Тягучий юго-запад задул, неся снежное тепло. Серый город, серая асфальтовая трасса с серыми деревеньками, ставшими ещё более оборванными. Фуры, облепленные грязным снегом с бежевым напылением.

Подсобрав напоследок ещё сизости и бежа, Андрей ушёл на Северо-Восточный тракт и на Сев-Рудник и оттуда встал на зимник. Было что-то в этом и освободительное, и грустное: город не только отошёл, не успев начаться, но и отверг, наказал. Андрей хорошо знал это состояние, которое любил выражать блоковскими словами:

Когда надо уйти, отказаться от блеска, от лёгкого движения по жизни и поначалу страшновато, и «сердце аж вакуум прохватыват», а потом понимаешь, насколько правильно, глубоко и спасительно всё трудное, требующее отказа от прелести.

Весь следующий день валил снежина, и вечер наступил раньше, как бывает при низких тучах. Андрей ехал, то и дело переключая дальний и ближний свет: на дальнем рои снежинок складывались в слепящий крап и били по глазам намного сильнее. К ночи снег перестал. Фары ярко высвечивали белое полотно, дорога привычно брала в ладони света, отгораживая от безлюдной тайги. И вдруг Андрею невыносимо захотелось спать.

Зимник шёл на восток, на Ерочимакит, чтобы постепенно отвернуть на юг. На Докедо-Кандаканск был свороток под прямым углом налево, на север: буква «Т» – шляпка Запад-Восток, ножка Север. Если прозевать свороток – «уйдёшь в небытие», как сказал когда-то один подгулявший дорожник, тащивший по зимнику клин: на Ерочимакит дорога шла вспомогательная, затрапезная, по ней ездили редко, чистили через раз на третий, а на сам пролёт едва хватало горючего. Единственное жильё по пути – метеостанция Кербо Второе, и та заброшенная.

В сон клонило невыносимо, наваливалась, как немощь, и не было с ней сладу. Он и молитву прочитал. И, встав, пешего круголя нарезал вокруг машины. Не помогло, а ехать надо, и он пробирался дальше, включив погромче опостылевшую уже музыку… И вдруг ожила Эльвира, да так ярко, явно, что буквально захватила, заняла душу, как прежде… Была она в каком-то эвенкийском костюме, но не из камуса и бисера, а в чём-то снежном, куржачном… Забота стояла на прекрасном и будто усталом её лице. Пристально посмотрела она в глаза, сверкнула льдисто-синим пламенем, двойным, медленно меркнущим всполохом – дальним светом, не то призывным, не то прощальным. А потом по стеклу рукой в рукавичке провела, дыхнула морозным облачком… Облачко опало с шорохом, как в мороз-полтинник, и пусто стало, только белый свет фары да заснеженный зимник. И тут видит Андрей: кочевая куропашка белая… бежит, бежит рядом по снежному отвалу, по его горным цепкам вверх-вниз, перебирая лохматыми лапками, белыми кисточками… Потустороннее медленно бежит и всё равно обгоняет машину…

И вдруг вылетает на дорогу, так что приходится притормозить. А Куропашка на капот садится и говорит: «Белая сова за мной гонится. Отвори оконца».

Заоконным морозом пыхнуло, и Андрей проснулся и затормозил, наехав на снежный борт зимника. На капоте недвижно сидела Куропашка. Он открыл оба окна, Куропашка встрепенулась, в одно окно влетела, в другое вылетела. Коснулась крылом глаз Андреевых, и сон как рукой сняло. А Куропашка ударилась о белый капот и обернулась женским голосом. Голос в одно ухо ворвался, в другое вылетел, просквозил напролёт: «Андрей, воротись, ты что-то потерял».

Андрей развернулся, поехал и шагов через сто увидел такое, отчего стрела зимника, компасно крутанувшись, сотрясла всё существо, да так, что аж замутило. Синий щит серебристыми буквами засиял по правую руку: «Докедо 165 Кандакан 670». Андрей заспал-потерял свороток и чуть не ушёл «в небытие».

Куропашка словно дурное поле сняла. И даже небо начало разъяснивать, звёздочки проклюнулись, захрустели печатно колёса, и важно было, чтоб звёзды на мере удержались, чтоб не пережгло, не переяснило, не заострило их до алмазного грозного сверка, иначе к утру полтинник нагонит. Вечная история с этою мерой…

Пошёл спуск, и в чёрной синеве выкатился Андрей к Докедо и какое-то время двигался вдоль берега, вдоль речного полотна, заторошенного с одним недвижным и одушевлённо-грозным наклоном. И насколько сдержанно, бережно горели осторожные звёздочки, настолько прекрасно, ярко, победно сияли огни посёлка. Добравшись по каким-то несусветным сопчато-снежным вертикалям до своего дядьки Игната, Андрей встал на ночлег.

Перед сном вышел на улицу. В небесах уже произошёл свой переток света: звёзды теперь сверкали яснейше, в то время как огни посёлка взялись морозным морочком. Андрей в который раз глянул прогноз: на Докедо на утро стояло 37, а со следующих суток шли на неделю полтинники. Утром было 40, и дядя Игнат, с нескрываемым удовольствием ощущая спиной уют дома, пронаблюдал, как с натугой, недружным подхватом завёлся Андрюхин крузак. Взвыли два вентилятора, бездумно бросая на радиатор ледяной воздух, подток которого Андрей перекрыл куском кошмы, а дядя Игнат кивнул успокоенно: «Да ободнят!» Мол, сдаст морозец, когда солнышко затеплится.

И снова был яркий свет фар, и зимник, зовущий, накатанный, в стрельной протяжке колёсных следов, уносящихся вдаль.

Когда Андрей поднялся на плато, солнышко медленно раздувало рыжину в подножии чёрных ёлок, игольно чахлых, олепленных кухтой. И рыжина эта кристальнейшая разгоралась потихоньку, стеклянно и светоносно переходя в прозрачную синеву остального неба. Всё земное, ближайшее – комкастый отвал, снег зимника – было глубоко сине-лиловым и даже на глаз наждачно-шершавым. И особенно стеклянно-хрупкой выглядела, как тушью прорисованая, голая берёзка с шарами кухты.

Торжествующе-совершенными были цвета – казалось, великое празднество творилось в непорочном том небе, и Андрей, видавший такое несчётно, не выдержал и в свитере, с фотоаппаратом, выскочил из машины, снял на фоне снежной синевы машину с фарами, горящими прозрачно-объёмно и жёлто, и над ней чёрные ёлки на огненном небе. Дверь Андрей прикрыл, чтобы не выстывало, но не захлопнул – была на старой машине история, что так же выскочил на морозе и не мог обратно попасть – там ещё старые замки стояли и открывались проволочкой. Здесь замок был электронный – аккумулятор сел, и не откроешь…

Андрей залез в машину. Металл проколел, и дверь недозахлопнулась, и Андрей, трогаясь, поведя нажжёной шеей, приотворил и дозакрыл дверцу, словно крыло поправил, и в проём на мгновение ворвался мороз и оглушительный скрип колёс.

Уже ободняло, а Андрей всё ехал, в обед, не встретив машин на половине дороги, – на мороз никто не пустился в поход. Проехал наледь с канавками на тундре, балок и «Урал». Стемнело, сузилось поле и снова в ладони света привычно взяла дорога. Поднялся на сопку, а потом спустился в низину, где температура мгновенно чухнулась до сорока пяти градусов и заросли туманчиком углы окошек.

И тут вдруг загорелся датчик, красные буквы АТ – перегрев автоматической трансмиссии. Перегрев? Какой перегрев? Масло загустело в радиаторе? Может, всё-таки фанерку поставить, чтоб в радиатор не дуло? Слышал такое от одного механика. Вылез, ключ с сигналкой, как положено, с собой забрал. Дверь захлопнул, чтоб машина не стыла.

Выскочил в куртке, с фонарём на лбу. Поддел рычажок, открыл капот. Газовые упоры капота были староваты и проколели настолько, что не держали, и Андрей вставил палку. Ключ чтоб не потерять, положил на войлочную попону, на мотор. Какая-то напала на Андрея суетливость, неспособность сообразить, в каком порядке, что делать. Не понравилось, как с перекосом встала палка, попытался утвердить – выпала. Ещё раз вставил. Про ключ забыл. Загнул попону… И тут ключ соскользнул в мотор. Так шибануло стужей, что окружающий подполтинник жарой показался…

Светил фонарём сквозь ремни и железяки вниз, в поддон, ничего не высветил. В инструментах взял магнитную указку, на такой случай возимую – ничего не выудил. С поразительной скоростью холодел, пощёлкивая, металл… Неужели поддон откручивать? Отключать «иммоб», кучу, связанных с электроникой штуковин… Курочить на морозе щиток… Сверлить личинку… Да ну… Бесполезно…

Никто из кандаканских из Докедо не выезжал, из Кандакана в такую пору никто не поедет, тем более в мороз. Андрей сделал несколько движений-недобросков, словно кто-то не давал сосредоточиться. Достал и завёл бензопилу, и она густо закоптила белым, с шелестом погнала цепь по шине… Выключил. Поставил. Сходил присмотрел сушину листвяжную… Хотел схватить пилу. Остановился, присел на корточки перед мордой машины. Светил фонариком в упор на снег, словно, если замереть и очень сильно собраться, то можно всё поправить. Уже не щёлкало железо, но что-то звучало в нижней части мотора, какой-то шоркоток, отдающийся по металлу… Шуршит – значит, должно шуршать… Бывает такое состояние в передряге, когда ты не сдался, но впадаешь в околдованное состояние, переставая понимать причины и различать – где, по правде, а где – по чуду.

К шоркотку какой-то пищащий звучок добавился и перестал. Андрей, чтобы стряхнуть наваждение, резко и решительно встал и взял пилу. Только приладился дёргать – увидел перед бампером пятнышко движеньица: чёрный предметик, разделившийся на двое: ключ с овалом сигналки остался на снегу, а тёмный комочек, попискивая, побежал к отвалу и попытался вскарабкаться… Андрей, подобрав ключ, бросился к красно-серой полёвке, посадил за пазуху и завёл машину. Отогрел мышку и отпустил за снежную бровку. Она, смешно тряхнув недлинным меховым хвостиком, мгновенно растворилась, исчезла в снегу. Качая головой, поражённый до озноба, он почувствовал, как мышка унесла с собой, отмела хвостиком всю его неподвластную суетливость. Дошёл до сияющей фарами машины…

И снова фарный свет, и дорога, а ехал он хорошо – то ли вставленная фанерка помогла, то ли мышка нашептала что-то стынущему железу, и не загоралось больше кроваво-красное АТ.

Вот и ледовая переправа с табличкой «Авдукан». И пора передохнуть, попить чаю из термоса. Остановился, не глуша машину. Вышел… Огляделся. Вот передутые снегом лунки, набуренные весёлой компанией… Вот палочка воткнута, которой Назар упёхивал блёсенку… Ещё банку от шпрот не хватало увидеть… Дико было смотреть на место, где ещё несколько дней назад царило веселье, а сам ты жил надеждой на город, на кураж и любовь, которую в этот-то раз обязательно встретит.

В одну минуту ушло всё то, что ещё недавно так укрепляло душу – и кристальное празднество восхода с его ликующей роскошью, и несопоставимость этой роскоши с торчащим ерником зимника, мятой валяющейся пивной банкой, и ощущение незаслуженной справедливости, возврата добра, явленного через крохотное существо с чёрными бисеринками глаз… И стало ясно, что и восход, и мышка, и чувство дорожного одоления только на время загородили ту катастрофу, в которую он сам влез, и сильнейшая пала грусть-тоска на Андрея. С беспощадною силой навалились: и подлейшее происшествие с анкетами, и очевидное присутствие силы, которая стоит за всеми событиями, и чувство страшной потери – неизвестности, где теперь Щучка и есть ли надежда её отыскать. И только слабая жилочка билась – от ощущения, что стоишь на льду речушки и что, невзирая на мороз и оцепенение мёрзлого камня и замерших лиственниц, струится рядом живое речное тельце и не прекращается животок, сплетение малых речек с большими.

Воистину, где речка, там и мосток… Складывающимся мостиком вбежала в светящееся поле чёрненькая тень: это была Норка. Защебетала по-куньи, зашила зигзагами по свежему, неезженному снегу… Будто зарыться хочет, да только под низом, под пухляком-то – лёд ли, катаный пол. А она же любит проходку в снегу делать и вот бегает, бегает, а спинка торчит – тоннельчик в полвысоты выходит, канавкой.

Что за шило такое? И что за строчку чёрная иголка затеяла на белом полотне и почему так быстро исчезла, и только звёзды остались да крепчающий мороз. И вышивка на снегу: «Во Хрустальной Колыбельке, в роднике-истоке Щучка твоя стоит, отмывается от твоего предательства».

Какая ни горька весть, а во сто крат лучше, чем неизвестность! Вложился Андрюха в своего оленя белого, стеганул по гашетке газа… Занырял по ныркам зимника вверх-вниз… Кач-кач… А вот и тундряк с чахлыми листвяшками… А вот и съезд на Кандакан, и уже по реке несёшься – мимо невидимых гор, грозные очертания которых знакомы с детства… И надежда поёт, и если раньше невзгоды давили, копились, разрастаясь, то сейчас на победу повернуло, пошло, перевесило… Какой-то уазик по-домашнему стоит с прицепом – от него след снегоходный. Кто-то в избушке ночует… Вот снегоход накрытый с нартой. И вот наконец вдали, в кромешной темноте, меж хребтов огни Кандаканска. Нет прекрасней этого света! И вот уже светятся палатки налимщиков… Сидят, кандачат – и по боку мороз! А кто-то поди с молодой женой рыбачит под треск печки… Здо́рово же!

И тут телефон запел – Кирька звонит…

– Да тут, тут. Еду, нормально всё.

– Добро, братка, ждём! Стол держим!