особого значения этому ночному визиту не придал, как и тому, что наутро у Сашки появились деньги. Два дня гудели они на них. А оказалось, что денежки-то ворованные.

«Вот и допрыгался», – подумал Алексей. Сонное равнодушие как рукой сняло. Чего-чего, а за соучастие в воровстве он попадаться не желает. Стряхивая последние остатки хмельной одури, напряженно работал мозг.

«Надо бежать. Сашка не знает, кто я такой, где живу, пусть сам отвечает за содеянное. Лучше быть в бегах, чем с ним на одних нарах».

Старшина вытащил Сашку из ванны и, кивнув сержанту, направился к двери.

– Пошли, – пихнул сержант Алексея, надо наряд прислать, чтобы дверь поломанную посторожили! – крикнул он старшине.

– Ничего, до утра потерпит, а там видно будет, – донеслось снизу.

«Сейчас самый подходящий момент, – подумал Алексей и, оглушив сержанта ударом кулака по голове, кинулся по лестнице вверх. Он знал, что выход на чердак дома всегда открыт. – А там – на крышу и по пожарной лестнице во двор. Милиционер нескоро очухается».

Оторвавшись от преследователей, Алексей сначала отдышался. Потом, шарахаясь от милицейских машин и патрулей, крался по ночному городу.

«Словно снова в разведке по афганской «зеленке» крадусь», – горько подумал он. Правда, там, в разведке, под рукой всегда были автомат, пара гранат и верный локоть товарища. И тогда сам черт был не страшен. А здесь один. Без дома. Без паспорта. Без работы. Да еще и в бегах.

Мелькнула мысль, а что, если прийти к Сашеньке, рассказать ей все? Она поймет. Но Алексей сразу же отмахнулся от нее. Какой же он мужик, если приползет к любимой, как побитая собака? Да еще, не дай бог, милицию наведет. Привлекут за укрывательство. Что же делать? Куда податься?

Так ничего и не решив, Алексей поплелся в парк. Забрался в самый глухой уголок и, постелив на скамейку газету, улегся. Спать не хотелось, и, вглядываясь сквозь густую листву в холодно поблескивающие звезды, Алексей думал о своей такой несуразной жизни. Думал и не находил ответа на вопрос, зачем все-таки живет? В чем вообще смысл жизни человека? Если человек рождается для того, чтобы страдать и в горе умереть, стать горсткой праха, то это слишком жестоко, бесчеловечно. Такая жизнь просто бессмысленна. Только божественное начало, венцом которого является вечная душа, дает смысл человеческому существованию. Алексей хотел в это верить, но не мог всего этого осмыслить, воспринять сердцем, всем своим существом. Он просто еще не был готов к этому равному рождению событию, когда тело и душа сами внемлют Богу.

12

В «отстойнике», куда Алексей попал после нескольких ночевок под мостом в парке, собралась достойная компания. Бомжи со стажем. Безликие пропойцы и воры. Они занимали первый этаж в двухэтажном доме на окраине города, который, по всей видимости, подлежал сносу. Все, что можно было оттуда вынести, уже было вынесено, вплоть до рам и дверей. В нескольких комнатах потуги несунов навсегда запечатлелись брешами в полу, которыми не преминули воспользоваться бомжи, используя их как общественный туалет. Обходились там без табличек «М» и «Ж», так как особо полов не различали. Да и как можно было различить, мужчина это или женщина, ведь обитатели «отстойника» рядились кто во что мог.

Впервые переступив порог одной из комнат этой злачной гостиницы, Алексей увидел развалюху-стол, несколько ватников, лежащих на полу, и прыгающих по ним детей. Здесь мужчины, женщины и дети жили и умирали. Умирали от болезней и старости, чаще всего от перепоя. Здесь предстояло жить и ему. Новоявленному бомжу, по которому тюрьма плакала.

Алексей понимал, что докатился до самого дна, но менять что-то в своей нынешней жизни не хотел. На него вновь накатила апатия ко всему. Не надо было куда-то идти, доказывать свою непричастность к преступлению, свое право жить под солнцем. Он знал, что в этом мире человеческой злобы так и останется ничем. Что его так же, как когда-то ветерана-нанайца Орокана, могут ни за что ни про что схватить на улице, посадить в каталажку и в конце концов отправить на Колыму. А то, что десантник Алексей Переверзев честно выполнял свой воинский долг, перенес столько боли и страданий, прежде чем вернулся к нормальной жизни, хотел жить, как все нормальные люди, это никого не волнует. И только здесь, среди испитой, потрепанной компании бомжей, он начал чувствовать себя каким-никаким, а человеком.

Собравшись за бутылкой, мужчины и женщины внимали его героическим рассказам, щупали рубцы, потом вместе с ним смеялись и плакали. Возмущались. Сочувствовали. Жалели.

И хотя образ жизни его теперь мало чем отличался от многодневных запоев в компании Сашки, у Алексея не возникало и мысли о том, чтобы как-то переменить новое пристанище.

Его приняли и в большую и разноликую семью, и он старался всячески оправдать доверие бомжей. Когда болели дети, он, скопив втайне от всех деньжат, покупал кой-какие лекарства и, как заправский лекарь (благо что за время госпитальных скитаний нахватался верхушек эскулаповских познаний), пользовал их.

Особенно привязался Алексей к старику, имя которого уже никто и не помнил. Все называли его Клюкой. Дед уже многие годы не расставался с костылем. Что-то трагическое и страшное произошло в жизни этого человека, и хотя никто из «семьи» не знал о его судьбе, Алексей видел непрерывную боль, излучаемую старческими глазами. Первое время старик был с ним немногословен, но, узнав о жизни афганца, стал разговорчивее. Видя участливый взгляд и внимание к себе, Клюка растаял вовсе. Алексеи до самого последнего момента не хотел верить, что этот спившийся, поседевший, дурно пахнущий человек был когда-то артистом. Играл главные роли в столичных театрах. Писал, по его словам, неплохие стихи. Даже когда Клюка с чувством продекламировал Беранже:

Алексей все еще не мог поверить, что этот человек, когда-то лицедействовал в театре, веселил и заставлял плакать восторженных зрителей и поклонников. Видя это, старик попросил его отвернуться. Долго копался в своем тайнике, перелопачивая кучу тряпья. Но так и не нашел того, что искал. Возможно, у него сохранилась какая-то реликвия, которой он дорожил и которая напоминала ему о той, прошлой, жизни. Но в схроне ее не оказалось. Возможно, кто-то из бомжей уже давно стащил ее и пропил. Об этом подумал Алексей, когда услышал, что старик горько плачет. Но успокаивать он его не стал. По себе знал, что его участие лишь усугубит старческое горе.

Через несколько дней Клюка начал чахнуть, не ел, не пил ничего, хотя Алексей постоянно приносил ему с базара что-нибудь вкусненькое. Пить лекарства наотрез отказался. Лежал и смотрел в потолок. Сожители не мешали ему. Перед смертью каждый человек имеет право на одиночество.

Вскоре Клюки не стало.

Алексей понял это по вселенскому холоду, который обжег его руку, когда он утром по привычке притронулся к челу старика.

Собрался совет. С похмелья решение принималось туго. Когда один из старожилов предложил сбросить труп в окно, прямо в помойную яму, почти никто не возражал.

– Надо похоронить старика как подобает, по-христиански, – предложил Алексей. Его поддержал недавно поселившийся в «отстойнике» Полковник. Это был выше среднего роста мужчина, довольно крепкого телосложения, который мало говорил о себе, но в все вокруг постоянно чувствовали его не только физическое, но и моральное превосходство и косо на него смотрели. Особенно Варнак, так звали вожака, разрисованного татуировками бывшего грабителя, которого выгнали из воровской корпорации из-за того, что тот был нечист на руку. С первых дней пребывания в шайке Полковника вожак постоянно искал причину, чтобы от него отделаться, ибо небезосновательно чувствовал, что тот может скинуть его с «королевского места».

Именно поэтому заступничество Полковника в первую очередь встретило неистовое возражение вожака и его ближайшего окружения, а затем и всей толпы. Раздались крики:

– Что с ними чикаться? Вместе со стариком сбросить их в помойную яму – и концы в воду. Меньше свидетелей будет.

Вслед за криками несколько бомжей из окружения Варнака, схватив кто табуретку, кто нож или палку, направились было к месту, где за спиной Алексея и Полковника лежало бездыханное тело Клюки, но, видя, что толпа стоит на месте, остановились, то и дело оглядываясь на своего главаря.

– Вы что, против воли шайки идете? – грозно спросил вожак, перед тем как науськать на отщепенцев своих цепных псов.

– Клюка не причинил никому из нас ничего плохого и потому заслужил достойной смерти, – уверенно сказал Полковник.

В толпе послышались сочувственные голоса, которые лишь подстегнули Варнака к более решительным действиям.

– Кто идет против нас, тот наш враг! – взвизгнул он и подтолкнул своих дружков вперед. Те, чувствуя поддержку главаря, размахивая ножами и палками, ринулись на своих врагов.

Не сговариваясь, Полковник и Алексей стали спина к спине в готовности отразить любую атаку. Два воина стояли посреди захламленного бомжатника, неприступные, словно гранитная скала, излучая всем своим видом решимость и презрение к смерти.

Не доходя нескольких метров до них, варнаковские холуи в нерешительности остановились…

– Бейте, бейте их! – ревел из толпы вожак, намереваясь подтолкнуть к смертельному действу толпу. Но никто из бомжей даже не пошевелился, чтобы выполнить его приказ.

Видя это, Полковник первым набросился на вооруженных чем попало дружков вожака. Алексей, схватив лежащий на полу обломок кирпича, кинулся ему на помощь.

Видя такой оборот, нападающие в страхе побросали свое «оружие» и кинулись к дверям. За ними, расталкивая толпу и злобно ругаясь, кинулся и Варнак.

– Туда ему и дорога!

– Сволочь! Он обдирал нас до нитки, а сам втихую по ресторанам шатался!

– Бей собаку! – кричали бомжи ему вслед.

Когда крики утихли, Полковник вышел на середину комнаты и твердо сказал:

– Мы похороним старика как подобает, по-христиански!

Все в один голос поддержали Полковника, тем самым утвердив его в роли вожака.

Старика обмыли, одели в более-менее чистую одежду. Кто-то нашел свечи, и у изголовья Клюки замерцали два огонька. Вскоре на шее у старика чудесным образом засверкал перламутровым переливом галстук-бабочка.

«Наверное, это та самая последняя реликвия, которую Клюка так и не нашел», – подумал Алексей, увидев, как от тела старика в полумрак слабо освещенной комнаты улизнула чья-то тень. Вор, укравший реликвию старика, видимо, был еще не совсем пропащим человеком.

Дождавшись, пока на улице стемнеет, старика завернули в одеяло и вынесли на пустырь, где и закопали под развесистым деревом. На березовой коре кто-то аккуратно вырезал одно слово: «Клюка». И все. И больше ничего от человека не осталось.

Тризна по старику вылилась в очередную попойку, которая затянулась на несколько дней. Когда пойло закончилось, пришло протрезвление, и бомжи задумались, как же жить дальше.

Полковник сразу же предложил изменить понятия, которые навязал бомжам прежний вожак, который заставлял всю добываемую за день добычу отдавать ему. Лучшее он забирал себе, а оставшиеся крохи раздавал членам шайки, естественно, не забывая о своих дружках. Новый вожак предложил всю добычу делить поровну и, что самое важное, наравне со всеми уходил на «работу», и все, что приносил, тоже делил поровну. Видя это, бомжи еще больше зауважали Полковника и готовы были идти за него в огонь и в воду.

Но когда Алексей, наслушавшись похвал в адрес Полковника, сказал, что теперь все его товарищи по несчастью готовы головы за него положить, тот мрачно заметил:

– Ты плохо знаешь этих людей. В воровской среде уважают только силу! Знай это всегда и никогда не подставляй никому свою спину.

– Я вижу у вас, товарищ полковник, богатый воровской опыт. Или ваше звание – просто кличка?

Полковник пытливо взглянул в глаза Алексею и, увидев в них неподдельный интерес, ответил:

– В жизни бывают такие моменты, что человек, невольно запутавшись в обстоятельствах, просто сходит с главной, прямой и широкой дороги и дальше движется окольной, порой скользкой и кривой тропой, усеянной чертополохом и терном. Одежда его оборвана и усеяна репьями, лицо и руки исколоты и поранены терновыми колючками, но он идет, потому, что остановка смерти подобна, потому что, только двигаясь даже по такому скверному пути вперед, путник рано или поздно выйдет на прямую и верную дорогу и вновь пойдет, помчится по нескончаемой дороге жизни. Примерно так получается и у меня. Еще лет пять назад, окончив военную академию, я воображал, что карьера моя будет прямой и звездной, и, конечно же, в мыслях не допускал, что может произойти что-то страшное и непредсказуемое, что поставит на моей карьере крест. Мало того, я оказался без семьи и без дома. Это и обо мне строки из «Пророка» Лермонтова:

– Вот так-то, брат, – задумчиво произнес Полковник, – а тебя-то как сюда судьба занесла?

Алексей рассказал ему свою историю жизни.

– Ну у тебя-то хоть есть надежда, – терпеливо выслушав сбивчивый рассказ афганца, заключил Полковник. Если женщина любит, то она все простит, – с некоторой завистью в голосе добавил он.

С тех пор Алексей старался держаться поближе к Полковнику, но это ему не всегда удавалось, потому что в шайке существовала своя, имеющая давние традиции, воровская субординация. Никто из бомжей не мог быть на равной ноге с вожаком. В их сообществе могли быть только холуи, которые выполняли роль личных слуг и «цепных псов» главаря, и трудники, которым на роду было написано добывать любыми средствами еду, спиртное и одежду. Все это валилось в общий котел, из которого каждый получал по количеству и качеству своего вклада. Большую часть добычи оставлял у себя главарь, остальное распределялось между членами шайки поровну. Холуи – вдвойне. И как Полковник ни стремился ввести социалистический принцип дележки: «От каждого по способностям – каждому по труду», ничего у него не получилось. От постоянного руководства шайкой бывшими ЗК люди здесь свыклись с мыслью о своей никчемности и необходимости всегда и во всем подчиняться воле сильнейшего. Поэтому, когда Полковник шел вместе со всеми добывать пропитание и пойло, бомжи косо смотрели на него и о чем-то возмущенно шептались за спиной.

До знакомства с офицером Алексей, как и большинство его горемычных сотоварищей, промышлял на городских помойках. Необходимо было встать как можно раньше, чтобы содержимое помойки не успели вывезти на свалку. И, несмотря на то что после очередной попойки раскалывалась от боли голова, приходилось ни свет ни заря брести на свой заветный участок кормления. Велся строгий учет всему, что добывалось в городских дебрях каждым членом шайки. Если кто-то приходил без объедков или денег за проданные вещи и бутылки, найденные в мусорных баках, то мог получить по загривку или остаться без еды и питья. Те же, кто изо дня в день приносил в общий котел больше добычи, мог повысить свой социальный статус и стать подручным главаря, отвечающим за сбор и учет воровской «казны».

– Хватит тебе по помойкам шляться, – сказал однажды Полковник, принимая у Алексея очередную мелочь. – С этими деньгами, ты так и останешься в роли раба, а я хочу, чтобы ты поднялся повыше. Завтра я покажу тебе более доходное дело, и тогда никто не заикнется, когда я назначу тебя своим помощником. Как ты сам-то на это смотришь?

– Я согласен. Только что это за работа? Против закона я не пойду, хоть режь меня на части, – твердо заявил Алексей.

– Я об этом догадывался и потому научу тебя зарабатывать хорошие деньги в рамках закона. Завтра увидишь…

Всю ночь проворочался Алексей с бока на бок, думая о своей такой горькой, никчемной жизни. «Что день грядущий мне готовит?» – Этим извечным философским вопросом на устах он заснул, и приснился ему чудесный сон. Будто Полковник, одетый в парадную форму, с алыми орденами на груди, привел его в «белый дом», в тот самый, который он частенько с завистью рассматривал из окна госпитальной палаты. В огромном, блестящем позолотой и серебром зале их встретил сам хозяин «белого дома» вместе со всей своей многочисленной свитой.

«За героизм и мужество, проявленное в бою, рядовой Переверзев награждается орденом Красной звезды! – громко произнес он и прикрепил награду у него на груди. Сквозь шум рукоплесканий и здравиц Алексей вдруг услышал тихий голос Полковника, который затерялся где-то среди толпы: «Никогда не подставляй спину этой братии…»

Но вокруг него вдруг засияли юпитеры, и чей-то вкрадчивый голос поманил его к телекамерам, которые находились почему-то за его спиной.

Он хотел повернуться к репортеру, но вновь услышал еле-еле доносящийся голос: «Никогда не подставляй спину этой братии… Не подставляй спину… Не подставляй…»

Но головокружительная сила славы уже пронзила все его существо, и, не слушая предупреждения, Алексей медленно поворачивался к замершим в ожидании героя камерам. Он широко улыбался, стараясь быть обаятельным и счастливым и думая в этот момент лишь о том, что было бы прекрасно, если бы все это увидела по телевизору его Сашенька. Но как только он повернулся спиной к сиятельной свите, то сразу же почувствовал удар по голове. «Предупреждал ведь Полковник, а я не послушался», – пронеслась мысль, прежде чем Алексей потерял сознание.

Очнулся он оттого, что кто-то тряс его за плечо.

– Вставай, пора идти, – услышал он голос Полковника и сразу же почувствовал нестерпимую боль в затылке.

– О-о-о-х, – скрипя зубами от боли, простонал Алексей.

– Что с тобой? – Полковник зажег спичку.

– Да к тебе кто-то хорошенько приложился, – удивленно и озабоченно сказал он. На, вытри кровь, – подал он свой носовой платочек. Рана на затылке небольшая, видно, удар вскольз пришел. Считай, что ты во второй раз родился, – добавил Полковник, поднимая с пола кирпич.

– В третий!

– Почему в третий?

– Потому что мне это уже говорил после операции профессор Преображенский. Но почему? – задал неожиданно вопрос Алексей.

– Да потому что вместе мы сила! Они думают, что если пришьют тебя, то вскоре и до меня доберутся. Крутятся здесь бывшие приспешники Варнака. Так что надо всегда быть настороже. Я же тебе говорил – не поворачивайся спиной к этой братии… Спи вполглаза, вполсна – или пропадешь.

Оттерев кровь, Алексей, превозмогая боль, уверенно сказал:

– Ну, я готов.

– Тогда пошли.

Все еще спали, или делали вид, что спят. Стараясь не наступить на чьи-то ноги или руки, они пробрались к выходу и, спешно выскочив на улицу, одновременно вздохнули, наполняя легкие чистым утренним воздухом.

На рынке, куда они пришли, уже вовсю кипела работа. Грузчики, матерясь на чем свет стоит, катили свои нагруженные под завязку товаром телеги. Продавцы раскладывали привезенные овощи и фрукты на просторных прилавках, а говяжьи и бараньи туши крепили на крюках. Тут же, мясники-виртуозы отсекали от туш все нужное и выкладывали на обозрение первых покупателей.

В первый момент Алексей, ошалев от всего этого ранее не слышанного и невиданного шума и гама, застыл на пороге огромного зала.

– Пошли быстрей, – поторопил его Полковник, – нам еще надо найти нужного человека.

Они спустились куда-то вниз, в просторное подвальное помещение, словно пчелиные соты, разделенное на множество небольших складов, из которых на тележках вывозили овощи и фрукты.

– Алексей Маркович, – позвал кого-то Полковник, подойдя к одному из таких складов.

Из-за сложенных ровными рядами мешков с картошкой вышел пожилой, но еще крепкий мужчина, среднего роста. Увидев Полковника, он радостно всплеснул руками:

– Это ты, Петрович! Рад тебя видеть. Что-то давно ты здесь не появлялся. – Он крепко пожал протянутую руку.

– Рад вас видеть в здравии, – радостно ответил Петрович и, указав на Алексея, сказал:

– Знакомьтесь, Алексей Маркович, это мой хороший товарищ, Алексей. Парень боевой, афган прошел!

– Ну, мне боевиков пока что не надо, – задумчиво произнес владелец картофеля, придирчивая рассматривая худощавую фигуру парня.

– Мешок с картофелем сможешь поднять? – спросил он.

– Что ж не поднять, подниму. Приходилось и больший груз на себе таскать.

– А подменить меня за прилавком, если понадобится, сможешь?

– Что ж не подменить, подменю. Считать деньги еще не разучился.

– Только у меня без обмана. Покупатель с рынка должен уходить довольный и с доброкачественным продуктом. Претензии принимать я не люблю.

– Я тоже!

– Ну, что ж, сработаемся! – удовлетворенно произнес новый хозяин и тут же приказал:

– Вот тебе тачка. Там, на вешалке, халат. Надевай – и за работу. Загружай десять мешков и вези к прилавку № 79. Разгрузишь и жди меня. А я пока с Петровичем о том о сем покалякаю.

Таская мешки мимо стола, за которым о чем-то оживленно разговаривали давние знакомые, Алексей, краешком глаза заметил, что Петровича здесь принимали по высшему разряду. На столе меж тарелками с конской колбасой и холодной бараниной появились бутылка коньяку, пиво и большая ваза с фруктами.

У Алексея после всех случившихся с ним за последнее время перипетий крошки хлеба во рту не было, и потому при виде такого съестного изобилия засосало под ложечкой. Но просить о чем-то мало знакомого человека он не хотел. «Предложит, не откажусь, а напрашиваться не буду», – думал он, вытаскивая из склада последний мешок.

Алексей без труда нашел лифт и, когда его створки раскрылись, хотел завезти телегу, но не тут-то было.

– Куда прешь! – зло прохрипел пропитым голосом лифтер, загородив ему дорогу.

– Мне наверх надо!

– Всем наверх надо, но я тебя не знаю. На кого ты работаешь?

– На Алексея Марковича!

– На Алексея Марковича? – удивленно и в то же время уважительно произнес лифтер.

– Ну тогда завози. – И он засуетился, помогая вкатить телегу в лифт.

«Да-а-а, – удовлетворенно подумал Алексей, – видно, Алексей Маркович пользуется здесь большим авторитетом».

Когда Алексей в конце дня принес вожаку деньги и тот озвучил кругленькую сумму, все члены шайки удивленно заговорили, зацокали языками. Это и понятно, ведь он принес в общак денег на порядок больше, чем удавалось добыть каждому из бомжей. Не сразу, постепенно, отношение членов шайки к Алексею стало меняться. За столом он занимал уже место рядом с главарем. Ему предоставляли лучшие кусочки, и кое-кто уже пытался заискивать перед ним. Как и предполагал Полковник, вместе с авторитетом поднимался и социальный статус Алексея как удачливого добытчика. Недели через две кто-то предложил назначить его «казначеем». Без всякого давления Полковника бомжи утвердили Алексея в этом не только почетном, но и доходном звании.

Алексей приоделся и уже не шнырял по городу в затасканных штанах и ботинках, в потрепанной рубашке. Он уже не раз подумывал о том, что пора кончать эту его неприкаянную эпопею.

«Приду к Сашеньке, повинюсь. Если любит – простит! – думал он. – Работа ведь есть! Хоть и нелегкая, но доходная. И паспорт никто не требует», – эти мысли частенько посещали его, но он отмахивался от них, потому что, обозлившись на весь мир, не хотел в этот мир возвращаться.

«Видно Бог послал мне в испытание житие среди воров и бомжей», – удрученно заключил для себя Алексей однажды и больше старался об этом не думать.

Видя, что, даже достигнув определенных высот в воровской жизни, парень продолжает маяться, Полковник долго к нему присматривался и однажды заметил:

– Я вижу, что даже новое дело тебя мало удовлетворяет, и хотел бы знать, чего ты еще хочешь? Чего твоя душенька желает?

Алексей удивленно взглянул на Петровича – так он мысленно стал называл своего протеже после первой их встречи с Алексеем Марковичем.

– Да вроде, с вашей подачи, товарищ полковник, у меня все в порядке…

– Ну, я же вижу, что ты маешься.

– Последнее время гадко на душе чего-то, – согласился Алексей. – Вроде все идет нормально. К работе привык. Хозяин, доволен моей работой. И все-таки что-то в последнее время не так…

– Что не так?

– Ну, отношение соседей по прилавку почему-то изменилось. И продавцы, и грузчики от меня шарахаются. Вроде и улыбаются в глаза, и разговаривают, как и раньше, но отношение ко мне у них изменилось. У меня создается такое впечатление, что кто-то наплел им обо мне какие-то страшные небылицы…

– Я давно хотел тебя предупредить, что Алексей Маркович, хоть и выглядит добрым и великодушным, человек непредсказуемый. Мне кажется, что за ним явно тянется шлейф уголовного прошлого. Слышал я по пьянке, якобы он – китайский резидент и много людей на этом поприще сгубил. Говорили даже о том, что он будто бы тоннель под границей копал, чтобы беспрепятственно передавать секретную информацию в Китай. – Петрович улыбнулся. – Конечно, я в эти бредни не верю. Но, как говорится, нет дыма без огня. И потому будь в отношении с ним поосторожней. Как ты уже понял, зря я ничего не говорю…

После этого разговора Алексей старался быть настороже. Однажды хозяин, сославшись на занятость, передоверил торг ему. Но, прежде чем Алексей повез мешки к прилавку, заставил его записать в амбарную книгу, сколько мешков он загрузил. Несмотря на то, что раньше Алексей Маркович делал все записи сам, Алексей не придал этому особого значения.

Вечером, когда он выложил на стол деньги, хозяин неторопливо их пересчитал. Потом зачем-то пересчитал их повторно.

– Алешка, зачем старика Марковича обижаешь? – всплеснул он руками. – Половину денег только отдал. А где вторая половина? Небось на рестораны да на девочек решил потратить? – осклабился он.

Алексей удивленно уставился на него.

– Тут все деньги, до копеечки! – возмущенно сказал он, выворачивая карманы.

– Ты, парень, со мной шутки не шути, – угрожающе произнес хозяин, медленно вставая из-за стола. – Где остальные деньги? – взвизгнул он.

– Но это все, на что я весь картофель продал. Вот, один мешок лишь остался, – все еще недоумевая, чего от него добивается старик, – повысил голос Алексей.

В это время в складскую подсобку вошли два крепыша, ближайшие помощники Алексея Марковича, которые иногда помогали Алексею разгружать машины с товаром.

– Вот, полюбуйтесь на него, – обращаясь к ним, продолжал напирать хозяин, указывая на ошарашенного парня, – я его к прибыльному делу пристроил, доверял, как собственному сыну. А он взял и обманул меня. Духи тебя за это покарают! – угрожающе прокричал он.

Алексей понял, что такой человек не будет ждать, пока его покарают духи и, прислонившись к стене, приготовился обороняться.

Видя, что так просто к парню не подступиться, Алексей Маркович пошел на хитрость. Сделав вид, что сменил гнев на милость, он миролюбиво сказал:

– Ну, что ты взъерошился, как тигр перед прыжком? Давай разберемся по порядку. Ты принес мне деньги за девять мешков картошки, правильно?

– Да. Я принес деньги за девять мешков проданной картошки.

– А сколько ты увозил отсюда?

– Десять. Девять продал. Один не продал. Покупателей меньше, чем обычно, было. Вот привез обратно, – показал Алексей на оставшийся мешок с картошкой…

– Вот здесь ты не прав! – обрадованно воскликнул хозяин, словно поймал за руку вора. – Ты увозил не десять мешков, а восемнадцать! Вот, ты своей собственной рукой записал в книге. Зачем старика Марковича обманываешь?

От такого заявления Алексей опешил.

– Ты что, старик, сдурел, что ли? – набычился он, направляясь к столу. Выхватив у хозяина амбарную книгу, он отыскал свою запись.

– Я, Алексей Переверзев, взял со склада… – начал было читать он вслух, но увидев цифру 18, вместо 10, поперхнулся. «Вот гад, подделал», – подумал Алексей и, нагнувшись к старику, хотел схватить его за грудки. Это было последней мыслью, которая мелькнула, прежде чем он ощутил удар по затылку и провалился в небытие.

Очнулся он от яркого света, бьющего в глаза.

– Ну что, очухался, щенок? – услышал он знакомый голос картофельного хозяина. – Я тебе покажу, как на меня руки подымать…

Алексей трепыхнулся, пытаясь встать, но почувствовал, что руки и ноги его крепко связаны, со стоном повалился на холодный, грязный пол.

– Что вам от меня нужно?

– Ну вот, наконец-то я слышу слова не мальчика, а мужа, – удовлетворенно сказал Алексей Маркович.

– Ты мне должен кругленькую сумму и, чтобы отработать ее, будешь делать то, что я тебе прикажу.

– А если не буду?

– Замочим. Кто будет искать неизвестно куда пропавшего бомжа?

– А как же я смогу откупиться? Мне таких денег и за полгода не заработать.

– Есть два варианта. Первый самый легкий. С месячишко поработаешь с моими ребятами.

– А что делать?

– Что делать? – Маркович усмехнулся. – Будешь у них за главного. Знакомься с богатыми людьми, втирайся к ним в доверие и в нужный момент с моими ребятами попросишь у них денег.

– А если они не отдадут?

– Какой ты недогадливый! Как видишь, мои помощники мозгами не богаты, зато кулаки их любого заставят отдать кошелек. Ты их уже на себе испытал.

– А второй вариант?

– Второй вариант потруднее. Надо будет поработать на уборке урожая. Так что выбирай. Чистенький костюмчик, приятная компания или работа в поле с раннего утра до позднего вечера.

– Я выбираю второе, – не задумываясь, сказал Алексей.

– Ну и дурак же ты, парень. Я был о тебе более высокого мнения. Чистоплюй, такой же, как и Петрович. Он у меня давно бы уже как сыр в масле катался. Ан нет. Был бомжом, бомжом и помрет, – с сожалением сказал он. – Завтра приедет «покупатель», с ним и поедешь. Не вздумай удрать. От меня не скроешься. Но тогда разговор будет коротким. А пока полежи здесь до утра. Твоих подельников в бомжатнике я предупрежу.

Хозяин выключил свет, вместе со своими подручными вышел из подсобки, закрыв ее на ключ.

«Ну вот, – подумал с горечью Алексей, – все вышло так, как предупреждал Петрович».

Попытался подняться. Это ему с трудом удалось. Зная, что в углу небольшой комнатушки свалены в кучу мешки, он гусиными шажками с трудом туда добрался и, обессиленный, рухнул на мешковину. От всего пережитого на Алексея напала полная апатия.

«Утро вечера мудренее», – подумал он и вскоре забылся тяжелым, тревожным сном.

Наутро Алексей Маркович пришел вместе с незнакомым мужчиной и своими подручными. Один из них по команде хозяина развязал парню руки и ноги. Алексей прошелся по комнате, разминая затекшие члены.

– Ну что, парень, оклемался? – спросил его незнакомец, правую щеку которого пересекал шрам. – Садись, знакомиться будем, – широким жестом указал он на место рядом с собой, по-хозяйски расположившись за столом, на который Алексей Маркович выложил из пакета бутылку водки и всевозможные закуски.

Алексей сел.

– Ну что, за знакомство? – предложил мужчина.

– Давай, – вяло ответил Алексей, – меня Алексеем кличут, а тебя?

– Меня? – незнакомец оскалил в улыбке рот, – зови меня Меченый. – Они чокнулись и залпом осушили стаканы.

Выпив, Меченый обнял Алексея за плечи и вместо стандартного «Ты меня уважаешь?» неожиданно спросил:

– Хочешь поскорее рассчитаться с Марковичем?

– Хочу! – выпалил Алексей, не раздумывая.

«Хоть к черту на кулички, – подумал он, – лишь бы подальше от этой шатии-братии».

– Работа у меня простая, руками да ногами, – ухмыльнулся Меченый, – бригаду собираю на плантацию, лук там обрабатывать да собирать. Ну что, по рукам?

– По рукам!

13

Хозяев Алексей на плантации так и не увидел. Всем здесь заправлял Меченый. Об этом он сказал сразу, как только после многочасовой езды по проселочным дорогам грузовик остановился возле обшарпанного вагончика.

– Я вам бог и царь, – ухмыльнувшись, заявил он, – вы мои рабы. От меня зависит то, сколько вы будете есть, пить и спать. Все понятно?

Бомжи молчали.

– Я повторяю, вам все понятно? – добавил Меченый, рубец на щеке начал краснеть, глаза выпучиваться.

– Понятно, – вяло сказал за всех щуплый паренек в заплатанных солдатских штанах и рваной, давно не стиранной майке, – в армии издевались, здесь не лучше. О боже, да когда же это все кончится? – Парень затравленно огляделся, не слышал ли кто из бомжей его слова, произнесенные в сердцах.

«Молодой, наверное, из армии видно сбежал», – заключил Алексей, краем уха услышавший стенания товарища по несчастью.

Удовлетворенный ответом, бригадир распорядился:

– А сейчас нечего Ваньку валять, устраивайтесь кто где горазд. Не меньше чем на месяц работенка.

Кто-то из бомжей полез в вагончик, но был остановлен резким окриком Меченого.

– Ты что, сволочь, места своего не знаешь, лезешь куда ни попадя. Не хватало еще твоей вонючей хари в вагончике. Вон, в овраге устраивайтесь.

Бригадир вытащил из вагончика с десяток матрасов и рваных одеял и бросил барахло в пыль.

– Извиняйте, что простынок беленьких не припас, – издевательски ухмыльнулся он и скрылся в вагончике.

На обед бригадир выдал по банке консервов да по полбулки хлеба.

– Жрите быстрей, через час на работу, – поторопил он бомжей.

Поле, занимавшее несколько гектаров, заросло травой так, что не видно даже луковых перьев. Бригадир наделил каждому по десять рядков, сказал:

– Ужин получит только тот, кто дойдет до конца плантации. Кто не успеет, может работать ночью, благо что ночи сейчас лунные. – Меченый загоготал, радуясь своему каламбуру.

Разобрав тяпки, бомжи приступили к работе. Рядки Алексея оказались рядом с участком «солдата».

– Как звать-то тебя? – спросил Алексей парня. Глянув исподлобья на соседа, тот промолчал.

– Да не бойся ты, – как мог тепло сказал Алексей, – не один день вместе жить да работать придется. Так что без знакомства не обойтись. Алексеем меня зовут.

– А меня Кириллом, – нехотя отозвался тот.

С непривычки уже после первой сотни метров прополки заныла спина. Надо было то и дело наклоняться, чтобы вырвать сорняки, вымахавшие по пояс. Тупое лезвие тяпки не срезало, а с трудом ломало стебли почти в палец толщиной.

У Кирилла дела шли не лучше. Он часто останавливался, чтобы передохнуть, но, увидев бригадира, появляющегося на крыльце вагончика, торопливо хватал тяпку и принимался крушить зеленую стену. Запала хватало ненадолго, и парень обессиленно опускался на землю, чтобы вскоре, вновь подстегиваемый присутствием Меченого, кидаться на сорняки.

«Так он долго не протянет», – вытирая рукавом обильно выступивший пот, подумал Алексей.

– Ты не кидайся на траву, словно в атаку, так силы быстро растратишь, до конца не дойдешь, – остановил он Кирилла от очередного штурма, – здесь нужна сноровка. Смотри, как я пропалываю.

Алексей приподнял невысоко тяпку, опустил ее острым углом, выворачивая сорняк вместе с корнем. Кирилл благодарно взглянул на него и, поубавив прыти, начал спокойно и монотонно двигать тяпкой так, как показывал Алексей.

Стоящее в зените солнце нещадно палило. От шероховатого черенка горели ладони. Мучила жажда. Хотелось бросить все к чертовой матери и забыться, но он заставлял себя работать, решив проверить, сколько сможет выдержать. К середине поля у него словно открылось второе дыхание. Поясницу уже не ломило.

«Поклоны, значит, на пользу пошли», – удовлетворенно подумал Алексей.

Жажду он заглушал. Этому его научил афган. Вот только ладони, позеленевшие от травы, жгло невыносимой болью. Но и здесь нашел выход. Оторвал от старой рубахи рукава и надел на руки, как рукавицы, боль немного утихла. Его примеру последовал и Кирилл, которого уже качало от слабости.

Алексей как мог подбадривал. Прихватил лишний ряд. Старался, чтобы новый товарищ от него не отставал.

К закату работу закончили. Похлебав густой перловой каши с мясом, Алексей и Кирилл в бессилии опустились на матрасы.

Ни говорить, ни думать не хотелось.

Через минуту уже спали, как убитые.

Утром бригадир поднимал всех пинками. Бомжи, подгоняемые зуботычинами и страхом, наскоро позавтракав, двинулись на плантацию.

И так каждый день по двенадцать – четырнадцать часов.

Через неделю Алексея было уже трудно узнать. Он исхудал, до черноты загорел. Ладони огрубели. Мысли работали в одном направлении: как побыстрее закончить работу, поесть и поспать. Больше ничего на свете не нужно. Он, словно тягловая, бессловесная скотина, повинующаяся хлысту пастуха, шел туда, куда гнали, делал то, что говорили, ел, что давали. И над всем этим – ухмыляющийся и жестокий надзиратель – Меченый.

Никто из бомжей и не пытался бунтовать. Это были разные люди, но всех объединяла забитость, никчемность каждого и всех вместе. Только однажды, уже перед самым концом работ, один из бомжей попытался сбежать. Но бригадир скоро настиг его. Приволок к вагончику и в назидание остальным избил. На другой день его увезли, и больше не было о нем ни слуху ни духу.

После этого бригадир ввел кое-какие послабления. Рабочий день и нормы уменьшились.

Вечером уже можно было отвести душу в беседе.

Работая рядом, Алексей сдружился с Кириллом. Был для него чем-то вроде старшего брата. Парень тянулся к нему. Узнав о судьбе Алексея, долго молчал, потом немногословного, забитого человека-звереныша словно прорвало.

Кирилл рос в благополучной семье, в детстве зачитывался Фенимором Купером, Жюлем Верном, Вальтером Скоттом, был влюблен в сильных, честных, мужественных и благородных героев книг. Фантазировал, представляя себя одним из них, сочинял возвышенные стихи, витал в каком-то розовом тумане. Розовые иллюзии улетучились сразу же, как только Кирилл попал в воинскую часть. Первым делом его раздели. Сняли свитер, джинсы, кроссовки и вместо этого кинули рваные брюки, мол, до старшины и в этом дойдешь. После бани каптер кинул ему хэбэ, не по размеру большое. Но и этой обновкой он как следует не полюбовался. Деды раздели его вновь, кинув старье. Старшина этого не заметил. Вернее, и замечать не захотел. Кирилл пожаловался взводному. И с этого момента жизнь его стала нестерпимой. Тренировки после отбоя, мытье туалета зубной щеткой – это мелочи по сравнению с тем, что пришлось испытать молодому солдату.

Из санчасти, куда его положили с переломом челюсти, он в полк так и не вернулся. Сбежал. Бродяжничал. И вот он здесь.

– Закончим работу, получу расчет, и пойду в военкомат сдаваться. Пусть делают что хотят, но так жить я больше не могу, – сказал в заключение Кирилл.

– Я тоже, – высказал давно обдуманное решение Алексей, – давай не терять связи и помогать друг другу.

– Давай!

Месячный срок работ, на который подписались бомжи, подходил к концу. Высушенный и отсортированный лук уже был засыпан в мешки.

Ждали прибытия хозяина плантации и расчета. В их временном лагере с каждым днем нарастало возбуждение. Люди, проработав почти целый месяц на положении бессловесной скотины, бросали злобные взгляды на вагончик, где блаженствовал их надсмотрщик. Кое-кто из горячих голов предлагал сжечь вагончик к чертовой матери, а расчет получить натурой, благо что лук всегда в цене.

Алексей, к мнению которого бомжи за время работы на плантации прислушивались, посоветовал не торопиться с расправой.

– Получим расчет и тогда проучим этого гада, чтобы больше не издевался над нашим братом.

Бомжи всегда уважали силу. Особенно когда она сочеталась с умудренной жизненным опытом головой.

Все согласились на отсрочку.

С колонной грузовиков, нанятых Меченным для перевозки лука, на плантацию прибыл хозяин – толстобрюхий китаец.

Помахивая стеком, он, ни на кого не глядя, проследовал семенящей походкой в вагончик.

После недолгого совещания на крыльцо вышел Меченый.

– Хозяин передал вам большую благодарность. Вы хорошо поработали. Осталось самое малое – загрузить лук в машины. После этого все вы получите расчет. И с завтрашнего дня все свободны. Да, чуть было не забыл. Если закончите погрузку до заката, получите целый ящик вина и хорошую закуску. Так что за работу.

Подхлестываемые мыслью о предстоящей попойке бомжи работали не покладая рук до тех пор, пока не была загружена последняя машина.

Бригадир свое слово сдержал. На столе появилось вино, мясные консервы, хлеб.

Меченый чокался с каждым из бомжей, и те таяли от его внимания, позабыв все на свете. Куда и пропал их еще недавний воинственный запал.

После третьего стакана бригадир уже обнимался со своими недавними «рабами». Слушал их слюнявые заверения в любви и дружбе.

Алексей с Кириллом сидели в конце стола и в общей вакханалии не участвовали. Алексей предложил своему новому другу выпить, но тот наотрез отказался.

– Все, завязал, – просто сказал он, – если начну сейчас, то уже никто меня не остановит, – добавил он, горько скривив в усмешке губы.

– Ну нет так нет, елки-моталки, – поддержал Кирилла Алексей.

Когда дело дошло до расчета, почти все работники были в таком состоянии, что Меченому не составляло большого труда нагреть на этом деле руки.

Получив расчет, бомжи, не считая купюр, спешили к столу, чтобы не упустить, не дай бог, лишнего стаканчика хмельного пойла. Был бы рядом магазин, они бы, не раздумывая, просадили все, что с таким трудом заработали.

Алексей деньги пересчитал.

– Сто рублей за такую работу? Ты что, гад, на нашей шее хочешь в рай въехать? Не выйдет. Давай, что заработал! – Алексей ненавидящим взглядом уперся в покрасневшее от вина, лощеное лицо бригадира. Тот не ожидал такого выпада и, ни слова не говоря, вытащил из кармана пачку червонцев, отсчитал еще пятьдесят рублей.

Алексей взял деньги и, не дожидаясь ругани Меченого, который медленно приходил в себя, пошел к своей постели.

– Вот дерьмо, но ничего, я эти денежки с кого-нибудь другого востребую, – сказал вслед удаляющемуся Алексею Меченый, и когда к нему подошел Кирилл, сунул тому полпачки рублевок.

– На, подавись вместе со своим другом! – зло бросил он парню и, сделав всей компании ручкой, удалился в вагончик.

Солнечный луч, пробившийся сквозь листву кустарника прямо в глаза, заставил Алексея вздрогнуть. Мысль о том, что проспал и опоздал на работу, заставила биться сердце учащенней, но вдруг пришло озарение – работы на плантации закончены. Он свободен. У него есть деньги, которых хватит, чтобы более или менее прилично одеться и прямиком домой к Сашеньке. Его любимой Сашеньке. Алексей представил их долгожданную встречу, ее лицо, губы, пахнущие родным, ни с чем не сравнимым запахом. Сердце сладостно защемило. «Как хороша жизнь!» – подумал он, и ему захотелось поделиться этой мыслью с Кириллом.

Алексей открыл глаза. Его взгляду представилась невообразимая картина. Бомжи-артельщики лежали вокруг стола, в овраге в самых неописуемых позах.

В город бомжи вместе с Алексеем добрались затемно.

Алексей сразу же пошел на рынок, нашел там Алексея Марковича и, отдав ему свой долг, поспешил на окраину города, где на пустыре собрались почти все сборщики лука. Набрав водки и кой-какой закуски, они устроили прощальный ужин.

Ужин затянулся до тех пор, пока не кончились деньги. Алексей, оборванный и обросший, с испитым лицом и жгучей жаждой похмелья, уже и не думал о возвращении домой. На смену стремлению изменить что-то в своей жизни снова пришли хмельное равнодушие и слюнявая жалость к себе.

Жизнь его вновь потекла по уже выверенным кругам зеленого ада. Он, страдая от похмелья, в поисках средств к тушению внутреннего пожара снова и снова шел по проторенным тропам в поисках пустых бутылок, где однажды судьба вновь свела его с Сашкой.

Встреча была радостной для обоих. Алексею уже порядком надоело ночевать где придется, а идти в «отстойник» его бы под пистолетом не заставили.

У Сашки были свои далеко идущие интересы. Он и раньше неоднократно намекал Алексею, что им интересуются одни его знакомые, которые могут за его военные знания и боевой опыт хорошо заплатить.

– Ты что, тоже удрал? – спросил Алексей.

– Что я, дурак, что ли? – хмыкнул Сашка. – Не первый раз берут и отпускают менты поганые. Вот и в тот раз ошибка вышла. Никто у меня ничего не прятал.

– А те два мужика, что ночью приходили…

– Забудь о них. И вообще в нашем деле чем меньше знаешь, тем лучше.

– А со мной что? Ищут? – внутренне напрягшись, задал Алексей вопрос, который мучил его все время с момента их встречи.

– А крепко ты сержанта треснул. Нескоро, гад, очухался. Хороший у тебя удар. В отношении тебя решили шум не подымать. Менты не имели права вламываться в квартиру и тем более брать тебя. Ведь в протоколе допроса о тебе ни слова не было. Барыги все валили на меня. Но у них ничего не вышло. Я вовремя от их шмоток отделался. Так-то, брат.

Дни вновь потекли серой, ничем не запоминающейся хмельной чередой. Изредка, когда наступало полное протрезвление, Алексей думал о доме, Сашеньке, дочурке, но у него не было сил и желания вырваться из этого хмельного порочного круга. Кроме того, он через Сашку наводил справки: на его письма ответов до сих пор не было. А раз так, то он, как и прежде, для общества без паспорта был никем.

Однажды, когда Алексей вез на тачке очередную партию бутылок для сдачи, кто-то его окликнул. Сначала он не обратил на это внимания. Мало ли Алексеев вокруг, но, услышав свое имя во второй раз, невольно оглянулся.

Его догонял улыбающийся во все лицо высокий, подтянутый, модно одетый парень. Что-то знакомое было в его больших голубых глазах, в этой радушной улыбке.

Алексей остановился, дожидаясь, пока человек подойдет. Парень чуть заметно прихрамывал.

«Так это же Витька Меньшиков», – вспомнил вдруг Алексей своего товарища по госпитальной палате. Когда Алексея выписали, Виктору сняли гипс, и он по его примеру уже начинал ходить.

Первое мгновение Алексей несказанно обрадовался этой встрече, но, представив, в каком он сейчас виде, осекся. Стоял и напряженно ждал Витькиных удивленных восклицаний.

Но тот, словно не замечая обросшего, изможденного от похмелья лица Алексея, запавших, в черных кругах, настороженных глаз, потрепанной, давно не видавшей ни щетки, ни утюга одежонки, с размаху облапил Алексея, сжал в объятиях так, что тот чуть не задохнулся, только после этого взял за плечи и, отстранив от себя, начал внимательно рассматривать.

– Ну что же ты ни разу ко мне не зашел, не позвонил, я же тебе адрес давал? – с обидой в голосе сказал он. – Мы так тебя дома ждали. И мама, и папа, и сестренка. Только о тебе и разговоры. Ты знаешь, Олег Бурыкин, глядя на тебя, тоже на ноги встал. Позвоночник укрепил, сам теперь специальные спортивные снаряды изобретает, помогает жить тем, кто обречен на неподвижность. Ведь это все благодаря тебе. Мы с ним переписываемся, и он все спрашивает о тебе, где ты, чем занимаешься? Леша, чем ты теперь занимаешься?

14

Видя, что Алексей замялся, Виктор больше вопросов задавать не стал. Он взялся за ручку тележки, бесстрастно предложил:

– Я помогу.

Они шли молча. Неравномерно поскрипывали давно не смазанные колеса тележки, да изредка громыхали на ухабах бутылки.

– Сюда, – сказал Алексей, заворачивая оглобли в узенький переулочек. Очередь в пункт приема стеклопосуды была небольшая, и вскоре Алексей, получив несколько мятых бумажек да кучу мелочи, хотел пойти по давно проторенному маршруту: магазин – квартира Сашки. Но Виктор не отходил от него ни на шаг, прилип, словно банный лист к одному месту. Это злило Алексея, и в то же время где-то в глубине души ему было приятно, что Витька Меньшиков не отвернулся от него, а, напротив, хочет ему как-то помочь. Хочет, но не знает, как это сделать. Это Алексей видел по решительному блеску его глаз, упрямо сжатым губам. Но он не торопился высказать то, что хотел, то, о чем думал всю дорогу, пока шли к приемному пункту.

Алексею показалось вдруг, что Виктор хочет его крепко выматерить, в глазах вспыхнул злой огонек, но тут же потух. Меньшиков умел сдерживать свои чувства. Это Алексей знал по жизни в госпитале.

Сначала он хотел рассказать Виктору какую-нибудь более или менее правдоподобную историю о своей расчудесной жизни, чтобы в конце концов тот отвязался. Он не хотел, чтобы его жалели. Жалость для Алексея была страшнее всего, вызывала бешеную ярость. Но в последний момент вдруг решил провести Виктора по всему своему порочному кругу. Станет противно, уйдет, и не надо будет ничего сочинять.

– Ну что, пошли дальше. – Алексей окинул изучающим взглядом лицо Виктора. Тот был сосредоточен, в глазах светилась решимость.

– Пошли, – уверенно сказал тот и зашагал за Алексеем.

Купив на все имеющиеся деньги пять бутылок бормотухи, булку хлеба и с килограмм соленых помидоров, Алексей с тоской посмотрел на полки, уставленные большими и маленькими баночками рыбных консервов. Кильки в томате – самая лучшая закуска, но в карманах пустота, а просить у Виктора взаймы не хотел. Еще с детдома уяснил мудрую истину: брать в долг – значит попасть в зависимость к тому, кто одалживает. А этого себе позволить не мог, тем более в том положении, в котором пребывал.

Пока размышлял об этом, Виктор куда-то пропал. Алексей направился к выходу, уверенный в том, что тот, воспользовавшись столпотворением, царящем в тесном магазине, просто бросил его, не попрощавшись.

«Да и что со мной валандаться, – с горечью думал Алексей, – что может быть общего у алкаша замызганного, опустившегося, с этим красивым, статным, модно одетым молодым человеком?» Он шпиговал себя нелестными эпитетами, словно иголками, чтобы еще и еще раз вызвать ненависть к той жизни, которую вел.

Желание бросить все и спрятаться куда-нибудь подальше от бывших людей – самых мерзких тварей, которых только знал, вызывало в душе жгучую боль. Куда пойти? Куда спрятаться? Кто его поймет? Кто успокоит? Кто?

Ведь даже такой близкий человек, как Александра, частенько его не понимала и потому жалела. А не жалости ему надо, – понимания! Вот и Витька не захотел понять, сбежал.

– Эх, – горько вздохнул он и заскрипел зубами.

– Ты что зубами скрипишь, болит что? – неожиданно наскочил на Алексея Виктор.

Тот чуть не выронил из рук бутылки.

– Да так, – не скрывая радости, сказал Алексей. – Я уж думал, что ты слинял потихоньку.

– Плохо ты меня знаешь, – улыбнулся Виктор, – что-то килечки захотелось, вот взял, – сквозь полиэтиленовый пакет блестели банки рыбных консервов.

– Давай все остальное сюда, – предложил Виктор, подавая Алексею другой пакет, побольше.

К Сашке они пришли уже к обеду. Отворяя дверь, хозяин выматерился.

– Голова трещит, а ты лазишь где-то, – добавил уже более миролюбиво, разглядев в полумраке площадки еще одного гостя.

– Знакомься, мой давний друг, – сказал Алексей.

– Виктор, – протянул руку Меньшиков. Хозяин облапил его.

– Сашок, – прилизывая торчащие вихры, выдохнул он.

Видя, что Виктор чуть заметно скривился от хлынувшего на него застоявшегося перегара, усмехнулся:

– Привыкай, Алешка тоже сначала нос воротил, а потом ничего, свыкся. И ты привыкнешь.

В комнате их уже ждали. За импровизированным столом – ящиками, устеленными обрывками газет, сидели две Сашкины чувихи и какой-то незнакомый мужик. Они уже опорожнили бутылку водки и теперь с вожделением уставились на пакет с бутылками вина.

Увидев незнакомого высокого и стройного парня, девахи захихикали, полезли к Виктору знакомиться. В это время Сашка подвел Алексея к незнакомому мужику и негромко, чтоб слышал только он да незнакомец, сказал:

– Вот человек, который найдет тебе работу по душе, а то, я вижу, ты на меня в обиде за то, что я до сих пор своего обещания не выполнил. В ваши дела я вмешиваться не хочу и не буду, мое дело – сторона.

Сашка отошел от них и занялся сервировкой стола.

Деваха, усадив Виктора за стол, что-то у него выпытывала, ощупывая своими ненасытными глазами его статную фигуру. То одна, то другая шептали что-то «соленое» ему на ухо и тут же заливались безудержным смехом. Виктор старался не ударить лицом в грязь и изо всех сил пытался быть компанейским.

Незнакомец отвел Алексея к окну и без всяких предисловий начал:

– Слышал я, что ты мента одним-единственным ударом отключил?

– Да было дело, – нехотя ответил Алексей.

– Не прибедняйся. Сашка мне многое рассказал про твое героическое прошлое. В афгане, наверное, «духов» в бил с первого выстрела? И сейчас, наверное, рука не дрогнет?

– Да это когда было? Я уже оружие с год в руках не держал, – еще полностью не понимая, куда клонит Сашкин знакомец, ответил Алексей, подумав про себя: не в спортивную же секцию звать будет, не тот контингент. Может быть, в охотничью артель?

– С оружием проблем не будет, – не договаривая чего-то важного, продолжал незнакомец, – я думаю, ты нам подойдешь, – еще раз оценивающе оглядев ширококостную, хоть и худощавую, фигуру, заключил он, – дай срок – обретешь спортивную форму, а там и делом займешься.

– Каким делом-то? – полюбопытствовал Алексей.

– Всему свое время, парниша. Ну так как, по рукам?

– Я подумаю, – нерешительно промолвил Алексей, – потом через Сашку передам о своем решении, – уже уверенней добавил он, вспомнив, что теперь-то он не один. У него есть настоящий друг, который ради него сейчас якшается с этой мразью. Смеется, шутит, хотя на душе, наверное, кошки скребут. И все ради него.

Не будь сегодняшней встречи, не будь Виктор тем, кем он сейчас был, Алексей, наверное, сразу бы, без всякого раздумья согласился на предложение Сашкиного знакомого, потому что решил рвать с попойками и браться за какое-нибудь другое дело. Неважно, за какое. Плохое ли, хорошее, но за дело. А там – куда кривая вывезет. Повезло же ему в том бою, может быть, повезет и дальше. Так думал еще вчера.

Вчера у него не было выбора. А сегодня рядом был человек, к которому сразу же потянулась душа. Сегодняшняя встреча с Виктором давала ему выбор. Теперь он мог сравнить то, что у него было и будет, с тем, что мог предложить друг. За все время с момента встречи Виктор и словом не обмолвился о том, что может посоветовать взамен настоящего его существования. Но Алексей верил, что Виктор – человек действия и не будет с ним сюсюкать, жалеть, а что-то предложит дельное. Такое, что перевернет всю его жизнь. А этого сейчас хотел больше всего.

– Ну что ж, – сказал незнакомец, – я никого не волю. Надумаешь – Сашок меня найдет.

Они подсели к столу. Выпили сначала за прекрасное женское общество, потом за гостей, за успех дела. Выпито было много, и потому никто из присутствующих не спрашивал, за успех какого дела пьют. О нем знали только двое – Алексей и незнакомец, которого бабенки называли то Эдиком, то ласково «котиком». Кем он был на самом деле, не знал даже Сашок.

Выпив за успех дела, Эдик вежливо, по-джентльменски распрощался со всеми и, пожелав хозяину удачи, исчез, словно его в комнате и не было.

Никто о нем больше и не вспоминал. Девахи пищали от удовольствия, когда Витька щипал то одну, то другую из них за мягкие места. Сашок пил молча. Молчал и Алексей. Он обдумывал заманчивое предложение Эдика.

То ли от того, что перепил, то ли от того, что в комнате было особенно душно, то ли от треволнений душевных, то ли от всего этого вместе у Алексея начала кружиться голова, к горлу подступила горечь. Он резко вскочил, чтобы успеть добежать до ванны, но не устоял на ногах и плюхнулся всем телом на стол. Сознание вдруг сразу отключилось.

Пришел в себя лишь тогда, когда в нос ударила волна резкого запаха нашатыря. Он ничего не видел, но чувствовал, что кто-то трет ему виски. Голова, казалось, зажата в тиски, и только прикосновение нежных женских рук ослабляло боль.

– Сашенька, Саша, – прошептал он.

– Леха, Леха, ты меня слышишь, что с тобой? – донесся до него отчаянный крик.

– Кто здесь? Саша, Сашенька, где ты? – не узнавая никого, спросил Алексей.

– Да я, я это, Витька, друг твой! – кричал кто-то ему в самое ухо.

– А где Саша, где моя Сашенька? – в отчаянии спрашивал он.

– Ему надо заснуть, – раздался чей-то незнакомый категоричный голос.

– Нет, я не хочу спать, я хочу к Сашеньке, – запротестовал было Алексей, но, почувствовав комариный укус укола, быстро утихомирился.

Проснулся Алексей в незнакомой, но какой-то по-простому уютной комнатке, на мягкой постели среди снежной белизны постельного белья.

«Наверное, это сон», – подумал он и снова зажмурил глаза.

Лежал так долго, боясь, размежив веки, увидеть обшарпанную комнату Сашка, к которой уже успел привыкнуть. Только когда яркий солнечный луч ударил в оба глаза, сразу вскочил с постели и огляделся.

Сердце в груди учащенно забилось. Это была чья-то детская. Комната его несбыточной детской мечты.

В детдомовской казарме о своей комнатушке мечтали, наверное, многие, но для Алексея эта мечта имела какой-то особый смысл. Она олицетворяла в его мальчишеском сознании и семейное счастье, и возможность, уединившись от всего на свете, думать свои думы. Он мог бы в этой комнате оставлять свой дневник, фотографию незнакомки, в которую был влюблен по уши, и много чего другого. Но знал, что это несбыточная фантазия, знал и ждал чуда. Не раз видел это чудо во сне, и вот свершилось. Произошло наконец-то чудо! Он – в комнате своей мечты! Правда, обстановку детской Алексей представлял немного по-другому. В комнате, которую открыл для себя проснувшись, были и книжные полки с разноцветными корешками книг, и разбросанные в беспорядке по стене вырезки из красочных журналов, изображающие сильных и ловких. Тут было столько миловидных, но таких разных женских лиц, что Алексей не смог остановить свой выбор ни на одном портрете. Столько красивых незнакомок сразу видел впервые. Над столом, приютившимся у окна, висели спортивные регалии различного достоинства от дипломов до больших серебряных и золотых медалей. В середине висела фотография прыгающего с самолета парашютиста. Алексей не сразу узнал в вихрастом, напряженно застывшем на снимке парнишке Витьку Меньшикова.

– Так это Витькина комната?! – то ли спросил, то ли подтвердил догадку Алексей. – Как же я здесь оказался?

Начал вспоминать события прошедшего дня. Вспоминал с трудом, но и того хватило, чтобы на душе снова стало муторно.

Поискал глазами свою одежонку, но ничего похожего не нашел. Правда, на спинке стула, который стоял рядом с кроватью, висели чистые, со стрелочками армейские брюки от парадки и светлая клетчатая рубашка. На полу стояли ношеные, но еще хорошие на вид сандалии.

Алексей примерил новую одежду. Оказалась почти впору. Пока мерил сандалии, дверь открылась и на пороге показалось премилое создание лет тринадцати. В глазах девчонки сквозило сквозь страх любопытство. Алексей улыбнулся.

– Я Витина сестра, Лена, – сразу же затараторила она, – сейчас будем завтракать. Витя обещал к обеду с работы отпроситься, сказал, чтобы я вас никуда не отпускала. Вон там ванная, можете побриться, в порядок себя привести, – добавила девочка, отворяя шире дверь и показывая в глубину квартиры.

В ванной кроме электробритвы было приготовлено чистое нижнее белье и огромное махровое полотенце.

– Это все для вас, – успела сунуть в ванную нос девчонка и тут же исчезла.

Алексей закрыл на задвижку дверь и только тогда, оставшись один на один со своими мыслями, почувствовал подкатывающий к горлу горячий комок от благодарности к людям, приютившим его в трудную, быть может, самую трудную минуту его жизни. На глазах выступили слезы, в горле запершило, и он закашлялся.

За время, проведенное в обществе постоянных и временных собутыльников, Алексей отвык от человеческой теплоты, участия, заботы. Иногда ему казалось, что очерствел душой до того, что даже Сашеньке, когда к ней придет, не удастся растопить весь лед его души, до того разуверился в человеческой доброте и верности.

И вот на тебе, растаял сразу же, как только столкнулся с Витькой, его сестренкой, с их вниманием и заботой. Лед таял, оставляя на ресницах капли горячей солоноватой влаги.

Из ванны Алексей вышел новым человеком. Ему казалось, что вместе с черной пеной в канализации исчезает все то мерзкое, гадкое, рабское, что уже успело в нем прижиться.

Перед обедом пришел Витька. Они заперлись в его комнатушке, чтобы туда не совала нос любопытная сестренка. Убрав со стола разбросанные как попало бумаги, Виктор поставил бутылку водки. Сходил и принес из кухни две рюмашки, мелко порезанное сало и ветчину, полбулки хлеба. Налил в рюмки водку, залпом опорожнил свою и, дождавшись, пока выпьет Алексей, сказал:

– Ну, теперь рассказывай!

До самого вечера изливал Алексей свою душу. Чем больше рассказывал, тем легче на душе становилось. Он видел понимающие глаза друга, слышал его подбадривающие слова, чувствовал искреннее участие в своей судьбе. И говорил, говорил, говорил! Иногда для того, чтобы взбодрить себя, наливал в рюмку водку и пил не закусывая. Пил и не пьянел, а наоборот, трезвел, только мысль становилась острее да рассказ откровенней.

Когда Алексей закончил, в комнате наступило гробовое молчание, которое было прервано лишь тогда, когда в прихожей щелкнул замок и в квартиру кто-то зашел.

– Это предки мои с работы пришли, – радостно сказал Виктор, – пошли, познакомлю.

Когда они вошли в зал, Витькины родители, устроившись на диване, приготовились смотреть телевизор.

– Вот это и есть Леха, – радостно сообщил он, – человек, который заставил меня ходить. Если бы не он, лежать бы мне в инвалидной коляске до скончания века, – с чувством добавил он и, шмыгая носом, отошел к окну.

Алексей впервые видел Витьку таким раскисшим, и от этого у него самого чуть не выступили слезы. Он сдержал их, закусив до крови губу. С трудом улыбнулся Витькиному отцу, кивнул матери.

Отец, Илья Петрович, был крепким мужиком. Витька всей своей статью был, конечно, в отца. Мать, Елизавета Викторовна, не в пример мужской половине была невысокого роста, худенькой женщиной, которую и дочь-то, наверное, скоро догонит ростом. Женщина улыбалась, а в глазах ее почему-то стояла неприкрытая скорбь. «Чтобы так смотреть, надо в жизни много горя испытать», – подумал Алексей и еще раз улыбнулся матери Виктора.

– Ну садись, солдат, потолкуем маленько, – сказал отец.

Алексей сел с ним рядом. Мать встала, выключила телевизор и ушла на кухню.

– Чем сейчас занимаешься?

– Да вот пока ничем. Работу ищу.

– А что так? – удивленно спросил Илья Петрович.

– Да с паспортом тянут. Уже сколько времени прошло, а я без документа. Раз даже участковый пригрозил, что оштрафует, если не пропишусь. А пока, – сказал он на прощанье, – ты бомж, а значит, никудышный для общества человек. – Алексей говорил, и с каждым словом улетучивалась скованность, словно не у чужих людей он был, а дома. Вспомнил о Сашеньке, захотелось вскочить и прибежать, приползти к ней. Все ей рассказать. Пусть принимает таким, какой есть, больше ее никогда не бросит. Любить пуще прежнего будет, на руках носить станет…

– А почему не дают-то документ, может, помочь чем надо?

Алексей сообразил, что Витькин отец спрашивает уже второй раз. Он виновато посмотрел на него и, немного подумав, ответил:

– Да военком справку не дает.

– Почему не дает? – клещами вытаскивал из него признание Илья Петрович.

– Дак там я числюсь погибшим!

– ???

Только тогда Алексей рассказал ему о своей «героической» смерти и «воскрешении».

– Меня подобрали чисто случайно, как я позже узнал, пограничные «вертушки». Доставили в кабульский госпиталь. Командир вертолета второпях даже не сообщил никому, где меня нашли. А я сам долгое время в бессознательном состоянии был, так что, когда нашу высотку обнаружила поисковая группа, было трудно кого-то опознать, и командование решило, что все погибли.

Я хотел рассказать об этом военкому, но меня не стали слушать, выгнали взашей.

Илья Петрович негромко выругался:

– Вот чинуши, что творят.

Положив на плечо Алексея руку, по-отцовски привлек его к себе. Все равно что родного человека, все равно что сына. Он его подбадривал. Мол, есть тебе, парень, на кого опереться, крепись только. Илья Петрович, как и Витька, был неговорливым человеком, и Алексей был благодарен ему за это. Он просто не выдержал бы, наверное, участливых взглядов и поучительно-жалеющих речей. Сбежал бы, да и все тут.

– Вот что, сынок, поедем вместе к этому военкому завтра же.

Как ни хотелось Алексею домой, к Сашеньке, тем более что этот вопрос для себя решил окончательно и бесповоротно, обижать Витькиных стариков своим отказом не решился. Знал, обидит все семейство. Не хотел быть неблагодарным.

Вот и Илья Петрович предложил помочь, может, и выгорит что из этого дела.

После ужина они с Виктором снова уединились в детской. Теперь Алексей слушал рассказ его о том, чего достиг в жизни он. Рассказал Витька и о товарищах по палате. О Славе Говорухине. О том, что тот организовал сбор средств на своем заводе в помощь афганцам-инвалидам. Как на собранные с миру по нитке деньги Славке купили импортную инвалидную коляску.

– Он теперь в артели по пошиву обуви работает. Ничего, доволен. Правда, сначала, как и ты, запил. Мурыжили его с машиной. За этот задрипанный «Запорожец» столько крови из него высосали, что и не перескажешь. Вот и запил с горя. Лучше всех, по-моему, устроился Олег Бурыкин. Он кооперативом руководит. По его проектам выпускают различные тренажеры для реабилитационных центров. Он ведь со своим телом чудо совершил, теперь ходит, словно и не был у него позвоночник перебит. Все сам, тренировками да потом добился, теперь другим помогает, уже не одного инвалида на ноги поставил. И все благодаря тебе. Если бы не ты…

Голос Виктора осекся. Он отвернулся к стене и начал разглядывать свои медали.

– Что они, и вправду у тебя золотые? – спросил Алексей, чтобы только не молчать.

– Да ну, что ты, это мои детские награды, до первого разряда дотянул по легкой атлетике.

– Давай как-нибудь съездим, навестим Олега? – предложил Алексей.

– Давай, – сразу же отозвался Виктор и тут же добавил. – А теперь спать. Мне завтра с утра на завод.

15

Старуха-хозяйка встретила Алексея радостным ворчанием:

– Явился, не запылился, заставил лебедушку свою горе горевать. Сколь она слез по тебе выплакала, сколько дорожек искаючи исходила. Жив-здоров, вижу. Пошто дорогу-то домой забыл? Зазнобу новую сыскал, аль что похлеще случилось?

– Похлеще, похлеще, бабуся, – недовольно ответил Алексей, в глубине души тронутый участием хозяйки в их с Сашенькой судьбе. Казалось бы, какое ей дело до их семейной жизни, не мать и даже не родственница, а беспокоится, тревожится, словно самый родной человек на свете. Вот Сашеньку в самое тяжелое для нее время взяла к себе, обогрела, приветила, на работу пристроила, за дочкой лучше иной родной бабули ухаживает. Его с пониманием встретила, по сути дела благословила их с Александрой брак.

Все-таки есть на свете такие сердечные, добрые люди. Он с теплотой вспомнил бабку Саню. Неужели доброта приходит только с годами и сединой? Неужели для того, чтобы быть милосердным к людям, надо пройти все круги ада, познать унижение, жестокость, обман, самые саднящие болячки человеческого бытия? Наверное, в этом есть доля сермяжной правды. Ведь ему нет еще и двадцати пяти, а уже столько испытал в своей жизни подлости и изуверства, что, наверное, никогда в жизни не сможет быть жестоким.

«Ну, братец, ты и заливаешь, – забрюзжал внутренний голос, – а то, что ты, по сути дела, бросил свою жену, все время оставляя ее в неведении, это разве не жестокость? Это разве не подлость? Это разве не обман? Ты хочешь выглядеть в своих глазах лучше, чем есть на самом деле. Заруби себе на носу, этого я тебе не позволю».

Эта мысль встряхнула Алексея, разбудила от душевной сладостной дремоты, поставила перед фактом.

Не герой, а всего-навсего блудный муж возвращается домой.

– А где Сашенька и Иришка? – запоздало спросил он.

– Сашенька на дежурстве, а Иришку снова ее мать к себе увезла. Некогда было женушке твоей с дочкой возиться, тебя все искала, пороги разные обивала, поганец ты эдакий. Вот как возьму скалку, да по дурной головушке, по дурной головушке, чтобы впредь неповадно было семью бросать.

Бабка и впрямь привстала из-за стола, чтобы дотянуться до скалки, но тут же без сил рухнула обратно.

«Да-а-а, – подумал Алексей, – сдала бабуся, сдала. И моя в этом есть вина. Как мать она им была, как мать и переживала разлуку. Лучше бы она меня в самом деле скалкой саданула…»

– Что с вами, плохо стало? – испуганно промолвил он, увидев, как заострился нос хозяйки. Лицо ее покрылось бледными пятнами.

– Ничего, ничего, сынок. Это от волнения, пройдет скоро.

Она откинулась на спинку стула и, широко раскрыв рот, учащенно дышала.

Алексей отворил все форточки в доме, мало того, он бы сделал все, что возможно и невозможно, лишь бы облегчить страдания бабуси. Так дорога она была ему сейчас.

Вскоре хозяйка оклемалась и, бросив на Алексея испытующий взгляд, тревожно спросила:

– Насовсем?

– Насовсем, – твердо сказал он, – куда я без вас денусь? Пропаду ведь.

Бабуся еще раз испытующе заглянула в его глаза, не шутит ли, но, почувствовав в последнем слове горечь и слезы, поверила.

– Ну и хорошо. Ну и добре. А теперь иди в свою комнату. В холодильнике кой-какая еда для тебя оставлена. Уж больно верила она в то, что ты придешь.

Алексей, не дослушав слов хозяйки, исчез за портьерами. В их с Сашенькой комнатушке ничего не изменилось. Он подошел к платяному шкафу, отворил скрипучую дверцу. Из глубины шкафа на него пахнуло свежестью белья, древесных плит и еще чем-то непонятным, но будоражащим кровь. Сердце учащенно забилось. Ну конечно, так пахли Сашенькины губы, плечи, ее волосы. Это был Сашенькин дух. Не было ее в комнате, а все-таки она там была. У Алексея закружилась от счастья голова. Он, не соображая, что делает, схватил в охапку все Сашенькины платья и, уткнувшись в них лицом, вдыхал аромат ее тела. Вдыхал и с каждым вдохом поднимался все выше и выше, в самое поднебесье.

Из сладостного оцепенения его вывели голоса. Один хозяйский, другой… Чей же другой?

Ну конечно же, Сашенькин. «Неужели я уже стал ее забывать?» пронеслась в голове тревожная мысль, но тут же растаяла под лучами жара, хлынувшего изнутри. Это сердце забилось тревожно, словно глупая синичка в клетке, увидев приближающегося ловца, и гнало по жилам чуть ли не вскипающую от волнения кровь.

Торопливо убирая следы своего невольного «преступления», Алексей запахнул дверцы шкафа. Он успел лишь повернуться к входу, когда на пороге их маленькой комнатушки, словно прекрасное видение, появилась ОНА.

Его Сашенька. Его любимая Сашенька. Его жена.

Лишь мгновение стояли они, глядя друг на друга.

В огромных, как вселенная, глазах любимой Алексей увидел все оттенки чувств, которые прошли в это мгновение через ее сердце. Испуг, удивление, радость, боль и, наконец, немой вопрос:

– Ты больше не уйдешь от меня, нет?

– Нет, – ответил он и, сорвавшись с места, тотчас прижал ее к себе.

Сначала Сашенька уперлась ему в грудь своими маленькими кулачками, словно защищаясь, потом задрожала, словно осинка на промозглом осеннем ветру, и, сдавшись на милость победителя, прижалась к нему всем своим пышущим жаром телом.

Алексей целовал золотистые локоны, бездонно голубые глаза, маленькие, полыхающие огнем ушки, жаждущие поцелуев губы, лебединый изгиб шеи, нежный шелк кожи меж напрягшимися в предчувствии ласк грудями.

Всю ночь не могли они сомкнуть глаз. Бурные всплески любви плотской чередовались любовными всплесками слов.

Каждый из них хотел высказать все самое ласковое, самое сокровенное, что накопилось в душе. Все безрадостное и горькое оставили наутро.

– Я так мечтал в своих скитаниях о тебе, о том, как буду целовать твои большие глаза.

– А ты целуй, целуй мои глаза, я так этого хочу, – шептала Сашенька.

– Я так любил вспоминать твой милый носик, твои трепещущие губки. Я целовал их во сне и наслаждался их сахарной сладостью, – говорил он.

– А ты целуй мои губы наяву, – говорила она и, отдышавшись, спрашивала: – Ну что, слаще, чем во сне? – И заливалась счастливым смехом.

– Я часто воображал, как ласкаю твои маленькие груди, целую твой беззащитный пупок, – сквозь сладостную дрему счастья говорил он.

– А ты спустись на землю и бери меня всю, какая я есть, – говорила она.

И у Алексея вновь просыпался любовный порыв, который вскоре уносил их обоих далеко-далеко, на седьмое небо человеческого счастья. Чем выше забирались они, тем радостнее были их любострастные стоны. «Все, даже высшая любовь, по божьему повелению дается трудом, всхлипами и стонами, но блаженные мгновения, когда любовники достигают вершины любви, окупают все душевные и физические затраты сторицей, и ради этих мгновений стоит жить, даже в этом не самом совершенном из миров», – думал Алексей, глядя на все и вся с вершины блаженства.

Утро было на редкость слякотным. Из низко расстилающихся над городом туч с трудом сочился мелкий пакостный дождик. В соседней комнатушке чертыхалась хозяйка. В дождливые дни у нее обострялся радикулит. Болезнь мяла старушку и крутила до тех пор, пока на смену непогоде не приходило вёдро. Ни лекарства, ни обращение к Святой Деве Марии, икона с изображением которой уже успела почернеть от давности в красном углу, не приносили облегчения.

Это Александра сообщила ему, как только они проснулись, услышав ворчание хозяйки.

Мрачное утро начиналось с не менее мрачной повести Алексея. Сашенька слушала мужа, и на глазах ее то и дело наворачивались жгучие слезы обиды за него, за себя, за эту такую нечеловечески жестокую действительность. Ну почему они так несчастны в этой жизни? Последнее время она все чаще и чаще задумывалась над этим: на словах одно – на деле совсем другое. На словах все люди братья, а на деле – ну каким может быть братом и для нее, и для Алексея хозяин заимки, на которой он был простым работником?

Все это она сказала Алексею. Она видела по глазам, что он ее понял, но эту тему развивать дальше не стал.

– Неженского это ума дело, – сказал, – я сам с трудом только-только начинаю осмысливать пережитое. И ты знаешь, какие я сделал выводы? Я никому не нужен, кроме отверженных. Только отверженные дают мне приют, кормят, поят, по-своему любят меня, поддерживают в жизни.

– ???

– Ну как не понять? Вот пример. Почему мы с тобой вместе? Да потому, что ты из отверженных. Тебя отвергло общество, родители. Разве нет?

– В этом что-то есть, – задумчиво сказала Александра и, словно открыв для себя что-то новое, радостно сказала: – Значит, и хозяйка наша тоже из отверженных?

– Ну конечно. Человек всю жизнь проработал на государство, а теперь в старости никому не нужен со своей мизерной пенсией и полуразвалившейся хибаркой. Вот она и приютила тебя, а потом меня.

Другой пример – это Сашок. Он хоть и хорошая мразь, чуть не втянул меня в свою вечно пьяную компанию, но не кто иной, как он, приютил меня в своей квартире, когда мне было так тяжело, что хоть под машину кидайся. Может быть, он, и только он, удержал меня от последнего шага. Дал забыться в вине. Разве он сам не из отверженных? Работу даже мне нашел, – усмехнулся горько Алексей, – правда, не по мне эта работа.

Александра молчала, не проявляя любопытства, но он чувствовал, что жена хочет знать, от чего он отказался. О том, что знал, о чем догадывался, поведал Сашеньке.

– Но он же преступник и тебя хочет в преступление втянуть, – возмутилась Сашенька.

– А что прикажешь делать, если мне не дают зарабатывать деньги законным путем? Меня ведь просто не принимают на работу без паспорта, без прописки. Ведь недаром участковый сказал, что я бомж, ненужный элемент общества, значит, я нужен только тем, кто живет вне общества. Ведь ни для кого не секрет, что некоторые ребята, которые пришли из афгана, сейчас рэкетом занимаются. Я умею хорошо стрелять, убивать, насмотрелся таких ужасов, что любое самое тяжкое преступление уже не вызовет у меня тех чувств, которые могут возникнуть у любого нормального человека. Чем не материал для нашей мафии? За большие деньги я готов на все. Тем более в таком положении, как сейчас. Но ты не беспокойся. Я еще раз попробую жить честно. Попробую добиться благополучия своими руками. А этому бизнесмену уже сказал свое последнее слово – нет!

– Алешенька, милый, да ничего мне на свете не надо, кроме тебя и Иришки. Я готова прожить в этой комнатушке всю жизнь, лишь бы ты всегда был рядом. Вместе мы любое горе одолеем, ты мне только верь, любимый мой.

– Ты меня прощаешь?

– Да.

– За все, за все?

– За все, за все, что было и что еще будет. Ты знай, что бы ни случилось, я всегда буду ждать тебя, в моем сердце нет места ни для кого другого.

Их губы с новой страстью слились в животворном поцелуе, скрепляя солоноватой печатью нескончаемую любовь.

Луч солнца, внезапно пронзивший густые тучи, на мгновение благословил их трудом и слезами добытое счастье.

«Будем жить, елки-моталки», подумал Алексей, растворяясь в блаженном небытии Вселенной.

16

Вскоре тучи разошлись, выглянуло ласковое, скупо расточающее тепло солнце. Все вокруг приободрилось, засверкало мириадами мелких радужных капель.

Только мусорщик-ветер, не замечая вселенскую красоту, порывался запустить свой дождь взамен сбежавшему. Он срывал с деревьев радужные листья и кидал гроздьями и поодиночке на скучающую по зимнему покрывалу землю.

Оранжевый кленовый лист дуновением ветра приклеило к еще мокрому стеклу их маленького окошечка.

Сашенька неимоверно обрадовалась этому небесному знаку, похожему на искрящуюся теплотой и лаской детскую ладошку, но Алексею ничего не сказала. Ведь у женщины всегда должны быть свои женские секреты.

– Сегодня у нас поход в город, – весело сообщила она, вместе с одеялом снимая с себя оковы сна.

«О, как она хороша без всяких покровов!» – смотрел и не мог оторвать взгляда Алексей от Сашенькиного пышущего огнем и молодостью тела.

От его пристального взгляда она покраснела, словно девчонка, и быстро накинула на свои точеные плечи пестрый халатик.

– Собирайся, засоня, полдень уже. У нас с тобой поход в город, – повторила Сашенька, собирая свои золотистые волосы на затылке.

– А зачем? Мне и здесь хорошо, – накрываясь с головой одеялом, сказал Алексей.

– Надо телеграмму матери дать, что ты нашелся, пусть Иришку привозит, уж больно я по ней соскучилась, – озабоченно сказала Сашенька, выставляя из холодильника на стол разную снедь. – Давай перекусим по-быстрому и пойдем. – И чтобы больше заинтересовать мужа, добавила: – Я хочу сделать тебе подарок.

Алексей сбросил с себя одеяло, сел на край кровати.

– Что это за подарок? – спросил с любопытством.

– Это сюрприз, узнаешь, когда покажу, – твердо сказала она и, включив плитку, начала готовить кофе.

Алексей быстро, по-военному, оделся, посмотрел на себя в зеркало и недовольно хмыкнул: «Да-а, не по сезону ты, парень, одет. Еще неделя, две и зарядят дожди осенние, на улицу не выйдешь. Гардероб надо расширять, а денег ни копейки».

Алексей чертыхнулся про себя. Вспомнил поездку в пригородный райцентр с отцом Витьки Меньшикова, недоуменные вопросы нового военкома. Оказалось, что запрос из военкомата в его афганскую часть никто не посылал и посылать не собирался. Правда, новый военком отнесся к его проблемам по-человечески. Дал справку о том, что паспорт Переверзева Алексея Ивановича изъят военным комиссариатом в связи с законом о всеобщей воинской обязанности. Подпись, печать, все чин по чину. Даже в паспортный отдел милиции позвонил, чтобы поскорее ему паспорт выписали. И на том спасибо.

Только вот в паспортном отделе не спешили с выдачей документа. Неизвестно, почему волокитили. Пришлось несколько раз домовую книгу в милицию возить. То площадь для прописки маловата, то еще какие-то тонкости, в которые Алексей просто не хотел вникать. В общем, затянулась милицейская бодяга, возможно, на месяц. Намекали еще на что-то, но эти намеки Алексею не по карману было понимать. И вот он снова на иждивении Сашеньки.

«Иждивение, слово-то какое!» – зло думал Алексей, чуя запах мелко нарезанной колбасы, сыра и много чего другого вкусненького. Сейчас только почувствовал, как голоден. Казалось, быка бы съел за один присест.

То, что на свою скромную зарплату Сашенька будет его кормить и поить, больше всего бесило Алексея. Он понимал, что обстоятельства над ним властвуют, а не он над ними, и все-таки до глубины души было горько и обидно осознавать, что он вновь на положении приживалы. Подошла Сашенька, скоренько разлила по чашкам кофе, пригласила за стол.

Увидев в его глазах застоявшуюся боль, поняла его.

– Ну что ты, милый, все себя казнишь. Не надо, ни к чему это. Все будет хорошо, вот увидишь. Все будет так, как сегодня. Сначала были грязь и слякоть, а потом тучи развеялись, исчезли и осталось солнце и радость и еще вот этот кленовый лист. – Она нежно, по-матерински улыбнулась мужу. – Сначала поедем в ЦУМ, – предложила она с деланной кокетливостью, обласкав его взглядом.

– Ну что ж, в ЦУМ так в ЦУМ, – согласился он. Они бесцельно бродили по этажам, разглядывая нужные и ненужные вещи и безделицы, пока Сашенька не подошла к отделу, где продавались товары для мужчин.

Оставив его у кассы, исчезла между рядами, увешанными пальто и плащами. Вскоре вернулась, держа в руках синий плащ.

– Примерь-ка, – сказала Сашенька. Плащ был Алексею впору.

– Это мой тебе подарок, – сказала она, видя, что муж нерешительно переминается с ноги на ногу, не зная, что делать с плащом.

– Но на что жить-то дальше будем? – недоуменно спросил он.

– А у меня кой-какие сбережения есть, так что не горюй. Вот одену тебя, пойдем на почту телеграмму отбивать.

Потом заходили в другие магазины, покупали обновки Иришке. Остановились лишь тогда, когда в кошельке у Сашеньки осталась одна мелочь.

Пересчитав монеты, Сашенька улыбнулась:

– Ну что ж, на телеграмму хватит, да еще на автобус останется. Пошли, тут где-то недалеко телеграф был.

Они неторопливо шли через парк, отягощенные покупками и значимостью людей, умеющих и хорошо зарабатывать, и хорошо тратить деньги. Под ногами шуршали листья, устало пригревало солнце, шли, ничего не замечая вокруг, прижимаясь друг к другу и радуясь каждому прикосновению.

На выходе из парка их внимание привлек огромный красочный плакат, на котором были изображены пухленькие мальчишки и девчонки, оседлавшие радугу, играющие невиданными игрушками. Внизу огромными буквами выведено: «Все лучшее – детям». Муж и жена еще не успели как следует порадоваться детскому счастью, изображенному на плакате, когда услышали чей-то пискляво-заунывный голосок:

– Мамочка, ну, мамочка, я так хочу этих конфеток! Я так хочу этих мягоньких, сладеньких, чудненьких конфеток.

– Ну где я тебе денег возьму, сыночек, – послышался отчаянный, горестный голос женщины, – вот смотри.

Мать вытащила из глубокого кармана кошелек, вывалила его содержимое на ладонь и начала на глазах маленького существа пересчитывать мелочь. Только внимательно приглядевшись, Алексей понял, что перед ними маленький уродец с глазами довольно долго пожившего человека.

– Вот пятачок, вот еще пятнадцать копеек, вот три копейки, вот десяток, вот еще копейка, всего тридцать четыре копейки, а пакет стоит девяносто шесть.

– Ну мамочка, родная моя, любимая моя, я так хочу конфеток! Ну пожалуйста, возьми мне хоть немножко.

– Милый мой, рада бы я взять, да не дают в магазине, расфасовано все там.

– Ну мамочка, ну родная, сходи, попроси продавцов, пусть они хоть немного конфеток продадут.

Женщина задумчиво посмотрела на сына, потом, усадив его на ящик, стоящий у входа в магазин, вошла вовнутрь.

А вокруг шумел город, мчались навстречу друг другу фыркающие бензином машины, шли равнодушные и озлобленные люди, которые словно ничего не замечали, кроме своего жизненного мирка.

«А я-то думал, что живу хуже некуда», – с горечью подумал Алексей.

Чтобы не мешать движению на тротуаре, они встали поближе к стеклянной витрине. Они не слышали, что говорили матери уродца продавщицы, но видели, как, собравшись вокруг нее, словно орлицы вокруг горлицы, яростно на нее нападали, в чем-то увещевая, в чем-то угрожая.

Женщина, словно побитая собака, вышла из магазина и, взглянув на жаждущие, молящиеся на нее глаза сына, отвернулась. В глазах ее стояли слезы.

Алексей и Сашенька переглянулись и без слов направились в магазин. Купили на последнюю свою мелочь конфеты. Сашенька сунула кулек в руки обезумевшего от счастья ребенка, и, не ожидая благодарности женщины, они кинулись со всех ног на остановку.

Денег как раз хватило, чтобы доехать до дому.