Говорят, и, как правило, совершенно справедливо, что ребенок – это мягкий воск или глина в руках искуссных лепщиков, прежде всего отца с матерью. Первые впечатления, полученные будущим взрослым в раннем детстве, могут во многом сформировать его на многие годы вперед, содействовать окончательному становлению его характера, его отношению к будущим событиям и новым, входящим в его с каждым днем все более и более разную и сложную жизнь.

Отношение это может быть двояко – или ребенок примет как свое пример родительский, или резко от себя его оттолкнет-отторгнет, чтобы в дальнейшем поступать всегда с точностью до наоборот при похожих обстоятельствах и сталкиваясь со схожими людьми.

Князь Святослав, сын князя Игоря и княгини Ольги, первый из князей Киевской Руси подлинным и великим делом доказавший всем – и славянским своим подданным, и внешнему, огромному миру – что государство его, что его власть великокняжеская существует не зря, не напрасно его государство протянулось от моря и до моря с севера на юг и вольно раскинулось на восток и запад, пошел по первому пути. В основном…

Рассказы о походах своего отца и потрясение от его смерти, месть матери за эту смерть – месть неотвратимая и беспощадная, породившая новые, многие, смерти – навсегда войдут в его душу символами веры, должными к подражанию, осмысленному подражанию.

Но запомнит он и иное – несправедливость отца по отношению к людям, ставшим именно поэтому, из-за нанесенной неправедной обиды, поправшей стародавний обычай, причиной его смерти, коварство матери, мстившей за мужа. И размерами, и свирепостью мести превысившей святое право ответить ударом на удар и взять око за око. Этого он, не приняв раз детским сердцем, не сможет принять уже никогда. И никогда не пожелает и не сможет поступать так, как – он решил еще в раннем отрочестве – поступать нехорошо, нельзя.

Он войдет в историю как князь-полководец, князь-воин, предупреждавший врагов о скором своем приходе и грядущих битвах всегда загодя – его знаменитое «Иду на вы!» станет с тех пор боевым кличем славян, прямых и храбрых, сильных и искренних. Он верил в себя, свято чтил свое слово. И верил чужим клятвам, не желая для себя принимать ту скользковатую, но практичную мысль, что слово изреченное есть ложь. Слово, он считал, часть твоей души, твоей совести и, раз произнеся его, дело всей твоей чести держать его, не жалея для этого ничего. Ибо нет ничего драгоценнее на свете, чем правда, чем праведное общение между людьми, вместе пришедшими в этот бескрайний мир и вместе здесь призванными жить.

Так понял он учение отца, обучавшего его не словами, но своей жизнью, о подвигах которого долгими вечерами – после тяжкого дневного обучения-науки искусству воина, искусству разнообразного боя – неторопливо рассказывали ему боевые побратимы князя Игоря. Естественно, опуская то, что ребенку знать было еще не положено, рано, и творя тем самым прекрасную волшебную сказку для маленького мальчика, из которой вырастал великий и могучий воин, храбрый и всегда справедливый. Один лишь только раз, сокрушались рассказчики, отступит он с пути справедливости, нарушит данное им слово – и не своей волей-желанием, но волей-просьбой своей дружины – и тут же будет сурово наказан за это.

Встреча Святослава с византийским императором Цимисхием на берегу Дуная. Художник К.В. Лебедев

Теми, кто призван следить и следит за деяниями людей, отсчитывая каждому свою меру свершаемых грехов и добродетелей. И чем выше человек стоит над другими людьми, тем строже с него спросится. Князь выше всех – с него и спрос особый. Вот отец твой: нарушит слово – и погибнет, хоть и на склоне лет, но не все еще сделав для державы, и несделанное им ныне падет на твои плечи. И ребенок запомнит, что даже раз отступив с прямого пути служения миру, ты можешь погибнуть. И даже если не погибнешь телесно – не будешь ли ты умирать ежечасно, готовясь к воздаянию за свершенное.

Нет, надо жить с собой в ладу, жить по совести: и тогда смерть – не наказание, но лишь миг, когда тебе не повезет в бою, когда твое воинское искусство столкнется с искусством большего мастера и ты это поймешь лишь в самый последний миг. Или не успеешь понять, как уже уйдешь туда, куда до тебя уходили многие поколения твоих предков и где ты встретишь отца, благодарного тебе за то, что своей сыновьей жизнью ты искупил его невольную слабость. И он подтвердит тебе, что человек сам выбирает и решает свою судьбу, сам себя судит и сам себе, по сути дела, выносит приговор, ибо это – у него в сердце, боги лишь наблюдают, соизмеряя его, твое сердце, с общими жизнями всех, и выстраивая их все, включая и твою, в единую цепь, опоясывающую мир и протянувшуюся от земли до неба. И самое страшное для человека, а уж тем более для князя, – это потерять веру в себя, в свою правоту, в справедливость тобой свершенного.

Ибо ты – звено в цепи твоих предков, твоих богов, богов твоих сородичей и прародителей, коим они поклонялись доброй волей, видя в них свое.

Рано лишившись отца, сохранив о нем лишь смутные воспоминания и зная его лишь по разговорам-думам других, Святослав всегда будет считать его для себя примером, примером служения Руси, которую Игорю, прозванному Старым за долгие годы державной работы и за те годы, в которые он сел на киевский стол-престол, пришлось в эти годы многожды строить, крепить, защищать.

С самых младых ногтей Игорь будет находиться в самой гуще, в самом центре войны и политики, неотделимых еще в то время для Руси. Именно его, малого возрастом, покажет Олег киевским князьям Аскольду и Диру на днепровском берегу, и малыш станет свидетелем жестокой расправы с князьями и преданной им дружиной, рано – наверное, чересчур даже рано – начав постигать жизнь, со всей ее жестокостью и кровью. И науку власти, когда сладкоречивому воину-мудрецу, недаром прозванному в дальнейшем Вещим, т. е. ведающим, знающим то, что скрыто от глаз обычных людей, удалось убедить киевлян принять его владычество после умерщвления их природных князей.

При Олеге, будучи его ближайшим подручным и официальным преемником, Игорь будет сопровождать великого князя Руси во многих походах, и Святослав, слушая уже почти былины об их подвигах, прежде всего запомнит – это поразит его и останется с ним навсегда – даже не то, как использовали руссы окружающее их, переделывая под себя (те же корабли на колесах у стен Царьграда), но – удивление и беспомощность неприятеля перед неожиданностью, перед воинской сметкой, помноженной на росскую доблесть.

Использование «греческого огня». Миниатюра мадридского списка Хроники Иоанна Скилицы

Приняв власть после Олега, Игорь продолжит его дело: вооруженной рукой смирит древлян, понадеявшихся, что после смерти первого великого князя они могут вновь стать независимыми от Киева, смирит уличей, установит мир с печенегами, вновь появившимися на границе Руси из глубин Степи (пока лишь благодаря искусству дипломата, но через пять лет – в 920 году – склонив их к миру уже и силой оружия). Через год после вокняжения он организует поход на Каспий, окончившийся неудачей из-за двуличия хазар, бывших в данном случае временными союзниками. Вскоре русские поселенцы, поддержанные военной мощью Киева, начнут продвижение к устью Дона, создадут колонию на Таманском полуострове, недалеко от Керчи, приблизившись тем самым к границам Хазарии и византийским колониям Крыма.

Византия, видя такое, сразу вспомнит, что хазары – ее старинные союзники, и не откажет им в просьбе построить на Дону сильную крепость Саркел, ориентированную своими защитными бастионами на запад (позднее, когда Святослав разгромит каганат, там будет существовать русское княжество). Кроме того, Византия начнет и прямое противодействие усилению Руси, раз за разом нарушая договор с ней, заключенный Олегом.

И в конце концов терпение Игоря лопнуло – в 941 году во главе большого войска он выступил, как и многие до него, походом на Константинополь, вновь морем и сушей. Но на этот раз русские ошиблись в расположении болгар – те сообщили в империю о приближающемся противнике, и греки сумели подготовиться.

Пригороды столицы они, правда, и на этот раз не сумели спасти – Игорь прошелся по ним огнем и мечом. Вскоре пришел через руссов узнать силу и ярость огня – «греческого огня», самой страшной тайны империи и самого ее мощного оружия, горючей смеси, секрет которой не был разгадан на протяжении многих столетий.

Выпускавшийся под давлением через специальные медные трубки, он огненной струей поражал всех врагов Византии. От него не было спасения – попадая в воду, он горел и там.

Русские ладьи приняли бой на поражение с флотом византийцев, состоящего из крупных кораблей, вооруженных «греческим огнем». Битва длилась весь день и вечер. Ладьи пытались сблизиться с противником, чтобы взять его на абордаж, и горели, горели. К вечеру большая часть флота, видя тщетность прорыва неприятельской обороны, ушла к побережью Малой Азии, где еще несколько месяцев на мелководье билась с греками. Лишь часть их через год вернется домой. Игорь же, возглавлявший пешее войско, с болью видел, как флот его тает в вечерней дымке. Лишь несколько передовых ладей прорвалось к европейскому берегу. Взяв их под свое начало, князь двинется обратно, громя где можно неприятеля.

Тот мобилизует все свои силы, и конно-пешее его войско будет часто висеть за плечами славян. Только осенью с малыми силами он вернется в Киев. Вернется, жаждя наказать неприятеля, так легко разбившего его рать. Желая и болгарам преподать урок за их излишнюю ретивость.

В это время, забыв о годах, он, как в молодости, будет деятелен, деловит, энергичен. Его молодая жена Ольга будет помогать ему во всех делах, утешая в минуту усталости добрым, умным словом, любящим взглядом, всегдашней готовностью разделить его тяжесть на двоих. Именно тогда у них родится Святослав, их единственный сын.

Решив всем окончательно дать понять, что победы над Русью – дело временное и ненадежное и что она не забывает обид, он перед самым вторым походом против греков посылает сильный отряд воинов опять на Каспий – против Халифата, чьи люди в 913 году разбили русов. На этот раз воины ни с кем не вступали в союз, полагаясь лишь на свои силы, – и трижды разбивают многотысячное войско арабов.

А потом наступил и черед Византии – в 944 году Игорь выступил в новый поход с еще более мощной силой. И опять болгары поспешили доложиться в Византию. Но на этот раз даже это не могло спасти греков. Союзники русских – венгры – также бросили свои лавы под стены Константинополя, и тот решил не искушать судьбу: Руси был предложен мир. Менее выгодный, чем в 911 году в некоторых отношениях, зато Византия признала владения русских в устье Днепра и на Тамани и усовершенствовала великий союз с Русью, направив его против Хазарии. Может быть, этому способствовало и то, что, заключив мир, Игорь оставил приведенных с собой печенегов, главных врагов хазар, в Болгарии, приказав им напомнить болгарам мысль, что длинный язык укорачивает жизнь.

Вернувшись из-под стен Царьграда, Игорь почти без отдыха занялся одной из главных обязанностей правителя – сбором дани с подвластных племен, которая называлась полюдье. Начинался сбор дани всегда с земли древлян, всегда неохотно покорявшихся полянскому Киеву, считая себя равным ему. И на этот раз при встречах с князем звучали такие же речи. Игорь, еще не до конца отдохнувший после константинопольских событий, как-то сразу вспомнил, что именно Древлянская земля пыталась выскользнуть из-под его руки после смерти Олега, и многим ныне за это пришлось поплатиться. Не виноватым, попавшимся под тяжелую руку власти.

Но всему приходит конец – дань вся полностью, как посчитал князь, была собрана, и он уже хотел идти в другие земли, к иным племенам. Но справедливой считал дань лишь князь – его ближняя дружина считала иначе. Они стали просить князя вернуться к древлянам лишь с ними, чтобы вторую дань взять лишь себе. Игорь, не желая спорить, согласился. Но с этим были не согласны древляне, решившие, что если допустить такое раз, то от киевлян тогда никогда не будет покоя и не будет с ними никакого слада.

Правда, поначалу они попытались отговорить князя и дружинников от их намерения, но уже нашла коса на камень: Игорю, только что получившему богатые дары от греков, ничего и не было нужно, но здесь уже стоял вопрос о взаимоотношении власти и подданных. И он пошел вновь.

Древляне во главе со своим князем Малом собрались силой земли и захватили Игоря с дружиной. Приговор был быстр и суров – дружинников казнили железом, князя почтили почетной казнью – размычкой: он был привязан за ноги и за руки к двум склоненным к земле деревьям. Потом деревья отпустили… Смерть по тогдашним европейским меркам почетная и не рядовая (тюрки заимствуют ее у европейцев, но будут применять ее к своим ворам-грабителям – степнякам чужд и враждебен лес, унижающий глаз кочевника своей особенностью скрывать все от его зорких глаз). Для европейцев же, издревле окруженных лесами, это казнь знатных, ибо она происходит при минимальном участии человека, в основном силами природы. И потому, что свершается не в низкой стихии, где таится всякое злое, – в земле или в воде (это понимала и Ольга, в скором времени казня послов Мала), но в чистой и возвышенной стихии воздуха и неба…

Сразу после казни Мал снарядит посольство к жене, а теперь вдове Игоря – княгине Ольге, призванное рассказать ей о гибели мужа, оправдать древлян и предложить ей нового супруга – негоже женщине быть безмужней с ребенком на руках и бременем власти на плечах! – самого древлянского князя.

И смерть князя Игоря, и быстрое посольство древлян весьма показательны – видно, что племя Мала еще видит в Игоре не великого князя Древнерусского государства, но, по сути дела, лишь первого среди равных, т. е. племя полян – пока лишь одно из племен, может быть, более сильное, но ничем не более достойное, с точки зрения древлян, да, думается, и других земель государства.

Именно поэтому князь Мал захочет сам стать великим князем.

Лишь со временем, после ряда заслуг сына Игоря Святослава и его потомков, на Руси будет признано, что есть здесь княжеский род, который только один и может править державой и который стоит выше прочих (подобно самым знатным родам Западной Европы). Но если в Европе к этому времени иерархия родов определилась (основные заслуги их, родов, относятся к эпохе Великого переселения народов, стоящих от деяний Святослава на расстоянии в полтысячи почти что бесконечных лет), то на Руси она только начинала возникать.

Но раз возникнув, только крепла – в Европе были десятки родов, претендовавших и оспаривавших власть в десятках королевств и герцогств, графств и баронств, на Руси же будет только один княжеский род, идущий от общего корня, лишь члены которого, по общему мнению, могли править в государстве по территории, почти не уступавшей всей остальной Европе. Остальные же могли только подчиняться им. Произойдет даже большее, чем в Европе. Там герцог, король, потеряв свои земли, переставал быть и королем либо герцогом, ибо его титул определялся прежде всего его земельными владениями. На Руси же титул князя с десятилетиями приобретет и лишь укрепит родовой смысл – и представители этого рода-семейства, даже не правя в реальных землях (что будет частенько происходить в эпоху феодальной раздробленности), все равно будут князьями.

По всей видимости, подобное положение дел определялось значимостью заслуг рода русских князей из дома Игоря и Святослава. Если заслуги европейских родов – это прежде всего заслуги умелого завоевания новых земель, установления взаимоотношений внутри племени и между племенами, то русский княжеский род сделал большее – он защитил славянские племена от внешней опасности, Степи – хазар, печенегов, половцев – племен, уже живущих на своей земле, начав с того, что избавил от унизительной дани хазарам, добившись, по сути, независимости целого ряда славянских племен. Такое не забывается. Род расширил и земли – на юг и восток, тесня Степь. И, наконец, объединил племена и племенные государства в единое целое государство, самое большое в Европе, обеспечив свободу торговли со всем миром, дав возможность работающим заниматься своим делом со спокойствием, выгодой и уверенностью в завтрашнем дне…

Всему этому пока еще предстоит произойти, ныне же древлянские послы прибыли в Киев. Но здесь уже знали о страшной судьбе своего князя – и княгиня Ольга уже все для себя решила.

Когда посольство древлян прибыло к городу, его встретили с почетом, когда же объявили они о причине прибытия – о смерти киевского князя и желании их князя взять вдову убитого за себя – никакого ропота не послышалось. Лишь дружинники киевские, оказывая сватам особую честь, подхватили их ладью на руки и так понесли на княжий двор. Послы начали успокаиваться, ибо обычай этот свидетельствовал, что сватовство встречено милостиво. Они пребывали в успокоении, однако, недолго, до той поры, пока киевляне не донесли их почти до порога княжьего терема – и тут внезапно сбросили в заранее выкопанную на дворе и прикрытую коврами яму. И тогда над этой ямой, из глубины которой уже туманились дымкой близкой смерти взоры послов, склонилось заледеневшее лицо княгини. Спросив, хороша ли честь оказана древлянам, она даже не сочла нужным слушать их стоны и мольбы и резко взмахнула рукой.

Сверху на ладью и бывших в ней людей обрушились комья земли. Полившись сплошным потоком, они быстро заглушили угасающие голоса. Через двадцать минут яма на дворе исчезла – лишь землекопы утрамбовывали все время проседавшую землю, не смея поднять глаз на правительницу, глядевшую прямо перед собой сухими глазами и одной рукой обнимавшую трехлетнего сына. Когда земля над местом казни сровнялась по крепости с остальным двором, Ольга кивнула дружине и ушла с сыном в дом.

Ушла, не утолив свое сердце местью, и зная, что произойдет это не скоро; до тех пор, пока вся земля древлянская не ответит ей за общесвершенное, не будет ей покоя. Так и произошло – спустя короткое время, пока не дошла до Мала весточка о его сватах, гонец Ольги пустился в путь к главному городу древлян – Искоростеню. Он вез просьбу Ольги прислать еще сватов – знатных мужей и воинов – в Киев, иначе киевляне не отпустят свою княгиню к Малу: надлежит ей выступать в путь лишь с великим посольством.

Мал и его старейшины, желая кончить добром зло начатое, поверили – и от них приехали новые знатные люди земли. Прибыв в Киев, они удивились, что не встречают их приехавшие ранее, но подручные Ольги объяснили им – первое посольство сейчас гуляет в княжеских покоях и их тоже там ждут. Но сначала, по древнему обычаю, надлежит старейшинам древлянским смыть в бане дорожную пыль, дабы не предстали перед глазами княгини усталыми и нерадостными. Древляне послушались – себе на беду: как только последний из них поклонился низкой притолке, входя в духовитый полумрак, дверь захлопнулась на крепкий засов, баню обложили высушенным заранее хворостом – и подожгли. И когда занялся яркий огонь и начали из самого центра огня доноситься отчаянные вопли, на крыльцо терема вышла Ольга с сыном. И вновь смотрела она, не отрывая взгляда, на делавшееся по ее приказу – до тех пор, пока не остались на пепелище лишь обгоревшие бревна, вспыхивающие снопами угасающих искр.

Месть Ольги древлянам. Художник Н.Д. Дмитриев-Оренбургский

После чего новый гонец ушел в Искоростень передать Малу, что едет она к древлянскому князю, но прежде свадьбы желает устроить, по обычаю, тризну по Игорю, чтобы, окончательно расставшись с прошлым, стать княгиней древлянской. Послы же древлянские, живущие с честью в Киеве, пока займутся вместе с ее людьми подготовкой к будущей свадьбе. Мал уважил и эту просьбу вдовы – на месте гибели Игоря установили множество столов и после того, как совершила Ольга ритуальный обряд, поплакала над могилой мужа, все уселись за них, свершая тризну.

Древляне свершали ее с чистым сердцем: сделанного не воротишь – и им казалось, что так же считает и уже смирившаяся с потерей Ольга. Но так только казалось – когда хозяева захмелели, дружина Ольги по ее знаку взялась за мечи. Почти пять тысяч человек окропили своей кровью могилу киевского князя. А Ольга поспешно вернулась в Киев, где ее уже ждало собранное войско – главная месть еще была впереди.

Войско выступило скорым походом – формально во главе со Святославом, на самом деле – с главным воеводой киевским Свенельдом и вторым воеводой, дядькой Святослава – Асмудом. Ибо по смерти Игоря Ольга, взяв все в свои руки, стала править именем сына, провозглашенного великим князем, дабы не нарушать старинной традиции. Поэтому сейчас он возглавлял поход, как до этого, с насупленным взором, невольно вздрагивая от криков, наблюдал казни древлян. И лишь твердая материнская рука удерживала его на том месте, где не следует находиться ребенку.

Но он был властителем, как его отец и мать, и он стоял и смотрел. И плакал, когда оставался один с матерью, уже зная, что лишь перед ней он может показать свою слабость, быть не князем, но лишь сыном. Ольга же утешала, шепча ему и не веря, что он поймет это сейчас, главное – чтобы вспомнил об этом в будущем, что так нужно, что такова его княжеская доля и ничего тут не попишешь – ушел отец, и теперь черед сына подставлять свои плечи под тот груз, что может разом сломать любого. И сломает, если не быть готовым принять эту неизбывную тяжесть, готовым умом и сердцем.

Так что ныне битву с восставшими древлянами по праву князя начинал маленький Святослав, сидевший в первых рядах войска между Свенельдом и Асмудом на смирной лошадке и закованный в ратный доспех, сделанный по его возрасту и росту. Асмуд протянул мальчику копье, скорее даже дротик, и Святослав впервые в жизни бросил оружие во врага. Правда, пока недалеко – дротик лишь пролетел над ушами коня и тут же упал к его передним копытам. Но почин был сделан – как и положено, по обычаю, князь начал битву. И сразу же Свенельд именем Святослава бросил конную дружину вперед. За ней ударил и пеший строй. Древляне дрогнули, а дрогнув – были разбиты, бежав и запершись в своей столице.

Войско киевлян подошло к Искоростеню. Город заперся и приготовился к осаде. Княгиня не хотела класть своих лучших людей под его стенами – и вновь шлет гонца к древлянам, на этот раз прося не крови, а дани – лестной для себя и необременительной для города: птиц, там живущих, как знак вольности древлян, вручаемой великой княгине.

Жители, посовещавшись, решили уступить и на этот раз, надеясь, что в конце концов ярость отпустит сердце женщины.

Птицы были присланы в лагерь Ольги, а ночью она выпустила их обратно, с зажженным трутом, привязанным к лапкам. Те в испуге полетели под родные крыши – и Искоростень, деревянный город, начал гореть. Сначала пожар вроде бы удалось сбить, но с первыми проблесками зари войско Ольги пошло на штурм. Город пал.

Старейшин, еще уцелевших, Ольга велела казнить, ибо они, вместе с также убитым ныне князем Малом, решили судьбу ее мужа. Всех, даже косвенно замешанных в этом деле, она обратила в рабов (включая детей Мала – Малушу и Добрыню, которых княгиня отдала на выучку своей челяди), на остальных наложила строгую дань-урок, отныне дань четко оговоренную, а не как раньше в дни полюдья, когда количество собранного определялось зачастую мерой жадности сборщиков.

На следующий год княгиня Ольга идет со своими людьми в Новгород, оттуда – в Псков, на Десну и затем возвращается в Киев. И везде она свершает уже сделанное у древлян – отменяет полюдье и вводит четко определенный дань-урок в пользу Киева, который должны были собирать ее представители. Так будет до тех пор, пока ее правнук Ярослав Мудрый, усовершенствуя это, не введет еще более четкие нормы взаимоотношения князя и подданных, объединив их в едином Сборнике законов – «Русской правде».

Русь признала ее своей правительницей, державшей землю крепкой рукой от имени сына. Совсем молодой девчонкой из простой семьи привезет ее с севера, из Пскова, князь Игорь, желая оказать уважение тем славянским племенам, что некогда помогли ему и его дяде, князю Олегу, укрепиться поначалу в Киеве, создать единое могучее государство восточных славян. При первом же знакомстве почувствовал тогда немолодой уже князь ее характер и волю, ныне же чувствовала и вся Русь.

Почувствовала, приняла, но долго еще не могла принять открытым сердцем, ибо местью за смерть мужа она преступила общие законы правды, верности слову, гостеприимству, всему тому, чем жили славяне, в своем большинстве не приемлющие холодной злобы и сознательного лукавства. И смиряясь мыслью, что таков удел правителей – идти против сердца – для себя подобной судьбы не хотели. Ее уважительно опасались – и не может претендовать на большее лукавый умом правитель.

И остался на руках матери малолетний сын и заботы о прочности державы, признавшей в ней сильную правительницу. И нет рядом того, на кого можно привычно опереться, кто с вниманием выслушает, поможет участливым словом и заботливым делом. Мужчин вокруг много, но повелителя – извечной мечты, стремления каждой женщины, будь она хоть трижды владычица, – нет; одни лишь подданные. И по ночам не утихает страх не справиться, не совладать с могучей дружиной, которую надо постоянно держать железной рукой в смирении и строгой подчиненности. Может быть, в силу этих причин и рождалась в душе княгини безумная жестокость по отношению к древлянам. Ею хотела княгиня устрашить не столько робких древлян, сколько своих собственных воинов. Страх порождал страх. Его требовалось внушить всем, кто с вожделением посматривал на княгиню, как на существо низшее, которое можно было покорить с легкостью. Кто мог стать заступником ее в этом мире? Измученный взор одинокой женщины уже не в первый раз обращался в сторону богатой и процветающей Византии, обретшей неведомого Бога Христа. Может, в нем спасение и Руси, раздираемой постоянными войнами, набегами половцев, ятвягов, хазар и других диких народов?.. Эти мысли все чаще посещали княгиню, не знавшую, где найти желанную опору своей шаткой власти.

Здесь, в мыслях своих, вылившихся впоследствии в деяния, Ольга шла по пути отказа от привычного, бросая вызов авторитету предков, но что не сделает женщина, вынужденная бороться с судьбой и обстоятельствами и желающая обратить их к себе на пользу!

В том же переломном для нее 945 году Ольга решилась – шепнула нечто купцам-грекам, наезжавшим по осени скупать киевский хлеб. Те не замедлили и быстро донесли о стремлении новой владычицы варваров прислониться к земной и небесной мощи Византийской империи. Там, в императорском дворце, в Палладии помнили прошлогоднее посольство князя Игоря, в составе которого был и посол княгини – Искусеви, наряду с другими стремившийся «утвердити любовь межю Грекы и Русью». Да и люди были в империи образованные – знали из опыта прошлых времен и народов, что стоят женщины на троне – фортуна возносила их сюда редко, но зато каких! И император Константин Багрянородный не колебался – на следующий, 946-й год посольство во главе с самой княгиней прибыло в константинопольскую гавань Суду.

Но извечная привычка-обычай Византии ломать волю всех, вынужденных обращаться к ней, сыграла здесь плохую шутку.

Перехитрили самих себя. Сами же рассчитывали на женскую гибкость русской княгини и сами же оскорбили ее женскую державную гордость – посольство не принималось в Палладии около двух месяцев. Обычно подобная встряска бездельем и величием многотысячного сверхроскошного города хорошо действовала на души варваров, делая их более податливыми к лести и скрытым угрозам, к корысти и пышной роскоши церемониала переговоров. Но тут нашла коса на камень: ее, владычицу, не боящуюся мнения подданных и гнева богов, смеют не принимать, подобно простой челядинке!

И когда, наконец, состоялось свидание княгини с императором, Ольга была сама неуступчивость. Переговоры, поведенные греческой стороной жестко и высокомерно, быстро зашли в тупик, и княгиня россов начала рваться обратно. Империя задумалась – не лучше ли сей дерзкой княгине тихо отойти в мир иной, попробовав какого-нибудь непривычного яства, коли она такая гордая и несговорчивая и не желает гнуть шею пред мощью и величием императорским. Но Ольга, отринув будущую поддержку земного владыки, не забыла о своем намерении обратиться к заступничеству небесного покровителя Византии и попросила отпустить с собой какого-нибудь монаха. Византийский клир с радостью согласился. Ольга благополучно отъехала в Киев, и там вскоре и окрестил ее приехавший с княгиней на Русь отец Григорий. Следуя воле императора Константина, которому Ольга весьма приглянулась, воле, нерушимой для греческого священника даже здесь, на окраине мира, так же, как и в центре императорской столицы, она была наречена Еленой.

Княгиня Ольга. Художник В.М. Васнецов

– Елена? – изломала бровь княгиня.

– Елена, – смиренно подтвердил отец Григорий. – Ибо крещение твое, дочь моя, падает на день, отмечаемый церковью нашей как день памяти равноапостольной царицы Елены.

– А почему именно сей день, а не иной? Я ведь давно говорила тебе, а ты переносил с недели на неделю. Я верю тебе, но Византия и жизнь научили меня искать смысл во всем. Во всем, что, казалось бы, и не должно иметь оного. Так что ответствуй, монах: я спросила – почему? И не лги!

– Я не лгу никогда, ибо вера запрещает мне сие. Я отвечу: такова воля императора Византии.

– Живешь здесь, а делаешь все по старой указке? Хорош! Тогда поясни – зачем сие?

– Равноапостольная царица стала матерью императора Константина I Великого, утвердившего в империи веру Христову.

Наш император – тоже именем Константин – чтит сего достойного мужа…

– Отца или сына? – усмешливо поинтересовалась Ольга.

– Сына, госпожа, – священник сделал вид, что не заметил насмешки.

– Тогда при чем здесь отец? Ты сказал, что он взял Елену в жены и императрицы. А кем она была до того?

– Дочерью начальника Византийской почтовой службы, – побледнев, но пытливо и смело глядя в глаза княгине, ответил отец Григорий.

– Так, может быть, твой император желает видеть сходство в судьбах дочерей начальника византийской почты и начальника лыбутинской переправы? – дерзко заметила Ольга.

– Сие мне неведомо, но неисповедимы пути Господни…

Пот мелким бисером покрыл лицо отца Григория, с трудом выдерживающего пронзительный взгляд княгини Ольги.

– Здесь ты прав. Но мое прошлое – как и мое грядущее – лишь мое. Запомни, монах! Я приму новое имя свое, но горе тебе, если что-то еще ты замышляешь не по моей воле, а по воле своего императора!

– Клянусь, Елена, я…

– Не клянись, побереги словеса для иных случаев. Когда они наступят – я тебе скажу!

Из разговоров со многими, в том числе и с монахом, Ольга выцеживала суть, приведшую ее к мысли о необходимости перемен.

Если не желает она повторений того, что случилось с мужем.

Перемен пока только в управлении своей державой. С женской чуткостью, уловив ненадежную взрывоопасность прежнего сбора дани, которая не имела меры и зависела целиком от княжеского хотения, Ольга заменила сей порядок другим, с четким указанием меры, предельных объемов и периодичностью: может быть, и тяжелее был сей сбор, зато понятнее, что зависит он теперь не от сиюминутной силы князя и жадности его дружины, а от принудительно-добровольного участия в трудах и тяготах державы.

Женское стремление к порядку и ясной законченности обернулось мудрым государственным актом правительницы.

Она неторопливо строила свою державу и внимательно оглядывалась окрест. Особенно на далекий для Руси юг. На Византию. Там у власти по-прежнему был ее недруг-поклонник император Константин, и по-прежнему державу его сотрясало от внешних и внутренних потрясений. Как внешне крепкого и здорового человека, переболевшего гнилой лихорадкой, но так до конца дней своих от нее не исцелившегося. Ольга смотрела и ждала. Ждала десять с лишним лет. И дождалась: на этот раз в Константинополь ее пригласил сам император.

По приезде были оговорены и упорядочены церемонии с большим послаблением – Византия очень нуждалась в воинах-росичах.

При первой же встрече вспыхнула, казалось, давно потухшая под бременем лет, забот и удовольствий старая симпатия – и Константин невольно воскликнул:

– Должна ты царствовать в столице нашей!

– Чтобы стать царицей, нужно быть христианкой, а я язычница, – смиренно-лукаво прозвучало в ответ. И острый взгляд в переносье.

Константин прекрасно знал, что это не так, но принял шар: таковы законы большой политики. Им подчиняются все: от нищего до императора. И чем человек выше, тем больше.

– Тогда почему бы тебе не креститься?

– Если хочешь крестить меня, то крести меня сам, иначе не буду.

Вновь произошел обряд крещения – это было официальное крещение, в отличие от того домашнего, почти тайного. Там была важна суть обретения подлинной опоры. Здесь – форма. Так что теперь это было проделано как бы впервые, проделано на уровне государственного деяния. Крестным отцом Ольги-Елены выступил сам император Константин.

После обряда Константин, человек образованный и искушенный, знающий, что никто и ничто земное не может остановить владыку в его воле (бывало, что женились вторично и при живых женах, отправляя бывших в монастырь), – вновь вернулся к своему предложению. Кто знает, что могло бы быть, куда бы могла повернуть колесница истории не только российской, но и мировой, однако все завершилось лишь искрометным диалогом.

– Хочу взять тебя в жены, Елена!

– Как же ты хочешь взять меня в жены, если ты сам меня крестил и сам нарек своей дочерью? – помолчав, хитроумно ответила Ольга, и Константин даже не нашелся, что ей возразить.

Он лишь хмыкнул и удивленно воскликнул, пораженный ее ответом.

– Перехитрила ты меня, Ольга!

Перехитрила. И не только в этом, ибо понятие «дочери» из обряда крещения перенеслось в титулатуру. «Детей» же у Византийского императора было не так уж и много – лишь самые могущественные владыки из окружающей империю ойкумены, где империя являла собой средоточие мира. Ольга отныне вставала в этот ряд великих.

И еще раз доказала она свою силу, отправив почти тотчас же из прибывшего с ней греческого духовенства посланника к ставшему вскоре императором Священной Римской империи германской нации Оттону I с просьбой прислать на Русь священнослужителей. Оттон скоро откликнулся на призыв «игемона и архонтиссы руссов», как назвал ее в тайных своих записках Багрянородный, и прислал известного проповедника епископа Адальберта с пресвитерами.

Правда, пробыли те в Киеве недолго и едва сумели потом унести с Руси ноги. Все свалили на православных христиан, якобы возмутившихся прибытием христиан западного толка, и на язычников, не любящих ни тех, ни других.

Крещение княгини Ольги в Константинополе. Художник И.А. Акимов

Княгиня слушала сии разговоры и загадочно улыбалась, оставшись одна. На людях же – лишь ледяная маска высшей власти.

Она правила теперь незримо, хорошо постигнув пружины этой тайной власти: вовремя рождались выгодные ей слухи, которым она помогала рождаться. Главное, дабы никто не говорил, что изгнание католиков – ее рук дело. Главное было показать надменной Византии, что не она единственная несет свет небесный, есть и другие державы, к этой мысли требовалось приучить Царьград, а его правителя заставить уважать других великих правительниц.

Всерьез же приваживать западных христиан она и не думала – чересчур далеки те страны, ненадежны связи. Византия – иное дело. Византия – это целый мир.

Но все равно, несмотря на всю мощь сил, стоящих за греческими миссионерами и пресвитерами Адельберта, она сама сделает то, на что они безуспешно покусились, – она, и только она окрестит Русь. И начнет с собственного сына своего Святослава, уже входящего в возраст, в мужественную силу. От этого первого крещения зависит много: сын-князь. Скоро она уступит ему, достигающему совершеннолетия, сохраненный престол и отойдет от суеты обыденных дел, сосредоточившись на главном – духовном. Но дабы предаться сему с чистым сердцем, надлежит сейчас убедить сына.

– Святославе, я познала истинного Бога и радуюсь. Познай его – и ты возрадуешься, – улучив благоприятный миг, ласково заговорила княгиня с сыном.

– Как же я приму его один – дружина смеяться начнет! – искренне возразил Святослав.

– Если ты крестишься, то и все сделают то же!..

– Ты забываешь, матушка, что дружина наша – не из рабов состоит, а из свободных людей, живущих так, как им подсказывает совесть и вера. Я не смогу их заставить – превыше всего они чтут свою честь. Ты молись как хочешь, но и нам не мешай жить по нашим законам!

– Нам?..

– Да. Я не отступлю от веры предков. В этой вере жили и умерли мои пращуры, завещав ее мне. В этой вере погиб мой отец – она моя!

– Господь накажет тебя за сии слова! – гневно воскликнула Ольга.

– Я не боюсь гнева чужих богов, я верю и почитаю своих. Если же мне суждено погибнуть – что ж: я – воин, и смерть в бою почетна для меня.

– Сын, сын!..

Но княжич уже покинул покои правительницы. По переходам, по ступеням – вон, вон! И – на коня!

Ольга затаила веру в глубине сердца, все чаще уединяясь с отцом Григорием, понявшим, где его дом отныне и в чем отныне состоит его долг. В 864 году она отказалась от княжеского стола в пользу достигшего совершеннолетия сына. Но он часто покидал родимый кров, уходя в необозримо далекие походы за славой. И по-прежнему в его долгие отсутствия Ольга управляла Русью.

Именно она возглавила оборону Киева в восемьсот шестьдесят восьмом году, когда на него напали печенеги.

Она умерла на следующий, 869 год, передав сыну державу, созданную во многом благодаря ее заслугам и смелости идти вразрез с общепризнанными обычаями, привычками, нравами. Княгиня завещала похоронить себя по христианскому обряду, что и было сделано отцом Григорием, поставившим первый крест на могильном российском холме. Одинокая могила на языческой Руси. До крещения всей Руси оставалось 19 лет…

Кто знает, как бы воспитала она сына и кем бы стал Святослав, останься он при матери, но битва с древлянами, определившая судьбу его матери – полновластной правительницы государства, – решила также и жизнь, и будущее молодого князя. Он начал свое правление – пока пусть еще и номинальное – с открытого, прямого, отважного дела полевой брани. И поводом для сечи служило для юного властителя святое дело – месть за убитого отца. Святая причина, помноженная на святое-светлое дело открытой, прямой битвы, которая почиталась превыше всего и определила соответствие имени нового русского князя всему его жизненному пути.

Так же, как начал он свой жизненный путь с прямой брани, так и прожил он всю свою жизнь князя-воина в соответствии с направлением полета боевой стрелы, так же и погиб, не пожелав отказаться от всего того, чему всю жизнь верил и чему следовал, но ища отваги и мужества. И самой высшей для вождя чести – разделить судьбу своего войска, не покинув его в тяжкую минуту смертного испытания.

Первые впечатления младенчества, впечатления, переживаемые в детстве, глубоко врезаются в память: яркое впечатление – кровавой победной сечи – перевернуло маленького Святослава. Оно, разумеется, могло бы со временем стереться, поблекнуть, если бы его воспитатели ставили себе подобную цель, но оно лишь обросло плотью и кровью деталей и подробностей в бесчисленных пересказах его пестунов, ибо они воспитывали из мальчика прежде всего воина, предводителя.

Этими пестунами Святослава стала его дружина. К моменту смерти отца над ним уже были с большим торжеством совершены постриги (ритуальное стрижение первых волос, обряд, шедший с седой старины и заключавшийся в пострижении головы кругом под гребенку, с оставлением будущего запорожского оседельца, и первом сажании на коня), но будь Игорь жив, мальчик бы еще долго оставался под опекой матери. Но тут на единственного князя, хотя и малого годами, предъявила свои права вся земля и дружина.

Новгородцы потребовали Святослава к себе, объясняя, что-де не привыкли жить без князя. Ольга уважила свой богатейший удел.

А дружина в новой обстановке окончательно взяла в свои руки воспитание-формирование нового своего вождя.

Он вышел из рук своих воинов таким человеком, что остался в веках как мало кому доступный образец доблести, воинского умения и непоколебимой чести. Он вырос дружинником.

В этой среде у всех был лишь единый интерес – война, и она стала смыслом жизни и заботой молодого князя. Здесь ценилось лишь одно – беззаветная храбрость и отвага, и его горячая кровь еще более вскипела под воздействием подобного воспитания. Его воспитали, создали на началах дружинной чести, и единственным мерилом его деяний стало слово его воинов, а высшим идеалом – слава воина, верного своим боевым побратимам и их общему слову.

Это видно даже и в том, что, когда Ольга, приняв христианство, начала уговаривать и сына последовать ее примеру, он отказался, сославшись на то, что дружина, не принимавшая новую веру, будет смеяться над ним. И тем самым показал, что воинское братство дороже ему родной матери. Ольга, сама недавно жившая по подобным законам и не забывшая, что дело мужчины – главнейшее дело, уступила и смирилась.

Прошедшие годы изменили княгиню – даже для нее, природной правительницы, не пройдя даром. И прежде всего не прошли бесследно первые дни и месяцы ее власти. Вспоминая их с каждый годом все больше и больше, она все чаще ловила себя на мысли, что многое сделано было не так, как должно, что есть иные способы у властителя, а не только железо и кровь. Эти думы приведут ее к чтению книг, к разговорам с книжниками. Она окончательно придет к мысли, что если старая вера Руси ищет все ответы, задаваемые себе человеком, вне его, в природе, то христианство – в самом человеке. И еще она постигла, что эта новая вера может быть подспорьем ей и ее потомкам в делах власти, дабы никогда не повторилось свершившееся с князем Игорем. И, вновь решившись, в 957 году она поедет в Константинополь, где ее окрестит сам патриарх. Она надеялась, что Русь, ведомая ею не один год, и в этом пойдет за ней, но она пошла за ее сыном-воином. Лишь внук исполнит ее заветную волю – и через столетия Русь будут называть Святою…

Но если дружина создавала себе нового вождя-воителя, то и Святослав в свою очередь создавал себе новую, невиданную доселе в Русской земле дружину. При его отце и ранее войско всегда собиралось от всех союзных и покоренных племен, т. е., по сути, представляло собой механическое соединение племенных дружин-ополчений. Юный же князь собрал около себя единую киевскую, русскую, дружину, где собранные с юности витязи забывали свою племенную особицу и становились едиными русскими дружинниками и друзьями князя. Они росли в воинских забавах и утехах бок о бок со Святославом, и когда вырос он, рядом с ним выросла и рать, вскоре удивившая бóльшую часть обитаемого мира.

Повзрослев вместе, они привыкли к единому общему быту, и Святослав во всю свою жизнь никогда не отличал себя ничем от войска – равно со всеми деля тяготы и походы, голод, холод и отсутствие удобств. Как и все, он не будет возить в походы повозок с едой, питьем и постелью. Выросшие, подобно юным спартанцам, на пределе возможного, они с презрением будут отвергать все удобства, умея довольствоваться скудно-малым. А если есть необходимость – отказываться и от этого малого. Так же, как и викинги, Святослав и его войско могли по нескольку дней не пить и не есть, что ни в коей мере не отражалось на их всесокрушающей боеспособности.

Как писал о князе в дальнейшем летописец: «и легко ходя, аки пардус (т. е. барс), войны многи творяше». Он, воистину, ходил легко – не брались даже котлы для варки мяса; лишь оружие.

Питалось же войско, не исключая и князя, лишь тонко нарезанными ломтями мяса, запеченными на угольях. Не нужны были и шатры – Святослав и дружина спали на подседельном войлоке, подложив голову на седло. Но за этой внешней простотой и, как может показаться, беспечностью, уповающей лишь на воинское счастье, стоял холодно-блестящий расчет, при котором выверялось все: направление похода, его протяженность, факторы, могущие его затянуть, количество провианта – необходимое и достаточное, возможности его пополнения в ходе продвижения. Словом, стояла тщательно спланированная акция, имевшая мощный фундамент в глубокой, многоцелевой разведке.

Князь Святослав Игоревич. Художник Ф.Г. Солнцев

И после того, как все было выверено, подсчитано, взвешено, когда всему была определена мера и цена, только тогда раздавалось знаменитое святославово предупреждение врагам: «Хочу на вас идти!»

Пусть неприятель знает о походе – войну не скроешь.

Приготовления же свои закончены, и врагу не успеть в краткий срок проделать у себя то же самое. Нет, пусть он знает заранее, что грядет беда, пусть заранее боится войны – как рока, от которого нет спасения и который ужасом предстоящего парализует сегодняшнюю энергию, когда еще можно успеть что-то сделать для завтрашнего спасения.

Так учили Святослава умудренные жизнью и битвами дружинники, видевшие смертный блеск железа на всех четырех далеких горизонтах. Если ты силен, говорили юному князю, не бойся сказать об этом соседу – пусть он дрожит. И тем сильнее, чем больше донесется до него слухов о твоих предшествующих победах, добытых после твоего слова: «Иду на вы!» Пусть он заранее знает, что нет ему спасения, и лишь покорность спасет его. Покорных примечай, но не возвеличивай особо – иначе это будет дурным примером для собственной земли. Сопротивляющихся – убей, но – без мук; пусть их доблесть будет награждена высшим отличием воина – мгновенной смертью в бою. Если слаб сам – скрой это, а не можешь скрыть – преувеличь эту слабость, дабы враги польстились на твою беззащитность. Раз обжегшись на молоке, в дальнейшем они будут дуть на воду.

Святослав усвоил все. И все взял – кроме последнего. Он слишком рано начал приобщаться к суровой правде воинских и державных хитростей, и детская душа отвергла ложь. Даже если она во спасение. Но зато он принял всем сердцем, что главная сила – в слове, предшествующем деянию, в деянии, провозвестником которому служит слово, в нерасторжимости-нерасчлененности слова и дела. Сказал – сделай, как обещал. Пусть все видят: твои слова – не легкий пух на ветру, но могильный камень на ярме твоих противников.

Вооруженный знанием этой простой и великой мудрости, он пройдет, подобно ножу, взрезающему свежее потеющее масло, далеко на восток, юг и запад, множа и множа свои бесчисленные победы.

В начале бесконечной череды своих походов он пошел на Волгу. Здесь пятьдесят лет назад (уже шел 964 год) погибла почти вся в битвах с хазарами, буртасами и болгарами рать его отца, возвращавшаяся из Каспийского похода. По дедовским законам-обычаям Русь не могла оставить без отмщения своих обидчиков и должна была помнить о сем долго, до третьего колена.

Ныне шли именно дети и внуки погибших огнем и мечом напомнить о прошлой смертной – воистину! – обиде. Святослав шел как преемник великого князя Игоря, смыть позор, лежавший на его предшественнике, как сын, он шел мстить врагам своего отца. Этот первый его поход был единственным, когда в дела войны вмешались понятия чести и долга. В дальнейшем война выступит в чистом ее виде – как квинтэссенция славы и пользы.

Но и здесь уже видны эти мотивы – русские купцы, заинтересованные в свободе пути, соединяющего юго-восток и северо-запад великой равнины (по сути, все течение реки Волги), терпели здесь постоянные притеснения и обиды, рассказы о которых лишь подогревали князя.

Поход сначала проходил по земле северян, покорных Киеву, а затем все еще самостоятельных вятичей. Святослав не тронул строптивцев, не желая иметь у себя в тылу того, кто в случае общей неудачи похода вполне может поставить здесь последнюю в нем точку.

Он проплыл далее – на настоящего врага. Первой под его мечом пала Волжская Булгария, ее армия была разгромлена и рассеяна, столица Булгар и другие города захвачены, их население разогнано. Так же поступил Святослав и с буртасами – города были взяты на копье и сожжены, жители – рассеяны. А затем пришла очередь Хазарского каганата – еще недавно одной из крупнейших и богатейших держав, простиравшей свои отряды-щупальца и ныне: на западе – до славян-вятичей, на востоке – до бескрайних равнин Сибири, на юге вплотную подступая к мусульманскому миру; старинного друга – врага Византийской империи, которая в одном из немногих – в каганате – видела равного себе.

Русское войско появилось на границах хазарских владений с непривычной стороны – с севера, обычно же подходя по Азовскому морю и Дону. Каганат всегда считал себя прикрытым с севера от любых неожиданностей союзниками – ныне их не стало. В этом видно начало свободного замаха славянского меча, через малое время полукругом свершившего все – от Волги до Дуная, от северо-востока – через юг – на запад. Хазары, гордые столетиями предшествующей воинской славы, решились, несмотря на печальную участь булгар и буртасов, на открытую битву до конца. Решающая сеча произошла недалеко от хазарской столицы – Итиля, там где горло Волги, скоро впадающее в Каспий. Навстречу Святославу вышло величественное войско, ведомое самим каганом, показывающимся на глаза своим подданным лишь в особо исключительных случаях. Тут был как раз именно такой случай; и Святослав, и каган понимали, что в этом бою решится участь Хазарии: быть ей или пасть, ибо другого войска у хазар не было, за спиной же лежала беззащитная столица.

Да, неприятель противопоставил Святославу все, что мог собрать. В первых рядах войска были «черные хазары», легкие конники, не носившие в бою кольчуг, вооруженные лишь луками и копьями-дротиками. Начиная бой, они засыпали противника железной пылью стрел и дротиков, расстраивая порядки наступающих. Сзади них располагались «белые хазары» – тяжеловооруженные всадники в железных нагрудниках, кольчугах, шлемах; хазарская знать и их дружины, всецело посвятившие себя войне, хорошо владеющие оружием, с которым почти никогда не расставались, – длинными копьями, мечами, саблями, палицами, боевыми топорами. Они должны были ударить в момент первого успеха «черных хазар» и вырезать дрогнувшее войско.

Здесь же была и гвардия хазарского царя – наемники-мусульмане, мастера боя, с ног до головы закованные в сталь, и даже на «белых хазар» – зная себе цену – поглядывавших несколько презрительно. А в городе скопилось пешее ополчение, впервые за множество десятилетий осознавшее, что власти сегодня нужны не их деньги, но их жизнь, и понимавшие, что в случае поражения не будет ни власти, ни жизни.

Русские двинулись вперед монолитной стеной щитов, прикрывавших воина от шлема до стальных поножей. Стрелы и дротики отскакивали от этой стены, устремившей вперед стальной клин. Погасив наступательный порыв ринувшихся вперед «белых хазар» в свою очередь частой стрельбой из луков, дружина Святослава ударила как один человек, мастерски – безостановочно работая длинными прямыми мечами и боевыми топорами…

И великая держава, веками заставлявшая трепетать своих соседей и проходившая иногда насквозь земли славянских племен в своих походах за живым товаром, почти сразу съежилась-сжалась, потеряв свою воинскую силу. А, видимо, чуть ранее – и воинскую доблесть: ибо хазары наряду с гвардией не устояли под ударами новой русской дружины и все быстрее и быстрее начали показывать россичам спину, открыв тем самым им дорогу на столицу, которую спешно покидали жители, включая и несостоявшихся ополченцев, радующихся сейчас лишь единому, – что не успели они выйти на рать против славян. Все – и остатки чудом уцелевшего войска, и еще недавно гордые своим положением столичные жители – бежали-уплывали на пустынные острова Каспия, понимая, что в степи не скроешься – несколько облав непостижимого врага – и ты либо мертвец, либо раб.

Но победителям было пока не до них – их решили предоставить собственной судьбе: не было ни времени, ни желания, ни лишних сил, чтобы их распылять, добивая уже разбитое. У Хазарии были и другие города, и поэтому, взяв во дворце кагана, знати и купцов большую добычу и предав город огню, дружина, ведомая Святославом, пошла на юг, к древней столице каганата Семендеру. Ныне в здешних крепостях сидел свой царь, имевший собственное войско. Святослав лишил его и того и другого – войско разбил и рассеял, город захватил, царя со сподвижниками его принудив к бегству в горы.

Волга смирилась. И Святослав прыгнул. Воистину как барс. Он вместе с войском исчез в бескрайней степи, разбросав пальцы-дозоры во все стороны, задачей которых было пресечь любую возможность известий о его движении, как ходил он всегда. И объявился уже у Черного моря, у подошвы Кавказских гор, смирив тут железной рукой ясов и касогов. Впереди было край вчерашней державы хазар – море, а между ним и Святославом – их крепость Семикара, которую взяли штурмом с ходу. А вскоре показались и города, запирающие Азовское море, – Тмутаракань и Корчев. Русичи ударили – и города лишились хазарских наместников, не слишком любимых местными горожанами и оттого вместе с воинами Святослава очищавших от хазар крепостные стены. Так и тут будет заложено будущее русское Тмутараканское княжество.

Дальше, в Крыму, лежали богатые и беззащитные сейчас владения Византии, и их жители замерли в смертном ожидании, с ужасом представляя, что сделают с ними невесть откуда появившиеся у самых их границ варвары. Но Святослав не ударил – он хотел не добычи, но победы, победы над каганатом, все еще, хоть и меньше, висевшего камнем на шее. Он повернул на север, оставив в тылу нетронутыми земли империи, черед которой еще не пришел. Пройдя по Дону, русские обрушились на Саркел – шестибашенную мощную крепость, в цитадели которой, за высокими стенами, устремившимися в небо, гордо возвышались еще два башенных шпиля, выше остальных. Крепость была выстроена на мысу и с трех сторон омывалась Доном, вдоль четвертой же хитроумные византийские зодчие прорыли два глубоких рва, призванных охладить наступательные порывы возможного неприятеля. Но строители крепости, как и ее защитники, не числили среди него русские дружины – и, оказалось, напрасно.

Саркел был взят штурмом, сожжен, а после почти в буквальном смысле стерт с лица земли. Оставив в захваченных землях малые дружины (а оставленным дружинникам в Тмутаракани и особый наказ: тревожить Византию), Святослав вернулся в Киев.

Все земли, через которые он прошел за три года боев и походов, покорились ему. И лишь славяне-вятичи спокойно отнеслись к тому, что отныне со всех сторон держава грозного киевлянина окружала их земли. И даже не то что спокойно, а достойно, ибо не захотели подчиниться победителю каганата. Князю пришлось идти на них особым походом, только лишь после которого вятичи признали главенство Киева.

Дань была огромна, Киев громко приветствовал победителей, но Святослав и его люди уже начинали нетерпеливо поводить глазами в поисках очередного настоящего мужского дела – воину не пристало жить прошлым, но лишь думами о будущих подвигах. И, естественно, к ожидающим судьбу судьба и приходит – ибо зачем ей понапрасну стучаться в испуганно запертые ворота, когда можно споро войти в специально отворенную дверь?

Святослав думал, что ему делать, а в это время на подобную же тему размышлял и иной государь – византийский император Никифор Фока, втянувшийся в войну с дунайскими болгарами. Помня заветы предшествующих императоров, что варваров лучше всего смирять руками других варваров, он решил, что на роль болгаробойцы вполне может подойти Святослав. Император приказал направить к русскому князю своего посланца – сына правителя Корсуни Калокира и выдать ему на подарки князю и дружине двадцать пять пудов золота.

Калокир раздал в Киеве золото, но он не особо бы преуспел, если бы не имел за душой тайной мысли императора, поманившего русов в Болгарию, дабы отвлечь их внимание от Причерноморья. И император, и Святослав помнили, что население Болгарии наполовину состояло из славян, так что страна сия вполне могла стать частью государства русов. Воистину, это была цель, ради которой можно было преодолеть невозможное.

Святослав и его дружина решили, что преодоление подобного им по плечу, и князь во главе десятитысячного войска пустился на ладьях в долгий путь.

Как всегда, несмотря на внешнюю импульсивность решений, поход был тщательно продуман и тонко осуществлен. Когда в самом конце лета 967 года Святослав уже приблизился к Дунаю и готовился произвести высадку, лишь тогда болгары узнали о своей судьбе.

Их царь, еще продолжающий требовать, по обычаю, дань с Византии, поспешно собрал тридцать тысяч и бросил их против русских.

Но здесь он напал не на противника, уповающего лишь на численный перевес и привыкший побеждать напором массы. Каждый дружинник Святослава был мастер одиночного боя, а все вместе они отлично умели биться в строю. И теперь они еще раз доказали это.

Предводительствуемое Святославом русское войско выстроилось в некий многорядный монолит и железной волной ринулось на болгар.

Те были разбиты. И так сильно, что не помышляли о дальнейшем сопротивлении: все уцелевшие бежали и заперлись в сильной крепости Доростоле. Царь Петр от огорчений получил удар и умер.

Следующий год отдал в руки Святослава одни из знатнейших городов Болгарского царства – Переяславец, Доростол и восемьдесят других городов-крепостей. Фактически все городки по Дунаю были в руках киевлян. Князь сел на место болгарских царей и стал управлять новой своей державой. Калокир был с ним рядом.

И лишь теперь Никифор Фока понял, какую заботу он себе нажил: вместо начинавшей понемногу стареть Болгарской державы он получил в соседи великого воина, обдумывающего не менее великие планы, в которых Византии отводилась важная, но отнюдь не беспечальная роль.

Император заключил с болгарами мир против общего врага и подкупил печенегов, часть которых привел ныне в Болгарию Святослав, напасть на Киев, успокоив их тем, что войска Святослава далеко. Кочевники обложили город, но стоило малой дружине киевлян подойти к городу и представиться передовым отрядом войска князя, как хан печенегов дрогнул и снял осаду города. Киевляне, воспользовавшись этим, сумели послать к князю гонца, который без соблюдения дипломатического политеса передал своему повелителю и князю голос земли, что он, князь чужую землю ищет и блюдет ее, а от своей отрекся. Что Киев вместе с его матерью и детьми чуть не взяли печенеги. Если он не защитит, то они возьмут все. Неужели ему не жаль ни отчизны, ни состарившейся матери, ни детей его?

Речь произвела необходимый эффект, а семя пало на добрую почву – князь, верный обычаю защиты родных пределов и людей, породивших его, равно и тех, кому он даровал жизнь, действовал со всегдашней решительностью: в невообразимо малый для подобных дел срок он оказался в Киеве. Печенеги, недавно смиренные именем Святослава, теперь были смирены его делом: пройдя облавами по землям степняков, русичи захватили их богатство – лошадей. На Русь опять снизошло спокойствие, и вновь тесно стало на ней Святославу, часто говорившему теперь матери, что не любо жить ему в Киеве, тянет его на Дунай, в Переяславец – в город, середину его земли. На что княгиня отвечала только, что больна она – и куда же теперь уйдет от нее сын? Что держава – не камешек, из кармана не выкинешь. Что, похоронив ее, пусть делает как хочет, но делает подумав. Если останется – то не воспрянет ли Византия, а если уйдет – на кого оставит Русь?

Вскоре старая княгиня, прозванная в последние годы Вещей, тихо скончалась. Святослав решил, что поедет, но, помня наказы матери, решил домашние дела по уму. Если раньше племенами-землями управляли свои природные князья, не всегда смотревшие в рот Киеву, то ныне он, победитель хазаров, печенегов, болгар, смиритель Византии, более свободен в державных делах – и он сажает своего старшего сына Ярополка в Киеве, Олега – у древлян, а Владимира – в Новгороде. Богатейшие и сильнейшие земли получили молодых князей – наместников великого князя. Это станет практикой и еще больше объединит государство в единое целое.

Посадив так основательно своих подросших сыновей на власть, князь всем дал понять, что покидает Киев скорее всего навсегда, собираясь отныне княжить в Болгарии, сделав ее центром своего нового обширного государства.

Но болгары – по крайней мере часть из них – думали по этому поводу нечто совсем противоположное: новый царь Борис заключил с Византией мир – мир, естественно, против Святослава, у которого среди болгар было ныне много союзников – князя-воина им, казалось, будет терпеть проще, чем своего царя, чересчур дружащего с греками и от них наученного всему, в том числе и как угнетать подданных. Когда же русские могучей силой высадятся на Дунае в августе 969 года, то их сторонников среди болгар разом станет больше. Святослав легко пройдет к столице Бориса Преславе, нигде не встречая сопротивления, и также легко возьмет ее, отданную царем, признавшим себя вассалом киевского князя. Понимая, что Византия не оставит его в покое: слишком близко он был у ее порога, князь решил не ждать первого удара, и как только перевалы Родопских гор освободились от снега, он ударил сам.

Шел 970 год. Старый император Царьграда к тому времени уже был свергнут и заколот его преемником – Иоанном Цимисхием, не менее опытным полководцем, чем его предшественник на троне, но более талантливым. Его – стратега, воина и атлета – армия любила, и он не собирался разочаровывать ее неудачами. Понимал, что войны не избежать, но, копя силы, решил пока воспользоваться и оружием слабого, но и умного – дипломатией. Святослав отклонил условия греков, что Иоанн принял спокойно, ибо понял, что русского князя сможет убедить в имперской правоте лишь блеск стали, но не золота. Цимисхий тщательно готовит войско к предстоящим битвам, создает особые отряды «бессмертных» – специально отобранных храбрейших воинов, одетых в более крепкую броню. Среднее между почетными телохранителями и гвардией – как были у персидских царей тоже специальные отряды. И тоже «бессмертные».

Византийцам не везло – несмотря на то, что они заняли сильными заставами все известные горные перевалы, русские вместе с приведенными Святославом в качестве союзников венгерскими и печенежскими конными отрядами ворвались во Фракию. Варда Склир, возглавлявший императорское войско, проиграл начало кампании не менее опытному Святославу. Или князю Руси больше везло, или он был больше тем, что называют емким понятием «полководец», вкладывая в это слово труднопередаваемое ощущение единения войска и его «водителя», направителя, ощущающего свою армию как единое целое и могущего угадать настроение этого целого, умеющего принимать в доли секунды единственно верное решение, от которого зависит победа и – общая жизнь.

А может быть, сказались многовековые догмы империи, решившей упорядочить и воинское искусство наряду с искусством управления, культурой, наукой. Упорядочение выродилось в схемы, предписывающие командиру в соответствующих условиях поступать только так и так. Отступивший от правил должен быть наказан – даже если он победил. Проигравший всегда сможет оправдать свою неудачу, сославшись на неукоснительное выполнение предписанного.

Лишь великие полководцы империи смели идти на явное нарушение правил, поэтому из них чаще всего и выбирались императоры, из них, не желающих сковывать себя никакими правилами и законами.

Таким человеком был Цимисхий, ныне император, но не Склир, всего лишь опытный воинский командир.

Святослав здесь применит урок, донесенный ему дружинниками Игоря, его воспитателями: в 941 году, когда русичи пойдут на Царьград – об этом станет известно слишком рано – и к их приходу успеют подготовиться. Сын запомнит недочет воинской стратегии отца и будет делать из него свои выводы во всех походах, начиная с булгарского: враг должен знать о твоих намерениях только тогда, когда это выгодно тебе, – тогда пусть он боится, чувствуя, что ничего более не успевает. И ныне он сумеет пройти тайными тропами, такими, о которых греки либо не подозревали (помогли местные проводники, понявшие, что с князем лучше не шутить), либо считали их непроходимыми. Войско Святослава прошло – и ныне вышло на воинский простор равнин Фракии.

Его дружина походя решила и еще одну проблему, предложенную им Склиром, – испытанное оружие греков, засады тяжелой конницы, должные изматывать-истощать неприятеля. Святослав бросил против них своих кочевников – и из охотников греческая кавалерия превратилась в дичь, почти покорно ожидающую, пока их не раздавит тяжелая кавалерия русичей. Тактика мелких уколов не сработала, и теперь греческий полководец был обречен на желаемое Святославом большое сражение – или и далее принужден будет терять быстро тающее войско. Это было непривычно для греков – воевать не своей волей, но по планам неприятеля. Однако приходилось смириться.

Войско славян продвигалось вперед, к крепости Аркадиополь, у стен которого стоял Склир с отборными отрядами. Узнав о приближении противника, греки поспешно закрылись за крепкими воротами, надеясь, что Святослав, начав штурм с ходу, увязнет и будет разгромлен под ее стенами. Но так не произошло, русичи остановились на открытой равнине, по которой проходила дорога к Аркадиополю, и прикрытой с двух сторон плотными зарослями.

Через несколько дней взаимного привыкания к грядущей сече Склир сделал ожидаемое от него русским князем – ночью два конных отряда тихо въехали в заросли: засада для славян была готова. С утра из ворот вышли основные силы греков и пошли в атаку на врага. Тот выдержал удар, специально рассчитанный на это, и сам перешел в наступление, бросив вперед тяжелую русскую и болгарскую конницу. Сзади их подпирала пехота, а фланги прикрывала легкая конница степняков. Тяжелая кавалерия Склира увязла в боевых порядках пеших дружин Святослава и вновь привычно гибла под ударами печенегов и венгров. Здесь могло бы произойти полное уничтожение греческого войска, главного ныне щита Константинополя, но быстро опомнившийся греческий полководец сумеет спасти часть войска. Малую часть, с робкой надеждой укрывшуюся за крепостными воротами. Для князя славян открывалась почти прямая дорога к столице империи – через Македонию.

В Македонии Святослав одержал еще одну победу, разбив войско провинции. И тут на его войско пали греки – уже не воины, а дипломаты. Не имея сил для отпора, они обещали многое. Князь русичей поверит их слову – как привык не разменивать попусту своего. Но почему он допустил их в свой лагерь и что надеялся услышать – о том никто не знал. Известно только, что он взял большой выкуп за завоеванное и незавоеванное, услышал торжественное обещание Византии не вмешиваться в дела болгарские – и ушел обратно в свою новую дунайскую столицу.

Но для империи слово-обещание было лишь пустым звуком, произнесенным и растворившимся в воздухе, – она тут же начала готовиться к новой войне с внезапно появившимся на ее границах опасным соседом. И 12 апреля 971 года войско, на этот раз предводительствуемое самим Цимисхием, что свидетельствовало, какое значение придается кампании, быстро преодолев Родопы, появилось под стенами Преслава. Здесь был ныне лишь малый русский гарнизон под началом воеводы Сфенкела и небольшое количество болгарского войска.

Сфенкел, понимая, что ему не отсидеться за крепостными стенами – у греков в обозе было большое количество камнеметных машин – решил попытать счастье в открытом бою, веря в непобедимость русской дружины. Бой, упорный и долгий, решили «бессмертные», ударив по левому неприятельскому флангу. Они сломили его – и Сфенкелу пришлось отойти обратно в крепость. Он знал, что отныне судьба его войска решена, но решил биться до конца. Два дня штурма с применением камнеметов и греческого огня позволили грекам пробиться в город. Когда войска императора с боем дошли до царского дворца, оттуда вышли все еще могущие держаться на ногах воины русичей и часть болгар. Не прося пощады, они приняли бой на поражение и все полегли как один.

23 апреля греческое войско подойдет к Доростолу, где находился с основными силами Святослав. Он, как и Сфенкел, верил, что главная защита воинов – не крепостные стены, но их храбрость. Его воины вышли в поле перед городом и встали в боевые порядки, перегородив дорогу к крепости новой стеной из своих щитов, копей и мечей. Эту стену двенадцать раз пыталась пробить тяжелая конница греков, и столько же раз она откатывалась назад. Святослав выстоял с пехотой против множества конных атак, не потеряв строя, и к вечеру увел своих воинов в город.

Началась осада. Через два дня после ее начала ворота Доростола вновь открылись – и на греческую кавалерию упала русская конная дружина. Хоть и меньшая числом, она провела с неприятелем равный бой, после чего спокойно удалилась. На завтра вновь все пешее русское войско вышло в поле против сильнейшего противника и целый день билось с ним. К ночи победителя еще не было, лишь временное затишье – и Святослав даже не увел свои войска на ночь в крепость. А лишь утром – его не преследовали.

На другой день подошли осадные машины, однако сразу ими воспользоваться не удалось – славяне за ночь прорыли глубокий ров перед городом, а следующей ночью разбили и сожгли часть кораблей Цимисхия с продовольствием и оружием.

Греки упорно продолжали осаду, Святослав столь же упорно сидел в Доростоле. Прошел месяц, пошел другой. Цимисхий, забросив государственные дела, был опять только полководцем, однако другие о них не забывали – поднял мятеж брат недавно убитого императора. Новому императору все неуютнее становилось на берегах Дуная. К тому же, по своему говоря ему о том же, 19 июля дружина русичей, напав на лагерь греков в сонный полдень, когда солдата тянет подремать после сытного обеда, сожгла все осадные орудия, а завтра с большими силами выйдя из города, вновь билась с императорской конницей.

Тризна дружинников Святослава после боя под Доростолом в 971 году. Художник Г.И. Семирадский

Наступило 22 июля. Открылись ворота Доростола, и из них стройными рядами – хоть среди них было много раненых и больных – стали выходить воины киевского князя. Как будто не было двух месяцев осады – вновь стена красных щитов четко выделяется на фоне крепостных стен и – закрытых ворот. Ибо последние русичи, пройдя между башен, возвышавшихся с двух сторон от входа в город, закрыли тяжелые створки. Обратного пути, ясно говорили эти закрытые ворота, для русов нет. Победить – или умереть.

Святослав, ведя воинов на последний бой, напомнил им, что сила русская была до сего времени непобедима. И что ныне и им надлежит либо победить, либо пасть со славой. Стыдно жить трусу, мертвым же стыда нет.

Он не стал ждать, когда сильнейший враг ударит по нему, а сам устремился вперед. Бой длился долго, переместясь от стен Доростола почти к самому греческому лагерю – лишь прибытие императора, поведшего «бессмертных» в бой, выправило положение, которое до этого не могла спасти даже конница, врубающаяся в шеренги славян с флангов. Но на этот раз удача отступила от Святослава – слишком долго был он ее любимцем. Поднявшийся из-за спин византийцев сильный ветер обрушил на его воинов стену косого дождя. И князь смирился – русичи разом повернулись и, закинув назад щиты, пошли обратно к покинутому казалось уже навсегда Доростолу.

Вскоре, убедившись в равной силе, противники начнут переговоры о мире. Русские обязались уйти из Болгарии, а империя отпускала их с оружием и боевой добычей, причем греки согласились и ссудить врага хлебом на обратную дорогу.

Последовала под занавес личная встреча владык. Сверкающий драгоценностями император выехал на берег реки, к которому причалила ладья, и в ней простым гребцом сидел князь, отличавшийся от своих воинов лишь чистой рубахой и серьгой с двумя жемчужинами и рубином. К этому времени относится и описание князя, составленное одним из византийцев: «Святослав был среднего роста, ни слишком высок, ни слишком мал, с густыми бровями, с голубыми глазами, с плоским носом и с густыми длинными, висящими на верхней губе волосами. Голова у него была совсем голая, но только на одной ее стороне висел локон волос, означающий знатность рода; шея толстая, плечи широкие и весь стан довольно стройный. Он казался мрачным и диким».

Военный совет князя Святослава. Художник Б.А. Чориков

Император и князь поговорили немного и расстались навсегда – Цимисхий уже знал, что его служба предупредила печенегов: идет ваш враг, дружина у него маленькая, а добыча большая.

Весть соответствовала действительности. Много было раненых, больных, ослабевших. И потому Святослав отверг совет Свенельда идти на конях, а не на ладьях, хотя, также как и его полководец, понимал всю заманчивость нападения на его караван.

Хорошие воины – князь и его воевода – не ошиблись и на этот раз. Печенеги устроили засаду. Святослав, рубившийся в первых рядах в центре построения, где были собраны самые истощенные русичи, погиб, и из его черепа печенеги сделали пиршественную чашу. Он умер как жил – не прячась за чужие спины и смело глядя опасности в лицо. Умер таким, какими были и шедшие ему вслед русские князья, его потомки, – род за родом. Слишком смелые, чтобы пред кем-либо преклонить голову, слишком гордые, чтобы нечто казалось им недостижимым. Правители-воины, всегда бившиеся впереди своей дружины, своего войска со всеми теми, кто становился их врагом.