Спешились кыргызцы на окраине деревни. Костёр запалили, чай в казане заварили, раскрыли притороченные к седлу сумки со снедью. Сидит мрачный бай на тёплой войлочной кошме, толстые ноги подвернул калачиком, чай хлебает и сокрушается об убытках: «За старшую сестру Манит я её паршивому отцу целых 300 кровных целковых отвалил. Да коня подарил. И не какого-нибудь, а скакуна Башата! Быстрого, как степной ветер. Цена ему не меньше чем 30 рублей серебром. А сколько пропито, пока сговорились о свадьбе? Три ведра кабачного вина на 15 рублей. Всё пошло прахом из-за брыкливой девчонки Иркене! Пропал калым».

Бросил он косой взгляд на хлопотавших у костра слуг и ещё сильней помрачнел: «А уступишь, те же хозоны[453] за спиной ославят. Мол, отдал благородный князь невесту безродному каторжнику «за так». Тут он вспомнил свои запальчивые слова и похолодел: «Брякнул сдуру, что нападу на урусскую деревню. А не подумал, небесная дыра, что тем нарушу данную Белому царю шерчь[454] о нерушимом мире. У степи длинные уши. Что калым? Дойдёт до Енисейского губернатора, – ни родовитость, ни богачество в зачёт вины не пойдут. Не только почётной должности лишусь, а и головы».

Корчится бай от безысходной злобы: «Совсем запутался я из-за негодной девки, как глупая, блудливая корова в густом чапыжнике». Ищет чайзан выход из опасного положения и ничего придумать не может, чтоб с честью отступиться от «серой кости» урусов и не уронить байское достоинство перед подданными.

А «урусы» сидят на крыльце мельницы, совет держат. У них та же головная боль:

– Дело не шуточное. До добра не доведёт, – озабоченно проворчал подошедший домовладелец.

– Влипли в оказию, как кур в ощип, – сердито поглядел на инородку Илья Мальцев и предложил: – Да ну энтих кыргызцев к бесу. Может, уговоришь, Пипел, девку самой добром вернуться?

Питежев быстро залопотал с инородкой по-своему. Она затряслась, как осиновый листик, по-ребячьи скривила губы и заплакала:

– Чох. Чох.

– Ну, «чох», значит, «чох», – ссыльнопоселенец погладил по хрупкому плечику заплаканную «чучмечку». Иркене тут же намертво вцепилась в рукав Бекетова. Даже костяшки тонких пальцев от напряга побелели. Стали думать дальше. Вдруг Илья Мальцев хлопнул себя по лбу и расхохотался:

– Как же я запамятовал? У нас в Луказском тож оказия была с выхрещенной инородкой. Она без спросу ушла из улуса и нанялась годовой работницей к одному бобылю. Оказалось, как её кыргызец дал дуба, так свекровь вздумала выдать её за малолетку-деверя. А у того ещё молоко на губах не обсохло. Всё для чево? Зажилила старуха невесткино имущество. А баба-инородка упёрлась и ни в какую. Она за энтова бобыля во время найма взамужье умудрилась выскочить. Свекровь же хотела вернуть непокорницу. Даже подавала на неё жалобу в городскую управу и денежный штраф с неё требовала более 30 рублей за нарушение поганого свычая. А окружной начальник Родичев постановил: «Хонгорцы обоих полов, принявшие святое крещение, степным обычаям не подчиняются». Бабу не только не оштрафовали, но и имущество по суду вернули. Нашу кыргызку тож надо по-быстрому окрестить и с кем-нито окрутить. Вот тогда дело выгорит. Он лукаво посмотрел на Тихона:

– Девка, конешно, баская… Да я-то женатин.

Домохозяин, хитровато посмеиваясь, сказал:

– Моя Марья тоже будет супротив. Дед Пипел не в счёт. Выходит, ты, Тихон, заварил кашу, тебе и расхлёбывать. Вон она как в тебя вцепилась.

Бекетов смутился, а потом перевёл взгляд на узкое, скуластенькое личико с опухшими от слёз глазами, подумал и сказал инородцу:

– Ты, Пипел, поспрошай у ея, согласна ли? Да растолкуй хорошенько, свадьба будет для виду. Когда похочет, тогда и уйдёт. Неволить не буду.

Девчонка быстро-быстро закивала головой. Мол, согласна.

– Вот и ладушки! – обрадовался домохозяин и ещё задорней сообщил: – У нас, прям ко времени, у родичей гостюет батюшка Михайло Попов из Ирбы. Щас сгоняю за ним, и сразу почнём спасение божьей души чрез обращение оной в православие.

Но тут же сник и выразительно пошелестел двумя пальцами:

– Тока, вить, што у попов, што у шаманов – свычка одна: не подмажешь, с места не стронутся.

– Держи, мельник, плату за помол, – вынул кошель из кармана портков Илья Мальцев. – Думаю, на крещенье хватит.

– Бери и от меня заначку на венчание. – Домохозяин покосился в сторону избы, где на крыльце из-под ладони смотрела на них Марья. Досадливо крякнул и, сделав вид, что заправляет штанину в голенище сапога, достал притаённые от благоверной, завёрнутые в тряпицу мятые рублишки. Копил на мужицкое, по мнению супруги, баловство – тульскую гармошку-трёхрядку.

– Девку втайне надо привести в часовню, – озаботился Илья Мальцев. – А то неруси силком её отберут.

Он задумчиво покрутил пальцами кончик залихватского уса:

– Мы на подводе к часовне проедем, а ты, Тихон, девку на дно телеги уложи. Рогож и мешковин сверху накидаем, никто не догадается, – и подмигнул удручённому батраку: – А ты, харачы, держи здеся оборону. Ежелив чё, говори, что хозяева мельницу на замок закрыли, а сами отправились в Луказское за зерном.

Пустая подвода медленно прокатилась по окраине Кузнечной улицы, мимо поляны, где раскинулся стан улусцев. Илья правил лошадьми, а Тихон с наигранной беззаботностью насвистывал и болтал ногами. Крестьянин с нарочитым безразличием скользнул глазами по смуглым насторожённым лицам кочевников и свернул телегу в проулок к берегу неторопкой реки Берёзовки. Здесь, на краю тенистой улицы Церковной, стояла маленькая деревянная часовенка. Они соскочили с телеги. Тихон взвалил на плечо дерюжный свёрток с инородкой и вошёл в распахнутую дверь. Там их уже ожидали Михайло Попов и домохозяин Тихона. Бекетов поставил свёртыш стоймя на пол, развернул и толкнул инородку прямо к ногам удивлённого священника:

– Батюшка, живой рукой окрести девку.

– По доброй ли воле крестится инородка?

– Самовольно.

Священник просветлел лицом и горделиво приосанился:

«Не всё ж благочинному Филарету совершать духовные подвиги обращения инородцев в православие. И на моём счету будет новообращённая душа».

Он развернул кыргызку лицом на восток. Стянул с головы цветастый платок. Трижды дунул в оторопевшее скуластое личико и величественно возложил длань на иссиня чёрные волосы. Распевно затянул:

– Осподу помо-оли-имся. От твоего имени, Осподи Боже Истины и Единороднова Твоева Сына и Святого Твоево духа, возлагаю руку мою на рабу…

Тут он запнулся и вопросительно посмотрел на мужиков. Они переглянулись. Тихон пожал плечами. Тогда Михайло ткнул пальцем в нагрудник оглашаемой и мягко спросил:

– Как тя звать, дщерь нерусская?

Кыргызка подняла на него робкие глаза, внимательно посмотрела и чуть слышно пролепетала:

– Иркене.

Церковник не расслышал, но ещё торжественней загудел:

– Возлагаю-ю руку мою на рабу твою Ири-ну-у.

– Батюшка, – нетерпеливо шепнул ему домохозяин Тихона, – ты шибко-то не рассусоливай. – Он с тревогой оглянулся на распахнутую дверь часовни. – А то вломятся сюда кыргызцы. Нам ещё обвенчать их надобно.

Михайло Попов, недовольный, что приходится ломать благость торжественного чина, зачастил словами:

– Крещается раба Божья Ирина во имя Отца. Аминь. И Сына. Аминь. И Святого Духа. Аминь.

Новообращённая невпопад тыкала щёпотью в плечи и в живот.

Наконец, Михайло наскоро надел поверх кыргызского блескучего нагрудника шнурок с простым оловянным крестиком. Инородка вертела крестик в тонких пальцах, с любопытством разглядывала новое, но непривычно скромное украшение.

– Кольца-то хоть есть? – опять снедовольничал Михайло Попов и вздохнул: «С тех пор, как я принял церковный приход в Малой Ирбе, ни одну требу благочинно не удалось провести. Паства вся непочтительная, маловерная. Каторжня да ссыльнопоселенцы. Не приход, а кара Господня. Вот и в Берёзовке тож. Всё наспех. С наскоку. Без должного благолепия».

Угрюмый ссыльнопоселенец снял с загорелой шеи гайтан с крестиком и железным кольцом. Развязал шнур, стряхнул кругляш на широкую ладонь. Нахмурился, снял второе кольцо со своего пальца. С затаённой мукой протянул заветные обручалки священнику. Михайло Попов вдруг узнал столь памятные ему кольца из цепных звеньев. А в женихе с замкнутым лицом признал того самого каторжанина, которого пять лет назад венчал в Малой Ирбе. Вспомнилась и невеста в неприглядном арестантском халате. Красивая, со жгучими смоляными глазами и пушистой куделью чёрных волос. Аграфёна, кажись.

Михайло Попов и Тихон Бекетов встретились глазами.

– Вдовый? – на всякий случай уточнил священник.

Ссыльнопоселенец кивнул кудлатой головой. Твёрдые желваки вздулись на шершавых скулах и закаменели.

– Венчай, батюшка. Недосуг нам, – обронил с твёрдых губ тяжёлые, как булыжники, слова и крепко сжал в ладони тонкую ручонку инородки.

Из часовни вышли уже не таясь. Улусцы, заподозрив неладное, проследили за повозкой и уже поджидали хитрых урусов, гортанно гомонили возле церкви. Никто не решался войти в урусское святилище. Михайло Попов вышел вперёд, вытянув за руку из-за широкой спины Тихона беглянку и распахнул на ней безрукавку. В солнечных лучах блеснул маленький оловянный крестик. Поп воинственно погрозил всадникам большим медным крестом:

– Не замай! Дщерь сия теперь под Божьим покровом.

Бай понял: «Обманули меня урусы, как глупого суслика». Напустил на себя грозный вид, а в глубине трусливой душонки даже возрадовался: «Не зазорно теперь баю отступить. Против их шамана не попрёшь. Перед Верхними духами что Белые цари, что ханы покорно головы склоняют. Для байского достоинства ущерба нет». Подбоченился и смерил беглянку пренебрежительным взглядом:

– Кыргызской отваге не пристало хлебать остывший суп, – презрительно сплюнул под ноги дерзкому похитителю, развернул коня, злобно хлестнул плетью лошадиный круп и тяжело поскакал прочь.

«Урусы» тоже были рады такому исходу дела. Заобнимались, довольные:

– Слав те Осподи! Миром расплевались с кыргызцами.

Илья Мальцев тряхнул поводья и не спеша поехал к мельнице. Рядом с телегой, в которой взъерошенным воробушком сидела новоиспечённая христианка и замужница Ирина, размашисто шагал уверенный в своей правоте Тихон Бекетов. Иногда он заботливо поправлял на зябких плечиках молоденькой кыргызки свою поддёвку и что-то говорил улыбаясь. А седой священник смотрел вслед сутулой, мощной спине и думал: «Купина неопалимая, сей человек. Коли не сгорел в огне бунта, не испепелили его сердце горестные утраты, значит, так было угодно Богу. Ничего, со временем отогреется и твоя большая душа, Полтора Ивана. Бог вам в помощь!»

Михайло осенил всех троеперстием и пошёл в другую сторону деревни.

К вечеру Илья Мальцев и Пипел Питежев двинули повозки обратно в Луказское. Домохозяин, в заботе о новобрачных, принёс на мельницу из дома перину, одеяло и подушки. Лукаво поинтересовался у Тихона:

– Вам как? Вместях стелить или порознь?

Ссыльнопоселенец неопределённо махнул рукой:

– Неси наверх. На топчан.

Остались вдвоём. Кыргызка вновь забилась в укромный угол под лестницей. Оттуда смотрела на Тихона диковато, исподлобья.

Бекетов, не подходя к ней, сказал мягко:

– Не шугайся, девонька. Уговор, есть уговор. Не трону, – показал пальцем на крутую лестницу. – Давай, шуруй наверх.

Инородка поспешно юркнула на уже знакомый ей второй мельничный ярус. А Тихон, выдохнув сей неспокойный, волнительный день, пошёл к рукомойнику с огромным желанием смыть все переживания поворотного дня в его жизни. Умывшись, задержался взглядом на небольшом, встроенном в тумбу рукомойника зеркальце. От души пожалел «чучмечку»: «Эх, и угораздило же тя, дева, из огня да в полымя. От жирного борова бросило к страхолюд-каторжнику». Задумчиво провёл ладонью по грубым рубцам, оставленным неумелой штопкой ирбинского подлекарчонка Афоньки Манрышина, и впервые подумал: «Бороду с усами поширше, штоль, отпустить? Клейма да рубцы прикроются. Всё поприглядней буду».

Так и стали жить. Тихон ничего не ждал и ни на что не надеялся. Целыми днями зерно крестьянское молол, а вечерами до изнеможения пластался на срубе. Торопился к заморозкам стройку закончить. Девка же целыми днями около хозяйки колготилась. Как хвостик таскалась за благодушной Марьей. По всему было видно, что понимают друг друга. А по-каковски там чирикают промеж собой, Тихон даже не вникал: «Инородка – птаха вольная. Не сегодня-завтра упорхнёт к какому-нибудь молодцу-кыргызцу. Только её и видели. Хорошо ишо «спасибо» не забудет сказать».

Не угадал Тихон. Юркая, расторопная кыргызка обвыкаться начала. Обиходничать взялась. Раз принесла ему к обеду в миске какую-то свою снедь кыргызскую. Что-то такое жёлтое и маслянистое, похожее на яишню. Попробовал: «Вкусно. Но не понятно. И не сытно». Запросил у хозяйки наваристого борща. В другой день поставила перед ним миску с бурдой из капусты и свеклы. В глаза угодливо заглядывала, нравится ли. Видать, сама сгоношила. Давился мужик, но жевал, уговаривая себя: «Старалась же. Ничё, научится».

И вот однажды поздним вечером, отстегнув ещё один день жизни многотрудной работой, Тихон, как обычно, бросил овчинный тулуп на пол, укрылся хозяйской бараньей шубой и возжелал у Бога глубокого, спокойного сна. Но тщетно. Долго лежал бессонно, тревожно. Точила забота: «Прируб-то под крышу подвёл. Тесовую. Двускатную. Досочка к досочке подогнал. Теперь самое время умелого печника сыскать. А там ужо и в пристройку с «чучмечкой» перебираться. На дворе уже заморозки. Куда ей в зиму подаваться? Пущай уж до тепла дотянет. А там, как бог даст».

Он зябко поёжился, натянул к подбородку шубейку. Невольно подумал: «Каково ей там? Не знобко ли тож?» С трудом, но задремал и не слышал, как сбежали вниз по крутым ступенькам быстрые ножки, как приподнялся край шубёнки и тонкое, горячее тело скользнуло под неё. Точно огнём обожгло бугристую спину ссыльнопоселенца. Бекетов не поверил. Лежал и боялся пошевелиться: «Марья-дура, поди, девку надоумила». Лежал, терпел. Но в огне ведь и кремень трескается. Когда руки «чучмечки» нежно обвили крепкую шею, выдохнул: «Ну, смотри, сама напросилась». Повернулся и, сдерживая мужское нетерпение, осторожно обнял, нежно поцеловал. Обоим стало душевно тепло и телесно угревно. И горячая шубейка за ненадобностью полетела в сторону…

А в положенный срок родилась у них мамкина помощница-девчонка с горячими, быстрыми глазами. Аграфёной назвали. Следом – раскосые, чернявые сыновья – Александр и Роман. Так и укоренился в Берёзовке род Бекетовых, в котором уже через второе поколение забыли о нелёгкой каторжанской судьбе могучего предка по прозвищу Полтора Ивана…