Осень в этот год в Малой Ирбе выдалась длинная. Проливные дожди прекратились только на Покрова, превратившись на пути к земле в первый, мохнатый, ослепительно белый снежок. Он лёгким пухом падал на чуть промёрзшую землю, тут же таял и не мешал рударям продержаться ещё какое-то время на подножном корме. В похлёбку всё так же шли сладкие клубеньки хвоща, стебли борщевика, корневища лопухов. Мох, из которого каторжане пекли лепёшки, местами призывно зеленел из-под тонкого снежного покрова. К тому же в изобилии ещё ярко алели гроздья терпкой рябины. Оранжевым золотом тяжелели заросли облепишника. Это маленькое чудо-подаяние природы вызывало слабые улыбки. И глубоко запавшие глаза острожников светлели. Ожидание такого же нежданного чуда в своей невыносимой бытности будоражило души и томило сердца поселенцев. Казалось им, коли небеса оказали милость суровой сибирской природе, то снизойдут и к людям, отсыплют малость послаблений, облегчат невыносимую участь. Но, увы!
Угрюмые горы, окружавшие рудник, не зря стояли на страже. Уже в начале ноября, пустив сюда с верховий пронзительно морозный хиус[324], они магически притянули к себе и тяжёлые снежные тучи. И завьюжило, запуржило, заметелило на целые сутки. А наутро ирбинцы вышли за порог и ахнули. Ослепительное солнце купалось в белоснежии округи, празднично приветствуя наступление зимы. Серебристый изморок окутал хвойный лапник, присевший в первые ватные сугробы. Хрустально позвякивали длинные льдистые ветви берёз. Запорошило и мазнуло белой зимней краской мрачную серость острожных стен и вышек. Даже слегка убелённые берега бурной речушки украсились ажурным окоёмом хрустких закрайников. Горные вершины с гордостью нахлобучили на себя белоснежные шапки и, щетинясь пиками тонких елей, застыли на посту, продолжая усердно нести службу уже в зимних одеждах. Сказка, да и только!
Правда, управляющему заводом Артемию Сухорукову было не до сказочных чудес. Несмотря на воскресный день, он уже с утра находился в конторе. Хмуро стоял возле затопленной писарем-истопником печи и грел ладони, не замечая, что уже становится жарко. И вовсе не от печки, а от разгорячённых мыслей. Слабая надежда на то, что заводчик Василий Патюков возьмётся за ум и приложит усилия к исправлению бедственного положения на руднике, рухнула окончательно. На днях курьер привёз последнее распоряжение хозяина. Тот вновь требовал немедленной отправки партии листового железа в Казань в счёт уплаты новых долгов.
«А про выплаты рабочим ни слова! А где давно обещанный провиант? Каторжане от лютой голодухи ослабли. Мастеровые, цеховые – и те не могут работать. Все животами маются. Госпиталь забит больными. Положение аховое!» – мрачно размышлял Сухоруков, чувствуя жар во всём теле. Он подошёл к письменному столу, поднял тяжёлый клякспапир[325] чернильного прибора «вакханка» и нежной бумажкой промокнул обильную испарину на выпуклом лбу. Покрутил рукой лежащую в вольной позе «вакханку» и в своё оправдание припомнил, что неудавшуюся аферу заводчика – выменивать чернильные приборы и визитницы на коров – оборотил на пользу предприятия – остановил на время голодомор. Погладил горячей ладонью умный затылок и вконец успокоился мыслью, что и себя в той афёре не обидел. «А как иначе? Зато должок Патюкова вернул. Сам-то купчина молчит, про долг не вспоминает».
Артемий вздохнул и деловито разворошил прибывшую вчера корреспонденцию. Торопливо распечатал почтовый конверт с казённой сургучной печатью. Письмо было из Минусинской полицейской управы. Городничий Бенский уведомлял, что «по настоятельной просьбе заводской конторы для предупреждения побегов и разбоев, минусинской управой назначено в завод дополнительно сорок человек второй сотни городового казачьего полка. Контора же обязывалась за счёт завода отпускать служивым по одной четверти фунта в год пороху и по одной второй фунта свинца».
Содержание послания вызвало в душе управляющего весьма противоречивые чувства. Сначала высветлило проблеском внезапной радости: «Слава те Господи! Облагодетельствовали. А то сидишь, как на пороховой бочке». Потом озадачило: «Порох, стало быть, за наш счёт? А где средства взять?» И Сухоруков с досадой швырнул бумагу на столешницу.
Брякнула конторская дверь, и в кабинет в клубах холодного пара вбежал запыхавшийся бывший заводской вербовщик Пашка Жибинин. Бывший потому, что ушлый кляузник таки выклянчил себе должность приказчика и сейчас преданно ел глазами начальство. Гибко кланялся, протягивая Сухорукову какие-то замызганные бумажонки.
– Что это? – неприязненно поморщился Артемий и брезгливо двумя пальцами принял жибининскую «писульку».
– Жалоба-с-с, Артемий Захарыч, – заюлил новоиспечённый приказчик. – Работные и приписные противятся заключённым с нами контрактам.
Он заискивающе заглянул в водянистые глаза управляющего:
– Уклоняются от работы под предлогом лживой болезни. Вот список-с-с прогульщиков-с-с.
Сухоруков скрипнул зубами:
– Я подумаю. А ты позови горного инженера. Мне потолковать с ним надо с глазу на глаз. Сам около конторы жди. Я тебя позову, когда нужно будет.
Пашка угодливо кивнул и шмыгнул за дверь. Артемий в ожидании прошёл снова к печи, приоткрыл дверцу, решив подбросить пару поленцев. Как только Эрдман вошёл, спросил сурово, не оборачиваясь:
– Это правда, Олег Дмитрич, что вы на меня донос в Енисейское общее губернское управление состряпали?
Инженер покраснел и, заикаясь, пролепетал в спину управляющего:
– Позвольт-т-тес-сс. Я на-п-пи-писал не д-дон-нос, а р-рра-ппорт о ваших з-з-злоупотреб-б-лениях.
– Не позволю! – громыхнул Сухоруков печной дверцей. Резко повернулся и выразительно рубанул ребром ладони себе по загривку. – Всё ж на мне… И завод, и рудник на своём горбу тащу. А-а?
«Да что я расшаркиваюсь перед каким-то инженеришкой? Дворянчик-чистоплюй!» – Он схватил со стола гранёный стакан, залпом выпил воду. Поперхнулся, словно по недоразумению хватил вместо воды уксуса с перцем. Набычился, задышал с натужным хриплым свистом:
– Ваша прямая обязанность выработку увеличивать! А у вас полрудника на работы не выходит.
И осёкся. Оба слишком хорошо знали положение дел на заводе. Сухоруков понимал, что его придирки – чистой воды демагогия. Эрдман же сознавал, что управляющий жаждет мести и только ищет предлог наказать его. Хотя повод было найти крайне трудно. Молодой специалист такой возможности не давал, обязанности выполнял безупречно и был патологически порядочен. Олега Дмитриевича коробили методы руководства заводом нахрапистым, нечистым на руку управленцем. Да и что греха таить, мечтал молодой карьерист подсидеть Сухорукова и занять его кресло. Ему казалось, что уж он-то будет руководить заводом лучше, толковее, без нечестных ухищрений и злоупотреблений. И это будет справедливо.
Вдруг Сухоруков как-то разом остыл, сник, безнадёжно махнул рукой:
– Ладно, идите, вьюноша. Вам бы хоть на единый день в моей шкуре побыть. Я б посмотрел, как вы, сударь, выкручивались бы.
Иженер с достоинством вышел, а Сухоруков, торопливо накинув на плечи полушубок, поспешил вслед на крыльцо, дабы охладиться, а заодно позвать приказчика. Но не удержался. Уткнувшись строгим взглядом в абсолютно прямую спину удалявшегося подчинённого, громко крикнул:
– И можете снова царапать очередной навет о моих злоупотреблениях. Хоть самому Патюкову…
Брякнул, не подумав. Заслышав колокольчик, удивлённо повернулся к дороге. Вздымая клубы снежной пыли, к конторе стремительно летела лёгкая кибитка. Сухоруков обомлел: «Вот уж поистине, помянешь чёрта, а он тут, как тут! Накаркал…»
Хозяин завода Василий Патюков, собственной персоной, подкатил к крыльцу, издали приветствуя управляющего сорванным с головы лисьим треухом. Горячим колобком купчина вывалился из экипажа, широко распростёр сердечные объятья. Ласково обволок Артемия сияющей голубизной нежного взгляда и смачно облобызал троекратным поцелуем. Отвечая дежурной улыбкой, сконфуженный Сухоруков сразу почувствовал подвох в нежданном визите заводчика и насторожился.
В конторе хозяин прочно уселся на место управляющего, игриво пококетничал с «вакханкой» и начал деловито медленно листать страницы конторских книг. Но было видно, что скользил он по непонятным колонкам цифр отчуждённым, рассеянным взглядом. Сухоруков, стоя у печи, наблюдал знакомую до боли картину, затаив усмешку, одновременно в подробностях разглядывая самого хозяина: «Однако запузател Василий. Морда обрюзглая, на розовой макушке жидкие зализы волосёнок. И в целом выглядит этаким затрапезным купчишкой. Обшлага бархатного сюртука лоснятся, перламутровых пуговиц явный недочёт. Ворон в павлиньих перьях! Знать, снова пропился, прожрался в ресторациях…»
Патюков будто услышал мысли управляющего. Ревизия пошла в тягость. Глаза посоловели, подёрнулись поволокой недавних, сладостно-грешных воспоминаний…
…Полгода назад он свёл знакомство с Санкт-Петербургским купцом Черпанским. Торговец – борода лопатой, пузо в атласной косоворотке, из кармашка жилетки свисает массивная цепочка золотых часов – был богат, как сам Крёз, и при этом слыл любителем злачных мест. Он повёл купчишку-провинциала на экскурс по ресторациям и публичным домам столицы. Наконец, они облюбовали самое шикарное красно-фонарное заведение «Грёзы Эроса» мадам Ферденанды Кансю. Патюков от счастья ходил козырем рядом с городским денежным тузом, но не забывал, откуда родом. Потому, когда пялился в огромные зеркала заведения, приглаживая волосёнки на свеженабриолиненной голове, незаметно для приятеля щупал малиновый бархат портьер. Товар был заграничный. Как теперь не похвастаться перед казанскими приятелями рассказами о том, какие дорогие заведения в столице посещал?
Патриархальный Черпанский всегда выбирал медноволосую Пелагею в жемчужном кокошнике и парчовом сарафане. Публичная девка была белолицей, необхватной, горячей, как русская печь, и без особых изысков. А вот «модник» Патюков соблазнился чернявой заморской куртизанкой, немилосердно затянутой в корсет. «Кружевная овечка» Лу-лу была весьма искусна в тонкостях «французской» любви. При этом длинноносенькая «мадемуазель» часто и без видимой причины повизгивала в процессе, как расстроенная скрипка. «Ваши степенства» куртизанили напропалую и сорили деньгами, купая голых «жриц любви» в посеребренной ванне с шипучим шампанским.
Однажды Патюков обнаружил у себя признаки ядрёной гонореи. Черпанский тоже заподозрил у себя «срамную болезнь». Возмущённые купцы подались с претензиями к хозяйке борделя. Там, в припадке пьяного огорчения от нанесённой «дамами» обиды, убедительно объяснились. Размахивая бутылками дорогого «Бенедикта», вдребезги побили зеркала заведения, разогнали по номерам визжащих публичных девок, ободрали и порвали в лоскуты заграничные портьеры. Наконец, надравшись анисовой водки, влезли грязными сапогами в ванну, наполненную благородным вином, и затихли. Недовольная хозяйка заведения Ферденанда Кансю вызвала полицию. В полицейском участке буяны щедро расплатились хрустящими ассигнациями с содержательницей борделя за нанесённые убытки, заверив:
– Ничего-о, мадам Кансю, наших капиталов на всё хватит!
Вновь вернулись в публичный дом и распили с бандершей «мировую». И ещё долго сидели на диванах рядом с оскорблёнными проститутками, смачно хлебали из гранёных фужеров шампанское, разведённое пополам с огуречным рассолом. Наконец, Патюков, бравируя перед Черпанским званием сибирского заводчика, демонстративно раскурил сотенную купюру и внезапно обнаружил, что она была последней. Тогда Василий начал занимать у столичного покровителя крупные суммы. Приятель оказался человеком твёрдых убеждений и под «честное купеческое слово» займов Патюкову не давал. А давал только под ценные бумаги. Но пришёл день, когда Черпанский сказал:
– Вот что, друг ситный, дружба дружбой, а денежки счёт любят.
И подал на Патюкова в суд за невыплату долгов. Векселей предъявил на нешуточную сумму – более десяти тысяч рублей. Так нежданно-негаданно владельцу каторжанского рудника самому засветила долговая тюрьма.
…Патюкову, наконец, надоело изображать делового. Он отшвырнул от себя бумаги, вздохнул:
– Тяжела ты, шапка Мономаха.
«Ах, какие «выражансы»! Ясен день, заводом управлять, это не по кабакам шляться», – благоразумно промолчал Сухоруков.
– А море житейское, увы, каменьев острых переполнено… – вдохновенно уныло протянул Патюков, тяжко вздохнул и потупился.
«Сейчас деньги клянчить будет, – предугадал Артемий и мысленно построил комбинацию из трёх пальцев. – Накося – выкуси, шаромыжник!»
Патюков глянул на каменное лицо управляющего и всё понял: «Нет. Этот на сей раз не даст. А может, одолжиться деньжишками у брата Бенедикта? Нет, тоже не даст. Тот ещё жмот. Давно и наглухо закрыл денежный заём родному братцу. Что делать? Что делать?»
Заводчик встал, принял важный, напыщенный вид. Отвёл глаза в сторону и загнусил перед Артемием:
– У меня, знаете ли, есть священные обязательства перед обществом.
Наткнувшись на удивлённый взгляд управляющего, с надеждой пояснил:
– Нет ли в заводской кассе хоть какого капитала? Я, знаете ли, весьма чувствительно издержался на заказе архитектурного проекта. Вы помните, надеюсь, что я намерен построить здесь горное училище?
«Врёт Васька, как сивый мерин. Никакого заказа и в проекте нет», – скрипнул зубами управляющий и отрицательно покачал головой.
– А тут такая напасть… – промямлил Патюков, стыдливо потупился и протянул Сухорукову шершавый лист серой гербовой бумаги. Решение Земского суда гласило: «…так как, по отзывам ответчика Патюкова, за неимением наличных денег и отсутствием доходов кроме того завода, дабы дать платежу тому возможный ход, иных средств не усматриваем, как токмо что… взять завод к взыску, и от доходов с оного оставлять токмо потребное число для безостановочного его производства до тех пор, пока все векселя не будут оплаченными…»
«Мудрёно закручено. Однако ясно – это конец», – побледнел и пошатнулся управляющий, не дочитав документ, в котором, более того, заводчик обязывался отдать в земской суд, в счёт погашения долговых векселей, всю предыдущую выручку от продажи ранее выплавленного железа и чугуна.
В голове затуманилось, призрачно замерещилось, что он с хозяином до сих пор хоть с трудом, но пробирался по зыбкой рудничной болотине, находя спасительные кочки. И вот, только его нога нащупала в ржавой жиже спасительную тропку, как заводчик по своему недомыслию снова спихнул его в самый топкий зыбун. Он обречённо дёргается, хватается немеющими пальцами за острую осоку. Трава скользит, режет скрюченные пальцы, рвётся. И его с жадным, утробным чавканьем неотвратимо засасывает топь.
Сухоруков схватился за грудь и, хватая воздух ртом, словно вытащенный на берег налим, безмолвно завалился на рядом стоящий стул. Патюков вплеснул ладошками и засуетился около Сухорукова:
– О, казни египетские! Не сердитесь, голубчик. Что ж вы так всё близко к сердцу-то принимаете? Даст бог, и восстанем из праха, возродим завод, аки феникса из пепла. Может, водички?
Сокрушённо вздыхая, Патюков зашарил взглядом по столешнице. Увидел засаленную «писульку». Машинально пробежался глазами по мало разборчивым строчкам. Надменно выпятил нижнюю губу:
– Что это, сударь?
– Списки работников, по болезни пропускающих смены, – задыхаясь, прохрипел обескураженный Артемий.
– Не-е-ет! Прогуливающих! Уклоняющихся от назначенного урока! – с нажимом в голосе воскликнул Патюков, назидательно воздев указательный палец, окольцованный золотым перстнем-печаткой. Закрученные усики ощетинились, мелкие шажки покатили «колобка» туда-сюда перед носом управляющего:
– Голубчик, я хоть к вам душевно расположен, но мне кажется, вы в последнее время несколько, так сказать, манкируете[326] своими обязанностями. Теперь я понимаю, почему вы с посылкой листового железа так подзатянули и почему в заводской кассе нет ни рубля…
Остановился, подал ещё воды и «покатился» дальше:
– Я настоятельно рекомендую разобраться с прогульщиками. Я хоть и либерал по убеждениям, а всё же считаю, что работников нужно держать в должной строгости. И, возможно, даже как следует отодрать отъявленных лодырей розгами. Пороть и пороть надо русского мужика! Ибо он от природы склонен к лености. Я не допущу среди своих рабочих безалаберного отношения к труду!
– Да, но…. – попытался возразить Сухоруков.
– Никаких «но»… – обидчиво вскинул голову заводчик, подвинул к себе чистый лист бумаги и, чтобы придать своему требованию официальной весомости, быстро настрочил распоряжение о еженедельном телесном наказании «прогульщиков» и рабочих, не выполнивших норм выработки.
Стукнул пухлым кулачком по приказу и повелительно заявил:
– Извольте об исполнении лично, ли-и-и-чно мне докладывать рапортом!
Схватил треух, накинул шубейку и уже на пороге ещё раз обернулся. Пригладил нервные усики и недовольно пожал плечами:
– Да. И что за транжирство, скажите на милость, платить каторжанам аж по три копейки в день? Они и так на казённом содержании. Сбавьте выплаты до… одной. Примите меры, Артемий Захарыч, иначе мне придётся озаботиться поиском более успешного управляющего.
Патюков, не прощаясь, демонстративно грохнул дверью, впорхнул в уютное «гнёздышко» кибитки и покатил по первопутку к минусинскому ученику лекаря, Терентию Михалёву, долечивать «французский сюрприз» шалуньи Лу-Лу.