«Жизнь у нас ещё впереди…» – написал брат возлюбленной в роковой день начала самой страшной войны. Ему оставалось жить, воевать и любить чуть больше года… Не увиделся больше ни с родными, ни с первой своей любовью. Эта женщина – Ирина, ставшая художницей, заходила к нам в полуподвал на Кадашевской набережной, но не могла видеть меня без слез. Так часто бывает, что первый и последний сыновья внешне очень походят друг на друга. А он ведь даже не узнал о моем существовании. Как странно: я боготворю своего старшего брата, все время говорю о нем, – а он ушел из жизни. Может, только поэтому я и появился на свет у немолодых уже родителей.

И вот мы сидим в ее светлой однокомнатной квартире. Ирина Владимировна перебирает реликвии. Их совсем немного.

– Вот этот портсигар из соломки Коля подарил мне перед самым уходом в армию. Не знал, что оставить на память, протянул: «Храни в нем мои письма». Потом, когда ваша мама пришла к нам в квартиру, увидела его у меня на тумбочке: «А я думаю: куда это моя папиросница девалась?» Я предложила вернуть портсигар, но она решительно возразила: «Нет, раз Коля подарил – пусть останется у тебя…»

Видите картонку с картинкой рыбака и золотой рыбки. Эту коробку духов мне подарил Коля на последний день рождения перед уходом. Флакон тоже сохранился, – засеменила к тумбочке, достала круглый флакон, – домашние в него йод налили. Ну и я до сих пор в нем йод держу.

А вот этот вензель из твердой проволоки «Ира» с завитушками он сам сделал. Вот его рисунки в альбоме: цветы, мельник из оперы, партию которого он любил петь. Видите, какая твердая рука.

Ну и главная святыня – завиток, который я у него отстригла перед уходом. Волосы не выцвели – он и был таким настоящим блондином, глаза – не передать: ясно-зеленые… Отдаю вам. Не протестуйте! – умру, всё ведь выкинут. Кому это, кроме нас, нужно? Письма разберу, что-то вам отдам, не глубоко личные, а с рассуждениями о жизни, об искусстве. Остальные попрошу положить в гроб. Пусть сгорят вместе со мной!..

И в этот момент сухонькая седая женщина, смущенно улыбавшаяся при рассказах о самом нежном и памятном в ее юности, вдруг сверкнула выцветшими глазами и решительно сжала кулачок, обнаружив характер, который помогает русской женщине выдюжить страшные испытания, но ни от чего не отрекаться. Она перебирает письма Коли и рассуждает вслух:

«Почему мы ссорились, ревновали, выясняли отношения на пустом месте? Столько нервов и времени потеряли. Ведь на ровном месте, как коленка, ровном… Вот он пишет 17 декабря 1940 года, что его как отличника не отправили в глушь, а оставили после школы стрелков-радистов в Старой Руссе, в лучшем авиаполку, который всегда открывает парад на Красной площади. Пишет: «Одной мыслью одержим, что увижу тебя, обниму крепко. Ведь всего полгода до майского парада осталось – недолго, если учесть, что мы год не виделись». А вот добавление, – улыбается, как на ребячество, Ирина Владимировна: «Если, конечно, мне замена не найдется»…

– Это еще со школы началось. Целая пачка записок хранится. Одна на узкой полоске бумаги: «Дай мне надеяться, что ты меня когда-нибудь полюбишь». А я уже сидела рядом и ничего не слышала на уроке. Нас даже рассадили – не до уроков было…

Он придумывал для меня монограмму, этакие вензеля из начальных букв моего имени: ИВС – Ирина Владимировна Старичкова. На доске эту монограмму писал, на парте, на всех листах учебных. А ведь инициалы-то совпадали с самыми знаменитыми: Иосиф Виссарионович Сталин. В школе забеспокоились, даже маму вызвали: что, мол, за инициалы Бобров кругом оставляет? Она усмехалась: «А вы что, инициалы его одноклассницы не знаете?»

Брала уроки музыки только для того, чтобы аккомпанировать Николаю. Он пел, обладал басом. Да таким, что бас Марк Рейзен обещал его после школы взять в свой класс. Одноклассник, которого отец от армии и фронта «откосил», как выразилась по-современному Ирина Владимировна, через 60 лет стихи даже трогательные написал, как Бобров поет романс Глинки «Сомнение», а Старичкова ему аккомпанирует. Ирина Владимировна достала пачку нот: «Вот видите: «Сомнение», ария из оперы «Князь Игорь», ария Мельника – это его коронный номер. Он ее пел в Старой Руссе, попал на окружной смотр в Новгород, потом должен был в Ленинград ехать, но война началась. Вот альбом «Украинских песен». Пел на украинском языке «Взял бы я бандуру». Разве он мог знать, что натворят оранжевые бандуристы? А вот его любимая песня из «Острова сокровищ». Как фильм вышел – сразу ноты издали с музыкой Никиты Богословского… Ну а когда это случилось, мне уже и музыка стала не нужна. Пошла учиться на живописно-графическое отделение Московского педагогического института. Потом стала преподавать в МАДИ, вышла замуж, но детей не было. Она жила тем самым первым чувством, снова рассказывает, как о вчерашнем:

– Переполнены друг другом были, хотели взаимопроникновения, а это и ведет к вспышкам ревности, смене настроения. Сегодня у большинства отношения ровнее и проще потому, что всем наплевать друг на друга даже в интимных отношениях… Ходили в кинотеатр – «3-го Интернационала» назывался, на Бакунинской улице. Там у нас любимые места были – в углу на последнем ряду. Как свет погаснет – он меня обнимет полой пиджака и – никакого фильма не видим. У меня ведь рост был 156 сантиметров во взрослые годы, а у него уже тогда – 184. Накроет полой – я и пропала. (Она засмущалась по-девичьи.) А еще у нас скамеечка была заветная в Лефортовском парке. Мы там на лодке катались, а потом шли в этот укромный угол, где нам никто не мешал обниматься.

Ирина Владимировна долго перебирала тщательно подписанные письма и записки (когда, откуда, в связи с чем) и скромные реликвии. Как немного их, но как сумели они наполнить жизнь этой несгибаемой женщины из поколения победителей. Когда я прочитал незнакомые прежде письма (то, что она позволила прочесть), то понял, что это и за нее, за свою чистую любовь посылал в самое пекло боевую машину сталинский сокол. И любовь оказалась сильнее смерти. Потом, как я уже писал, все эти 88 писем оказались у меня…

Вспоминаю ещё, как Ирина Владимировна расправила первый «документ», который называется «Договор». В нем всего несколько пунктов: «Не курить; не болтать, чего не надо; не мучить щенков; не прогуливать занятий в школе; не впадать в меланхолию; не клеветать на себя» и – витиеватые юношеские подписи с датой 15 мая 1938 года. Почему мы ссорились, ревновали, выясняли отношения на ровном месте? Столько нервов и времени потеряли. Ведь на ровном месте, как коленка, ровном…»

Разве эта сугубо личная, непоказная бумага не говорит о лучших представителях святого поколения больше, чем бесконечные ленты про СМЕРШ, предателей, снайперов-женщин и тупых особистов, которые не сходят с телеэкранов? Да, конечно, старался, служил не страх и за совесть, а ещё за чаемый отпуск, потому и пишет 17 декабря 1940 года, что его как отличника не отправили в глушь, а оставили после школы стрелков-радистов в Старой Руссе, в лучшем авиаполку, который всегда открывает парад на Красной площади. Высокая любовь, которая помогала и службу воинскую нести.

Помню, бывший губернатор Красноярского края, а потом депутат Госдумы Зубков в передаче Леонида Млечина про СПИД и презервативы настойчиво говорил, вращая глазами: «Давайте признаемся: в Советском Союзе секса не было!» Можно было, конечно, шутливо спросить: а как же столько детей рождалось? Не по иудейскому же ортодоксальному методу: сношение только для зачатия – через прорезь в простыне, без соприкосновения телами. Была и в годы его юности страстная любовь – и духовная, и плотская, но вся штука в том, что напоказ ничего не делалось. Или Зубков считает, что если в самые сокровенные минуты кто-то смотрит порнуху, наблюдает это живьем или сам пытается разнузданно развратничать, то интимные отношения приобретают какую-то невиданную прежде сексуальность? Наивные представления – со времен Древнего Китая и Камасутры до наших дней не техника и откровенность определяют полноту и сладость сокровенных отношений. Или сегодняшние политиканы-рыночники таких тонких материй не понимают?

Николай учился в одном классе с известной актрисой, ныне покойной. Есть книга Владимира Гордеева «Пока память жива. Людмила Шапошникова». Главу в книге о народной артистке СССР написал ее одноклассник по 342-й школе Юрий Борисов. Там есть и такие строки: «Закон жизни таков, что взаимные привязанности зарождаются рано и уж непременно в старших классах школы. 10-Б не был исключением. У нас образовалось несколько нежных пар, не скрывавших своих взаимных симпатий. Это был рослый Коля Бобров и маленькая, изящная, как статуэтка, Ирочка Старичкова, «гигант от математики» Марк Башук и музыкальная Верочка Киселева. В этих двух дуэтах Мила-Милочка-Милуша была своего рода «ангелом-хранителем», другом и советником. Она глубоко переживала гибель на начальном этапе войны Николая и Марка, входивших в состав боевых самолетов».

Ирина Владимировна рассказала, что Марк Башук – тоже стрелок-радист – погиб вскоре после гибели Коли. Их тяжелый бомбардировщик так же сбили фашисты, но они выпрыгнули с парашютами. Стали добираться к своим. Перед линией фронта было минное поле, и командир экипажа послал на разведку Марка. Тот подорвался на мине, но проложил безопасный путь товарищам, оставшимся в живых. Ещё один из святого поколения…

Ирина Владимировна дружила с бывшей преподавательницей истории Верой Киселевой до конца дней. Добавила, как о самом наболевшем, но без зависти: «Верка счастливая была. Марк в Монино служил, и она к нему ездила. А мы с Колей сколько времени до его гибели не виделись… Последний раз – 15 октября 1941 года. В Москве уже паника начиналась – немцы были совсем близко. Их перебрасывали под Ленинград. Он позвонил, я примчалась на Сортировочную. Составов и народу – пропасть. Потом Колю отпустили, он поехал на Кадашевскую набережную, но ваших никого не застал. Вернулся к нам с родителями, на Большую Почтовую и заночевал у нас. Вот открытка с дороги, датированная 16 октябрем 1941 года…»

После того как я внимательно перечитал письмо Коли о том, как он из Пушкина ездил в Ленинград, как ходил на репетиции в Старой Руссе, как ездил на смотр художественной самодеятельности в Новгород, я позвонил Ирине Владимировне (она долго к телефону не подходит, говорит, что плохо передвигается), и спросил: «А Вы не пытались к нему приехать – не так далеко ведь?» Она ответила как-то по-детски и даже с обидой: «Но я ведь не знала, когда его в увольнение отпустят». И я понял, что, во-первых, это тоже примета времени – любимый служит Родине далеко от дома, не зовёт – нечего соваться, а, во-вторых, тоже говорит о целомудренности отношений, не шедших дальше поцелуев: это было поведение влюблённой девчонки, а не проснувшейся женщины, которую страсть толкает на любые поступки. Даже не материнский инстинкт – думаю, что мама примчалась бы куда-никуда, если бы сама была на воле…

После заключения мама не могла вернуться в Москву и перебралась в посёлок Земетчино Пензенской области. Туда же перевезли мою старшую сестру Лиду 1924 года рождения (покойную уже) и среднего брата Толю 1934 года рождения, (а я – 1944 года) – Толичку, как называл его в письмах Николай – через и, всё спрашивал, как он, чем занимается – «обнимите от меня особенно!» Именно восьмилетний Толя и ехал с мамой на подводе, когда им встретилась почтальонша. «Тебе письмо, Ивановна!» – крикнула она и подала конверт с незнакомым почерком. Мама открыла его, прочитала бумажку и – потеряла сознание… Это была похоронка. Потом она писала командиру полка Колокольцеву, однополчанам, но в Земетчину приходили только официальные ответы.

Но мать погибшего Героя быстро реабилитировали и разрешили вернуться в Москву, хотя отец работал в те годы в Подмосковье. Толя пошёл в 1-й класс в пензенской глухомани, потом они переехали в подмосковную Планерную, где отец работал в госпитале: «Это был рай!» – живо вспоминает брат. Лида там тоже стала работать. Потом отца перевели в Салтыковку, в Кучино, где был тоже госпиталь. Именно там я и родился, у меня в паспорте указана Московская область. Но, когда присуждала администрация области Пришвинскую премию, мне первую премию не дали, потому что «нужна подмосковная прописка». Смешно! – через Подмосковье миллионы въезжает в мегаполис. Среди них полно литераторов, которые не знают да просто и не любят Московию, а я, составитель двухтомника «Московия» на 1500 страниц, который работал в телекомпании «Московия» и на радио «Подмосковье», автор книг «По рекам Московии», «Серебряный век Подмосковья» и других произведений о срединной русской земле – не подхожу по прописке. Кстати, по иронии судьбы, сам герой премии его имени – выдающийся писатель Михаил Пришвин тоже был прописан не в Подмосковье, хоть и жил в Дунине, а в Москве, в сером замоскворецком Доме писателей. Наша семья, начиная с Колиного детства, всегда проводила всё лето в Подмосковье, снимая и на скудные средства дачи, что тогда стоило копейки. Ну и отец работал бухгалтером в госпиталях – домах отдыха. Из Салтыковки его перевели в Удельную, там сестра Лида, работавшая официанткой, познакомилась с раненым офицером – украинцем Филиппом Павловичем, который представился Федей. Так мы его в семье и звали. Сестра ответила на его настойчивые ухаживания, связала с ним судьбу и попутешествовала вволю по России, потом больше по подмосковным гарнизонам – Малино, Кубинка, Электросталь. Кстати, аэродром Новый Городок под Кубинкой находился недалеко от знаменитого санатория имени Герцена, от его родового Васильевского, где батя помогал восстанавливать Дом отдыха, а Толя оканчивал 4-й класс, бегал на лыжах через Москву-реку. Там он и увидел на стройке первых пленных немцев. Именно по Москве-реке проходила совсем недавно линия фронта в битве за Москву. Историческое и литературное место.

Остановился в книге на подмосковных страницах потому, что хотел подчеркнуть, как отец всем сыновьям прививал любовь к природе, к рыбалке. Например, он привёз меня на Селигер, когда мне было семь лет, перед школой. И мне не забыть разрушенной фашистами усадьбы в Новых Ельцах, где потом была демократическая турбаза, а сегодня – дорогущий и пустующий четырёхзвёздочный отель, первого своего леща, выуженного на Березовском плёсе, глухого малинника на мысе Тёлка, где я споткнулся о пробитую пулей фашистскую каску… Я и сына своего, зачатого на Селигере, привёз на берега любимого озера в пять лет. Позднее он признавался, что в армии, когда доставали одиночество и дедовщина, юный связист (та же наша специальность!) вспоминал наши рыбалки на Селигере, походы по валдайским озерам и волокам и на душе – светлело. Теперь мы с сыном возим на Валдай и на Селигер младших внуков, сплавляемся с ними по Дону и Хопру…. И везде получается – по местам боёв, павших Героев.

Любовь к родной природе тоже пробуждает заглавное чувство мужчины, как и знание истории своей страны, её красот и славы. Тут брату тоже повезло даже в начале службы – Пушкин (Царское Село), Ленинград, Старая Русса. Это – подлинная, коренная Россия, которая питала и без того незыблемое для него чувство патриотизма. А что сегодня с этим чувством? Трудный вопрос в капиталистической России, которая в силу роковых обстоятельств вспомнила и о своей миссии в Русском мире, и об истории, о своих творцах и Героях. Трудные времена предстоят, но и надежда на прозрение затеплилась.

Первым Героем России среди участников спецоперации на Украине стал Нурмагомед Гаджимагомедов, который был принят в Почетные члены Союза писателей России – посмертно. Выступая в Махачкале, председатель Союза писателей России, полковник Николай Иванов сравнил его жизнь и подвиг с адыгом, писателем, младшим политруком Хусеном Андрухаевым, который в 1942 году на земле Донбасса попал в окружение и на призыв фашистов сдаться крикнул: «Русские не сдаются!» И подорвал себя вместе с врагами гранатой. И стал Героем Советского Союза.

«Наш славный воин, сын Дагестана Гаджимагомедов точно так же был окружен на земле Донбасса уже новоявленными фашистами и точно так же ему сказали – сдавайся, и точно так же, как Андрухаев, он крикнул, что русские не сдаются, и подорвал себя гранатой. И стал Героем России. Разница между двумя этими подвигами ровно 80 лет. Разница между этими офицерами только в том, что Хусен уже был членом Союза писателей СССР, а Нурмагомед только-только начал писать стихи и очень любил цитировать Расула Гамзатова. Мы на пленуме Союза писателей России впервые в истории нашего Союза, не то чтоб в нарушение Устава, а по велению сердца – решили принять в Почетные члены Союза писателей России Гаджимагомедова Нурмагомеда Энгельсовича посмертно. Да, он не успел издать книг, он не успел стать общезначимым поэтом, но он стал великим гражданином – он стал Героем. Мы выписали этот билет, и номер в нем идёт сразу за номерами наших писателей-фронтовиков. Мы помним эти имена, мы помним, что Дагестан – это родина героев, Дагестан – это родина поэтов, Дагестан – это Россия!»

Телекамера выхватила прослезившихся генера-лейтенанта К.Б. Пуликовского, у которого погиб сын на Кавказе, и красавицы – министра культуры Дагестана Заремы Бутаевой. Школьники отпустили в небо белые шары, все зачарованно подняли головы и вдруг увидели в прояснившемся небе клин журавлей. Ведь рано ещё! А они летели над парком Ленинского комсомола и толпой собравшихся, роняя клики и напоминая о павших Героях. «Русские не сдаются!» — вот что внушает страх врагам России!

Но, оказывается, страх одолевает не только прямых врагов, но и пятую колонну в самой России, и тех незримых стервятников, кто ведёт умелую когнитивную войну в информационном пространстве. А вдруг наши павшие Герои укрепят ряды и подадут пример? Надо бы и их замолчать, а ещё лучше – опорочить, развенчать, как развенчивали первую и безусловную Героиню Советского Союза Зою Космодемьянскую. Помню, как автор книги «Манипуляция сознанием» профессор Сергей Кара-Мурза рассказывал про своё выступление в Бразилии перед журналистами, политологами, пропагандистами. «Вопросы есть?» – спросил докладчик в завершение. И первый же вопрос сразил его точностью: «Как вы в своих СМИ умудрились развенчать неоспоримый подвиг святой девушки – Зои Космодемьянской?» Да, столько грязи было вылито – особенно «Московским комсомольцем» – и в годы развенчания всего и вся, и даже к 75-летию подвига, когда вовсю заговорили о патриотизме после «Крым наш» – например, карикатурист Бильжо и другие подлецы умудрились во многих СМИ снова опорочить светлое имя. А ведь бразильские католики-идеологи точно спросили: в их представлении Зоя – святая. История ее подвига сложилась практически по житийному канону великомучеников: истязания, бичевания, стойкое молчание на допросе, крестный путь, обращение с проповедью к народу, увещевание врагов, праведная кончина. Наконец – свидетельства мужества с фотодокументами от самих мучителей-фашистов. Но и тут, в бесспорном случае – умудрились… Напомню, что про Зою (тогда Таню, как она назвалась) сразу написали в «Правде», а Маргарита Алигер сложила поэму.

В 1942 году в Москве, от которой только-только отодвинули врага, состоялась премьера документального фильма «Разгром немецких войск под Москвой» о первой победе Красной армии. Несмотря на мороз, у касс кинотеатров выстроились огромные очереди. Только в первый день ленту посмотрели 84 тысячи москвичей. Фильм показали потом по всему миру. Для демонстрации в США он был переозвучен и перемонтирован, а название заменили на Moscow Strikes Back («Москоу страйкс бэк» – «Москва наносит ответный удар»). Фильм получил от Национального совета кинокритиков США премию за лучший документальный фильм в 1942 году, а в 1943-м – первого в истории советского кино «Оскара» в номинации «Лучший документальный фильм». Создатели картины – Леонид Варламов и Илья Копалин – отдали статуэтку на нужды фронта. Где сегодня такие оперативные фильмы о Героях и «звёздные» жертвователи?

А ведь сюжеты прямо сами просятся в телевизионные и художественные ленты. В начале декабря 2022 года в районе Клещеевки был сбит самолёт ЧВК «Вагнер» Су-24М. На борту находились командир Александр Антонов и штурман Владимир Никишин. Для нанесения удара по колонне бронетехники нашим лётчикам нужно было залететь на несколько километров за линию боевого соприкосновения, подставиться над скоплением врагов. Изначально понимая все связанные с этим риски, экипаж всё-таки принял решение на продолжение выполнения боевого полёта и уничтожение вновь выявленной цели. Но при развороте на боевой курс по самолёту был нанесён удар из ПЗРК. Из горящего Су-24М в радиоэфире прозвучала фраза «Встречайте, суки, «Папу»…» и через несколько секунд самолёт врезался в скопление бронетехники ВСУ. В результате героических действий экипажа бронетанковый прорыв у противника был сорван и наши позиции передовых штурмовых групп были сохранены. За этот подвиг Александр Антонов и Владимир Никишин были удостоены звания Героя России (посмертно). Ас-ветеран Антонов – гвардии подполковник ВВС. В 1995 году окончил Барнаульское высшее военное авиационное училище летчиков. Служил в авиационных частях Читы, Джиды (Бурятия), Челябинска. Прошёл все должности от старшего лётчика до заместителя командира смешанного авиаполка по летной подготовке. В составе авиационной группы ВКС России принимал участие в военных операциях в Сирии. Ветеран боевых действий и заслуженный военный летчик РФ. Весной 2022 года он завершил службу в Вооруженных силах РФ, но пошел добровольцем защищать Донбасс на фронтах СВО.

Понимаете: ушёл на заслуженный отдых, но вернулся в строй, получил позывной «Папа» и прямо повторил подвиг Николая Гастелло, который в июне 1941 года направил свой горящий самолёт на механизированную колонну противника на дороге Молодечно – Радошковичи, и описанный в этой книге подвиг экипажа Алёшина – Гончарука – Боброва, которые направили горящий бомбардировщик на передовые позиции финнов.

Неизвестные белые страницы подвига предков и современников проявляются, становятся красочными и зовут к новым свершениям. Дописывал книгу октябрьскими ясными днями в предгорьях Дагестана, на берегу Талгинки, где просторно лежит малолюдный курорт «Талги»:

* * *

Москва – Петербург – Лемболово – Хельсинки – Волхов – Плавск – Талги