В 1829 году, за неимением решительно никаких капиталов, Ирбинский завод закрыли. Часть его рабочих перевели на другие заводы или отправили на поселение по деревням. Некоторые поселенцы прижились в кыргызских улусах и женились на инородках. Возвращаться в отвергнувшую их Рассею многие просто не желали.
Досрочно, вместе с другими каторжанами, был откован от тачки и Тихон Бекетов, ещё не старый мужик с тяжёлым, как каменный скол, взглядом и натруженными мозолистыми руками. Заводской лекарь Зиновий Ноздря небрежно осмотрел отпущенника и выписал «пачпорт» со словесным описанием ссыльнопоселенца.
«Тихон Бекетов (прозвище Полтора Ивана). Отпущен на досрочное поселение. Приметы: рост два аршина 11 вершков, волосом тёмнорус с сединой, глаза тёмные, на лбу литера «В», щёки рубцеватые от уха до уха. На правой щеке клеймо «О», на левой «З». Означает сие – «ВОЗмутитель». От роду, по его сказке, лет сорок. Приписан к деревне Берёзовка на собственное пропитание».
Тихон принял документ из рук нетрезвого врачевателя и тяжёлой походкой направился к выходу. У госпитальных дверей его задержал подлекарь Афоня Манрышин, торопливо сунул в мосластый кулак маленький свёрток. Бекетов поднял брови. Манрышин шепнул ему:
– С воли велено передать. Только оказии не было и верного человечка не нашлось в штольню передачку заслать.
Бекетов хотел развернуть тряпицу, но подлекарь завертел белобрысой головой и опасливо оглянулся:
– Не щас. Передачка секретна. Опосля. За воротами.
Отпущенник испытующе заглянул в лицо паренька:
– Не томи, Афоня. У тебя ж терпежу-то сроду не было.
Подлекарь побожился и соврал:
– Ей-бо, дядь Тихон, не заглядывал. Распоп Санька баял: «Сунешь длинный нос, враз укорочу. А потеряшь, руки с корнем вырву». У него в острог вольный пропуск. Сам управляющий подписал.
Тихон, пытаясь угадать, что за потаёнка замотана в линялый лоскут, пощупал твёрдыми пальцами узелок. Было что-то маленькое, круглое и твёрдое. Задумчиво наморщил широкий лоб:
– Хм! Занимательно. Што же энто?
Подлекарь потупил голубые, как ласковое апрельское небо, глаза и едва слышно проговорил:
– Сказывали, сам всё поймёшь.
Тихон Бекетов получил окончательный расчёт в заводской кассе и быстро зашагал к башенным въездным воротам острога. Развернул тряпицу, и его лицо потемнело. На свёрнутой ассигнации лежало выкованное из чугунного звена арестантской цепи обручальное кольцо. Не его. Его кольцо всегда было при нём. Выходит, зря не верил, што какая-то отчаянная каторжанка подорвалась на плотине. Нет больше Аграфёны. Он повесил кольцо на свой гайтан и стал рассматривать сотенную ассигнацию. Грустно усмехнулся: «Знает, Ваньша, што я на крестьянскую колодку скроенный. Разбойничество будет не по нутру. Денежное вспоможение выдал».
В деревне Бекетов встал на постой в самую захудалую избёнку приписного крестьянина. Некоторое время ходил по Берёзовке, присматривался, раздумывал, где приложить свои руки. От крестьянского труда бывший дезертир сызмальства напрочь отбился. Кроме как тянуть солдатскую лямку да дробить кайлом свод забоя, ничего уже не умел. Да и душа от горя скукожилась, как ссыхается и деревенеет со временем кожа арестантских котов. От безнадёги нанялся поначалу в батраки к своему домохозяину – за постой и прокорм. А тот и рад был. Детвы полна изба, да все малолетки. Не трудники ещё. Один чалдон колотится – и на пашне, и во дворе. Не до всего руки доходят. А тут, хоть и бывший каторжник, а всё ж работник дюжий, почти что бесплатный.
Однажды за рекой Берёзовкой, на хозяйском гумне, они с хозяином молотили высушенное в овине зерно. Работал Тихон в охотку. Изо всех сил бил молотилом по высохшим ржаным снопам, выколачивая заодно из своего истерзанного нутра тягостное уныние. К вечеру работники выдохлись. Присели отдохнуть. Бекетов задумчиво пересыпал зерно в ладонях. Вспоминал, как его матушка целыми днями сухонькими руками крутила тяжёлые жернова ручной мельнички, как монотонно ширкали круглые камни, а мучная пыль оседала на затасканную вязанную кофтёнку и сыпалась в подол заплатанной юбчонки. А рядом, подбоченясь, стояла злая свекровь и блажно вопила:
– Матрёна! Куды зенки пучишь? Пошто мимо сыпешь? Корми тя, дармоедку, с твоим выродком.
Он ощутил на губах сладкий вкус макового пряника, который в их запечном закутке мать тайно совала ему в ручонку. А сама потом всю ночь крутилась на постели, не зная, как уложить натруженные руки, чтобы не мозжили. И понимал теперь Тихон, как дорого давался матушке утаённый от свекрови гостинец. И такой жалостью ко всем безответным русским бабам вдруг сдавило горло ссыльнопоселенца, что он чуть не задохнулся. Бережно ссыпал зёрна в общую кучу и просветлел ясным взором:
– А пойдёшь ко мне, хозяин, в кумпаньонщики?
Крестьянин оторопел и в замешательстве уставился на клеймёный лоб бывшего каторжанина. Страх захолодил ему спину меж лопаток: «Вот и закончилась дармовщинка. Разбойный промысел умыслил варначина. Откажешься, пустит красного петуха, и останешься с семейством с голым задом на пепелище».
Он с опаской отодвинулся от Тихона. Жалобно проскрипел:
– Окстись, мил-человек! Куды мне в леса. Семейством обременён.
Тихон удивлённо посмотрел на него, понимающе усмехнулся:
– Да я не об том. Ветряк будем ставить.
– На какие шиши? Чё с меня возьмёшь-то?
– Так на задворках твоей усадьбы и будем ставить. Деньжата есть.
Тихон выдал ему часть денег и отправил в город искать мастера, умудрённого в строительстве мельниц. Самому-то из-под полицейского надзора выходить нельзя было. Домохозяин после неоднократных поездок привёз-таки опытнейшего на весь Минусинский уезд столяра-плотника.
Правда, мастер оказался ветхим старикашкой, очень сварливым, но знающим и въедливым. И дело пошло. Всю зиму под его едучим присмотром мужики рубили «шатровку»[445]. А когда срубили четверик[446], старый мастер вновь велел ехать в город, добывать нужную «механизму». По весне приказал Тихону обшарить все горы в окружье Берёзовки, а сыскать подходящие камни для постава. Искал их Бекетов целый месяц, потому как не каждый камень годен для жерновов. «Плохой камень раззорит, хороший обогатит», – ворчливо назидал мастер.
К следующей осени закончили работу. Теперь на задворках высилась постройка из толстых добротных брёвен, издали похожая на сторожевую башню. Старого мастера отблагодарили щедрым застольем и лестными похвалами. Бекетов отдал последние сорок шесть рублей, и хозяин с почётом отвёз старика в город.
И потянулись к заднему двору приписного крестьянина подводы с зерном со всей округи. Обратно – обозы со свежей мукой. Цены у мукомолов были сходные. Не обременяли приписных крестьян. А вот для богатеев – на особицу. Закряхтел как-то по случаю лавочник Бенедикт Патюков, услышав цену своему заказу. Неохотно вытащил из кармана чёрно-бурого камзола тугой кошель. Заканючил с жалобной укоризной:
– Побойся бога, мил-человек. Рази можно обдирать, как коза липку, своего ближнего? Помилосердствуй.
Но бывший каторжанин так глянул на него, точно булыжником двинул. Не торгуясь, молчком указал на дверь. Вот и поспорь с таким. И в город не погонишь подводы – дороже станет. Скрипя зубами заплатил торговец запрошенное и всю обратную дорогу чертыхался и честил новоявленного мукомола. А тому что? «Как аукнется, так и откликнется».
Однажды вечером Тихон отправился сполнять новую задумку – рубить пристройку к мельнице. Хотелось уже отделиться и не стеснять в небольшом пятистенке многодетное хозяйское семейство. А когда дошёл до места, к своему удивлению обнаружил дверь мельницы распахнутой. Тихон бесшумно подкрался к двери, заглянул вовнутрь помещения и затих. В полусумраке около мучного жёлоба, рядом с подвешенным к нему пустым мешком, копошился маленький человечий силуэт. Воришка шебуршил ручонкой в мешке и жадно слизывал с ладони остатки муки. Тихон шагнул вовнутрь и захлопнул за собой дверь. От хлопка «тень» кошкой подскочила на месте. Заметалась из угла в угол в поисках лазейки. Но её не было. Весь дверной проём наглухо загораживал дюжий страхолюдный мужик. Гибкая «тень» забилась в пустой угол и, пронзительно визжа, в ужасе закрыла лицо руками. Бекетов закрыл дверь на защёлку, но отодвинул задвижку на маленьком оконце. Неяркий вечерний свет пролился внутрь мельницы. Теперь Тихон мог хорошо рассмотреть воришку. Судя по широкому, пыльному подолу шёлковой рубахи, скорчившаяся фигура была женской. Причём – инородкой. Из-под узорчатого платка, туго стянувшего лоб чужачки, змеились две длинных смоляных косы. В распахе короткой, расшитой шёлком безрукавки проглядывал обтянутый бархатом нагрудник. На нём, даже в тусклом вечернем свете, блестело множество перламутровых круглых пластинок. На алой ткани разноцветно искрился мелкий бисер.
Бекетов отступил немного назад, чтоб своим страхолюдством не напугать незваную гостью, и осторожно спросил:
– Ты чьих будешь? – успокаивающе выставил вперёд пятерню. – Не пужайся, не трону. Кыргызка? – спросил добродушно и сам продолжил: – И очень голодная…
Чужачка отняла ладони от лица, и сердце ссыльнопоселенца резанул затравленный взгляд жгуче-чёрных глаз. Лицо незнакомки, почти подростка, было нежным, светилось сияющей чистотой только что распустившегося в снегу первоцвета. Девушка залопотала что-то горячо, отрывисто. Тихон замахал рукой:
– Погодь, погодь. Не щебечи. Щас принесу тебе чой-нибудь поесть. Жди, я скоро.
На всякий случай запер за собой дверь на оборотную защёлку и пошёл в дом. У хозяйки попросил налить похлёбки. Та удивилась: «Недавно тока снедали». Но потом подумала: «Мужик дюже здоровый. Намашется топором, вот и тянет на выть[447]». Налила в глиняную миску до краёв похлёбки, отпластала ножом изрядный кусок ковриги. Тихон прихватил с собой деревянную ложку и вернулся на мельницу. Поставил миску на пол. Сам отодвинулся подальше к двери. Инородка юркой ящеркой шмыгнула к еде, сцапала посудину и вновь забилась в угол. Жадно замельтешила ложкой в чаруше[448], словно не ела уже не один день. Бекетов сидел напротив и озадаченно размышлял: «Ни хрена не понимаю. Одёжа на ей справная. Видно, что из богачек. Чё ж тогда она с голодухи на мельню-то полезла?» А потом решил: «Утро вечера мудреней. Завтра из Луказского прибудет обоз с выхрещенным инородцем Пипелом. Пусть перетолмачит с девкой». Снял с гвоздя овчинную доху, кинул инородке и показал пальцем на крутую лестницу, ведущую в открытый люк второго перекрытия мельницы. Там был топчан, который он сделал для себя:
– Шуруй наверх, я тут переночую. Завтра работы…
Когда наверху захлопнулась крышка люка, накидал мешковин около дверей. Угнездился кое-как на тонкой дерюжине, прислушался к насторожённой тишине наверху, грустно усмехнулся: «Уберегается, чучмечка. Знать, крепко изобижена кем-то». Долго не мог уснуть. Сердце ломило от тоски по жгучим глазам Аграфёны. Только взгляд у каторжанки никогда не был таким пугливым. А наоборот, колюче-зацепистым и всегда готовым к отпору.
Рано утром Тихон проснулся от топота копыт. Выглянул в оконце: около заплота десяток конных кыргызцев траву копытами топчут. Кричат что-то по-своему, ружьями для острастки трясут.
– Эге! – смекнул Тихон. – Кажись родня чучмечкина пожаловала. Пропажу сыскали. Вот не было забот, так завела баба порося.
Поднялся наверх и рывком сдёрнул сонную инородку с топчана. Она взвизгнула, тонкими ручонками упёрлась в могучую грудь поселенца. Но Бекетову недосуг было втолковывать инородке, чего он от неё хочет. Сграбастал под мышку, снёс вниз, поставил около оконца. Показал пальцем на всадников:
– Твои?
По тому, как она вздрогнула и съёжилась, понял: «Точно. За ней». Показал рукой на дверь:
– Топай к родичам.
Девушка подняла на него тоскливые, затравленные глаза и медленно поплелась к выходу. И столько было в её понурой спине покорной незащищённости, что у Бекетова от жалости заныло сердце. Но переборол себя, подумав: «Не хватало ишо в дела инородцев вмешиваться. Мне, поднадзорному, это ни к чему».
Кыргызка добрела до порога и тут словно споткнулась. Взъерошенной кошкой отпрыгнула от двери и метнулась в облюбованную укромину. Съёжилась в углу, отчаянно замотала головой:
– Чох. Чох[449].
– Не хочешь, значитца. Ну, ну! И чё мне теперь с тобой делать?
Тихон присел перед ней на корточки, осторожно погладил загрубелой ладонью по склонённой голове:
– Посиди покедова. Щас придут подводы с Луказского. Там разберём, что к чему.
Вскоре из Луказского действительно прибыли две подводы. Одной из них правил всегда весёлый, разбитной мужик Илья Мальцев, другой – его батрак, выхрещенный инородец Пипел Питежев. Илья поздоровался с вышедшим навстречу мельником и обеспокоенно поинтересовался:
– Што это у тебя нынче кыргызцев понатолклось? Уж больно шибко колготятся. Каб пулять из луков не взялись.
Тихон взвалил на спину один куль с зерном и попросил знакомца:
– Ты б велел своему работнику зайти в мельницу. Всё одно сидит, ногами болтает. Прибыль у меня нежданная. Пущай перетолмачит с девкой, как да што?
Наёмный работник Мальцева, щупленький старикашка в широкополой безрукавке, сидел на подводе, свесив костлявые ноги в добротных сагырах, и важно попыхивал длинной черёмуховой трубкой. Узенькие глазёнки наёмного батрака простодушно наблюдали, как хозяин взваливает тяжёлый мешок себе на хребтину.
– Да за ради бога! – ухмыльнулся Мальцев и озорно подмигнул ссыльнопоселенцу: – Чё? Умыкнул, што ли, девку с улуса? Щас многие берут за себя кыргызок. Чалдонки-то до поселенцев не больно охочи.
– Говорю же, – с досадой отрезал Бекетов, – сама прибилась. Главное, возвращаться не хочет. Да тока упреди ево, штоб крепко держал язык за зубами, – намекнул он на чрезмерную говорливость знакомца.
У Ильи в глазах заплясали озорные чёртики. Он шутливо ладонями накрепко запечатал себе рот. Затем «распечатался» и улыбнулся в пшеничные усы. Пошёл, пошептался с Пипелом и нарочито громко прикрикнул на наёмного работника:
– Харачы[450], харэ зад греть, иди посчитай в мельне мешки.
Питежев потрусил к мельнице. Когда мешки были перетасканы и с помощью ворота подняты на третий ярус мельницы, а зерно ссыпано в бункер, к ним прителепал Пипел. Старик осуждающе качал жидковолосой головёнкой.
– Сопсем худо, хозяин. – Сеточка мелких морщинок на смуглом личике инородца пучком собралась возле недовольно поджатых губ. – Девка дурной. Нарушила священный сорорат[451]. Такого у хоораев ещё не было.
– Што это ишо за сорорат такой? – переспросил его Илья Мальцев.
– У качинского бая первый жёнка сдох. Второй баба надо. А калым снова бай платить не хочет. Вот и женится на младшей сестре умершей.
Как поняли из путаного рассказа батрака, невеста до поры безропотно приняла свою женскую долю. Да и согласия-то её никто и не спрашивал. И всё поначалу шло как надо. По обычаю, невесте расплели толстую косу и разделили на две пряди. Их до половины заплели в косы, а затем обе снова соединили в одну. Девица, склонив голову и потупив глаза, всё время молчала. Потом невесту на богато украшенном коне три раза провезли вокруг новой юрты. Мать жениха выстелила пышное брачное ложе и поспешно ушла, чтоб не мешать молодым познать любовную радость супружества. Жених с седлом и потником, снятым с белогривой кобылицы невесты, нетерпеливо ввалился в юрту. По обряду положил их на нижний край постели. Затем бай, сопя и путаясь в штанинах, снял верхние плисовые портки, суетливо закопошился с завязками на поясе исподников. Невеста робко подняла глаза на супруга и отшатнулась от отвращения. Перед ней обозначилась жирная рожа с трясущимися, как студень, брыластыми щеками. Чёрные волосёнки бая прилипли к низкому потному лбу, в заплывших свиных глазёнках, как курдючный жир в котле, плавилась сальная похоть. Он потянулся к молодой жене, сладострастно причмокивая слюнявыми губами:
– Иркене, сладенькая. Так и съел бы сырой.
И тут девушка пронзительно взвизгнула, взвилась с места и ногтями вцепилась в сальные щёки суженого. Тот взвыл и тяжёлым бурдюком завалился вбок. Иркене перепуганной кошкой сиганула мимо него, выскочила из юрты и безоглядно помчалась по степи.
– Вот так и оказалась беглянка на моей мельнице, – завершил рассказ батрака сам Тихон. – Понятно теперича. Энто вот тот жиромяс её муж? – кивнул он в сторону обрюзглого инородца в широкой суконной накидке с шалевым воротом. Бай важно развалися в седле низкорослой лошади с крепкими ногами и отдавал визгливые распоряжения своей свите. Тихон хмыкнул про себя: «От такого и впрямь деранёшь, куды глаза глядят. Такой хряк навалится, от девчонки мокрое пятно останется». А вслух спросил:
– Интересно, откуль он узнал, что девчонка здесь?
– Волк имеет земляное ухо, – уклончиво ответил Питежев.
– Иди, харакчи, к ним и скажи, што выдачи беглянки не будет.
В бесхитростных глазёнках Пипела замельтешили беспокойные светляки. Ответил мудрёно:
– Лучше сжимать в кулаке горящие угли, чем укрывать от бая поживу. На ядовитую змею наступишь – укусит.
– Пущай спробует. – Бекетов демонстративно вытащил из стоящей рядом чурки топор. Крепко сжал рукоять и расставил ноги, перегородив широкой спиной дверной проём. Старик кротко засеменил к соплеменникам. Под гневным взором улусного владыки робко втянул седую голову в плечи. Униженно припал лиловыми губами к посеребрённому стремени. Бай спесиво оттопырил нижнюю губу, оттолкнул «серую кость» носком сапога:
– Ну, нищета без одежды, вытряхивай весть от ничтожных урусов.
– Достопочтимый господин! – залепетал старик. – Да будет ваше имя дорого вечность. Да будет ваше благополучие…
– Короче! – рявкнул побагровевший богатей и нетерпеливо хлопнул кнутовищем витой плети по голенищу сапога. – Когда негодяйку приведут?
– Урусы не хотят девку отдавать, – упавшим голосом выдохнул Пипел.
– Что?! Да как ты смеешь подобное произносить? Мне, сиятельному чайзане?[452] – взревел бай, замахиваясь плетью над сединами старика. – Да я зауздаю твой рот! Да я…
Но тут же осёкся. От мельничного заплота к нему бежали два русских мужика. Один держал огромный кол, другой сжимал в кулаке топорище.
– Э…э, папаша! Утишься, – ещё издали в запале закричал Илья Мальцев, – это мой батрак, а не твой. Не замай!
Свита батыров обступила господина, нацелила луки. Бай высокомерно глянул из-за спин верных лучников и что-то процедил сквозь зубы. Тихон вопросительно поднял брови. Пипел торопливо перетолмачил:
– Сиятельный господин спрашивает, как урусы смеют пренебрегать обычаями хоораев и вставать стеной меж мужем и женой?
– Твоя жёнка сама не хочет возвращаться к тебе, – нахмурясь, выкрикнул Бекетов.
– Казану нужен огонь, а строптивой бабе хорошая плеть, – угодливо перевел старик слова чайзана.
Бекетов только развёл руками и решительно отрезал:
– Как хошь, господин хороший, а при таком раскладе я неволить бабу не стану.
Он ещё крепче сжал топорище, а сам подумал: «Как бы дело и впрямь не дошло до драки. Тогда опять каторга».
Бай пошире раскрыл заплывшие глазёнки и присмотрелся к нежданному заступнику беглянки. Противник был высоким, глыбистым, как утёс над Тубой. Взгляд исподлобья недобрый, тяжёлый. Щёки исполосованы грубыми рубцами и клеймами. Такое же тавро он видел однажды на лицах арестантов с цепями на руках и ногах, когда партию ужасных преступников урусские солдаты гнали мимо кыргызских юрт к Малой Ирбе. Не желая иметь такое соседство, весь улус вскоре снялся с обжитого места и перекочевал в верховье Тубы. Вот и сейчас задрожала селезёнка бая. Но позориться не хотел и высокомерно пригрозил, а Пипел также заносчиво перевёл:
– Не будь арканом на моем пути! Станешь запрудой на моей переправе, всей деревне станет худо. Срок даю до вечера…