Я проснулась оттого, что совершенно не могла дышать.

Буквально. Не фигура речи и уж точно не преувеличение. Грудь сдавило так, будто на меня уселся кто-то очень тяжёлый, невидимый и абсолютно безжалостный, и, кажется, вставать он не собирался вовсе. Лёгкие отказывались наполняться воздухом. Горло сжалось, превратившись в тугой узел.

Я резко села на кровати — почти подскочила, — схватилась за горло и закашлялась. Кашель был сухим, он причинял боль и, казалось, выворачивал меня наизнанку.

— Тихо, — произнесла я вслух самой себе. Голос прозвучал глухо, чуждо, словно это говорил кто-то другой. — Тихо. Это просто паника. Ты не задыхаешься. Это всего лишь нервы.

Но руки дрожали — мелко, противно, совершенно неконтролируемо. Я сжала их в кулаки, но это ничуть не помогло. Пальцы плясали, словно живые, и хотели сбежать от меня, больше не подчиняясь моей воле.

Я посмотрела на левое запястье. Там, где вчера касался Эйдан. Кожа была совершенно нормальной. Ни следа. Ни синяка, ни покраснения, даже намёка на раздражение. Система позаботилась о том, чтобы не осталось никаких улик.

Но я физически и отчётливо чувствовала его пальцы. Как будто они всё ещё лежали на моей руке — холодные, сухие. И в то же время такие, которые почему-то не хотелось убирать.

— Прекрати, — сказала я вслух, глядя на своё отражение в тёмном экране телефона. — Это просто работа. Он просто куратор. А ты просто идиотка, которая влипла в дерьмо по самую макушку.

Отражение не ответило. Оно выглядело бледным, растерянным, с кругами под глазами, которые за ночь стали только темнее. Тело не слушалось. Оно помнило. Оно хотело, чтобы он снова коснулся.

* * *

В систему я вошла, но не в общий зал.

Меня встретил коридор. Тот самый — с матовыми стенами, поглощающими любой звук полом и запахом свежести, от которого першило в горле. Сегодня этот запах казался сильнее обычного. Или просто обоняние обострилось — организм, видимо, мобилизовал все ресурсы, потому что чувствовал приближающуюся опасность.

Я прошла мимо трёх камер, прежде чем динамик ожил.

— Ваш маршрут изменён, — произнёс голос. Нет, это был не голос Эйдана. Механический, женский, совершенно безликий — такой, что через минуту забудешь, какие у него были интонации. — Следуйте в сектор С-3.

— А что там, в секторе С-3?

— Наблюдение.

Я ждала, что она продолжит, скажет что-то вроде «вы не имеете права задавать вопросы» или «это нарушение протокола». Но голос молчал.

Я пошла. Потому что, если бы я не пошла, они бы пришли за мной. Я не знала, кто эти «они». Система? Координаторы? Эйдан? Но спина знала. Она покрылась мурашками ещё до того, как я услышала шаги за спиной.

Я обернулась. Никого. Только камеры. Красные огоньки, похожие на глаза хищников в темноте. Они смотрели со всех сторон — сверху, с боков, даже снизу, в плинтусах, я заметила крошечные чёрные точки объективов.

— Паранойя, — прошептала я, сжимая кулаки, чтобы унять дрожь в пальцах. — Это просто паранойя. Они не следят за каждым твоим шагом.

Но ноги ускорились сами собой. Я почти бежала, когда свернула в сектор С-3.

* * *

Сектор С-3 оказался смотровым окном. Большое стекло во всю стену — от пола до потолка, без единой рамки, без малейшей щели. За ним — белая, пустая, стерильная комната. С одним стулом посередине.

Стул был металлическим, без обивки, с подлокотниками, на которых виднелись потёртости. Или следы пальцев. Или, возможно, царапины от ногтей.

На стуле — человек. Я узнала его по бледной шее — тонкой, почти прозрачной, с синими ниточками вен — и по трясущимся рукам, которые лежали на подлокотниках, не в силах успокоиться. Участник 009.

Он выглядел хуже, чем вчера. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, губы потрескались. Он сидел неподвижно, но я видела, как дрожит его колено — мелкая, нервная дрожь, которую невозможно контролировать.

— Что он здесь делает? — спросила я в пустоту. Голос прозвучал тише, чем я хотела.

— Наблюдение, — ответил механический голос. — Фиксация реакции.

— Какой реакции? Его? Моей?

— Вашей.

Я прижалась лбом к холодному стеклу. Оно было ледяным — таким, что кожа сразу онемела.

— Как тебя зовут? — спросил вдруг 009.

Он повернул голову. Смотрел прямо на стекло. Прямо на меня. В его глазах — не пустота, не страх, а что-то живое и даже отчаянное.

Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела: дверь в белую комнату открылась. Вошёл координатор в сером. Мужчина. Крупный — под два метра ростом, плечи — как вешалка. С лицом, которое не выражало ни злобы, ни сочувствия, ни даже равнодушия — просто абсолютное отсутствие всего.

Он подошёл к участнику 009, взял его за плечо — спокойно, почти буднично — и поднял со стула.

— Нарушение правила номер пять, — сказал координатор. Голос у него был низкий, ровный, как у диктора в лифте. — Несанкционированная попытка коммуникации с переменной.

— Я только спросил, — голос участника 009 сорвался на писк. Высокий, детский, жалкий. — Я просто спросил, как её зовут! Я не знал, что нельзя!

— Нарушение зафиксировано.

Координатор достал из кармана маленький чёрный брелок. Размером с зажигалку. С одной красной кнопкой посередине и нажал.

Участник 009 закричал. Не громко. Скорее — всхлипнул. Но звук был такой, что у меня свело живот. Как будто кто-то ударил по оголённым нервам — не его, а моим. Как будто этот крик прошёл сквозь стекло, сквозь стены, сквозь всю эту чёртову систему и вонзился прямо в позвоночник.

— Что это было? — мой голос дрожал. Я совершенно не могла это контролировать. — Что вы с ним сделали?

— Импульсная коррекция поведения, — ответил голос. — Безопасно. Эффективно. Не оставляет физических повреждений.

Участник 009 стоял на месте, но его трясло. Всё тело — крупная, некрасивая дрожь, как у больного с температурой под сорок. Плечи ходили ходуном, голова моталась из стороны в сторону, пальцы скрючились. Глаза — пустые. Рот — открытый, но не издающий ни звука. Он смотрел в пустоту; сквозь нее; на меня. Куда угодно.