Неожиданно в году 70-летия Победы я получил святой и рвущий сердце подарок. На 94-м году жизни школьная и единственная любовь моего старшего брата – Ирина Владимировна Старичкова решила отдать мне 88 личных, чистых (интимных, рука не поднимается вывести!) писем юного курсанта, стрелка-радиста, лётчика – Героя Советского Союза Николая Боброва. Тоже ведь символическое совпадение в самой цифре – 88: мы, радисты, знаем, что на языке эфира это сочетание в конце радиограммы значит: целую! Когда к 65-летию Победы я беседовал с ней, готовя очерк «Любимая брата» для «Советской России», Ирина Владимировна передала мне прядь Колиных русых волос, мамину папиросницу, которую он подарил ей перед отправкой в армию, и только процитировала несколько строк. Но не так давно передала школе имени Николая Боброва пачку писем со словами: «Хотела завещать, чтоб письма в гроб со мной положили (от меня только квартира родственникам нужна), но решила Вам отдать. Может, пригодятся…»
Пригодились, Ирина Владимировна! Сразу же ко Дню скорби и памяти 22 июня, к годовщине начала войны, разбившей десятки миллионов молодых судеб, я опубликовал в «Советской России» несколько отрывков из писем, которые не надо долго объяснять. Повторяю их в этом очерке с добавлениями… Напомню: пишущему и адресату – по 20 лет! В конце 40-го брат окончил школу стрелков-радистов на окраине Старой Руссы, до здания которой (теперь там бирюзовый ДК) я недавно ходил хмурой весной мимо памятника Фёдору Достоевскому. Коля был определён в экипаж и узнал, что служить придётся ещё четыре года (командование понимало, что никакой демобилизации в ближайшее время не будет). Итак, несколько отрывков, полных юношеского ожидания и взрослой готовности принять удары судьбы.
Письмо 73
«Русса Старая
8.01.41
Любимая! Каков новогодний подарок? 4 года! Я знал об этом ещё 28 декабря, но не хотел превращать встречу 41-го года в тризну по нашим несчастным судьбам. Что делать, дорогая, надо признать своё бессилие. И я признал. Чтение приказа (28 дек.), само существо его не вызвало во мне бурных реакций, а лишь наполнило апатией… В таком тумане, на красноармейской соломе и был встречен Новый год. Что он сулит? Единственным утешением нужно считать предполагаемый ежегодный месячный отпуск. Словом, из 12 месяцев один буду проводить в Москве. Облегчение весьма существенное. А дни бегут, и не за горами первая встреча после длительной разлуки. Какой она будет?.. Только, славная моя, шевелюры отрастить не имею права (по уставу не положено)».
Письмо 74, в новом конверте с надписью рукой Ирины Владимировны: «Конверт истлел». Но чувства, заключённые в строках – нетленны…
«2.02.41
Любимая! Поздравляю с 20 годовщиной. Странно, но для меня это пустой звук – 20. Мне ты представляешься такой, какой была год и два назад, какой я полюбил тебя и люблю тебя далеко за 3 года… Дарить что-либо я не могу, но постараюсь приложить все усилия, лишь бы попасть в Москву на Первомайский парад. Представь себе, что 15–18 апреля я смогу быть рядом с тобой. Тогда только не сердись… Боюсь мечтать об этом – а вдруг снова судьба посмеётся над нами?
Изредка таскаюсь в ДКА. Сейчас учу арию Руслана, но вряд ли она получится: высок конец. Вообще мой репертуар не блещет разнообразием: Галицкий «Сомнение», ария Мельника, «Эй, ухнем», новгородская русск. нар. песня. Собираюсь учить Бородина «Для берегов отчизны дальней», арию Кончака почти окончил, впереди ещё «Клевета» и серенада Мефистофеля. Дело только за нотами, достану и разучу. Это занятие до некоторой степени облегчает существование, пою для себя, хотя и (изредка) перед публикой».
У Николая был очень хороший голос, его заметили ещё на смотре студенческой самодеятельности и даже предложили готовиться к стажировке в Большом театре, поступать учиться вокалу. Вообще, если отстраниться от накатывающихся чувств и раздумий, поражает в этих письмах, порой набросанных второпях между занятиями и вылетами, абсолютная грамотность – до запятой, а ведь брат поступил учиться на химика, а не филолога. Вот какое давали образование в школе!
«19.02.41
Дорогая Иринка! Ещё каких-нибудь 2 месяца, и то, о чём так долго приходилось мечтать, осуществится. Заранее схожу с ума. Какой будет наша встреча? Сколько времени удастся провести с тобой? Твёрдо знаю лишь, как проведём… Боюсь много об этом писать. Вдруг! Да нет, чепуха. Всё осуществится. Будем ждать. А чтобы не было тебе особенно скучно, посылаю виды непревзойдённого Старо-Русского курорта. Знай, что такое Старая Русса и какими богатствами она обладает. Скажу только – несмотря на скромность снимков, трудно поверить, что изображена здешняя «морилка»: больно уж пышно!»
Когда я впервые писал о Старой Руссе, о её старом и пышном курорте, то ещё не знал, как тесно связаны они с судьбой брата. Почему-то к родителям письма оттуда не сохранились, или цензура уже не давала указывать место написания.…
Письмо 79
«Русса 4.03.41
Любимая! Время идёт, май ближе, душа оттаивает вместе со снегом. До сих пор не могу поверить, что скоро увижу тебя, Москву! Настроение повышается: сама подумай, в этом году более месяца проведу в Москве, а сколько впереди счастливых часов, дней, посвящённых мною тебе и нам – нашей любви… Ириночка, дорогая, ты почувствуешь, что значит настоящая любовь, безграничная и всесильная…. Словом, на днях пришло разъяснение, говорящее о ежегодном отпуске для стрелков-радистов. До сих пор счастье, счастье наше старались утопить в туманах, покрыть их мраком неопределённости».
Письмо 80-е Ирина Владимировна мне не передала, однако по письмам родителям, брату и сестре я знаю, что в Параде 1 мая их экипаж успешно принял участие, но не было ни тренировочного Тушинского аэродрома, ни краткого отпуска москвичей по домам – в небе пахло грозой. После парадного пролета над Красной площадью и разворота над любимым Замоскворечьем их направили на дозаправку и дальше – на свой базовый аэродром. Наверное, вихрь переживаний и вошёл в то 80-е письмо, а может, были другие причины, по которым оно не оказалось в пачке писем. Кстати, всякий раз, попадая на берега озера Сенеж в блоковских местах Подмосковья, вспоминаю, что он писал о нём после того майского парада 1941 года. Увидел сверкающий Себеж, вспомнил здешние рыбалки с отцом, сглотнул слезы и скупо написал об этом в одном из писем, хранящихся у меня… Недавно снова смотрел на майское взлохмаченное ветром озеро, отражавшее многие взоры, в том числе и восхищенные взгляды давно погибшего брата и ушедшего отца, и думал о том, что, может быть, только ощущение вечности природы и бренности каждого из нас помогает сохранить и рукотворную, вещественную память. Трескаются стены и мемориальные доски, ветшает бумага писем, написанных часто карандашом, но все так же синеет Себеж и Лемболовское озеро, на берегу которого стоит памятник брату. Он видел его последним – июльское, синее – в смертельном пике, перед огненным тараном.
Но вот письмо 81, ветхое, неровно написанное в роковой день карандашом, которое передаёт состояние брата, обычно рассудительного даже в письмах любимой (упорно призывал её, например, не губить талант художницы, не выбирать прагматично благополучную специальность!), но тут молодой коммунист впервые вдруг вспомнил Господа. Цитировать-то страшно, как представишь, что могут написать в комментариях некоторые наши читатели…
«22.06–41, пока ещё недалеко от Старой Руссы. Лагерь.
Любимая! Сама понимаешь, как трудно мне писать тебе сейчас – что могу я сказать утешительного, чем могу порадовать? Как видишь, нам не особенно везёт! Остаётся только надеяться, надеяться и ещё раз надеяться – на что-то… Последний месяц чувствовала ли твоё сердце, что в конце мая я проезжал через Москву, был в полной уверенности, что проведу с тобой часа 3–4. Однако поезд из Астрахани опоздал на целых пять часов, прибыл в 1 час ночи, а последний на Ленинград отходил в 2. Как сумасшедшие мчались с вокзала на вокзал. На «Б», мимо тебя, по Бауманской улице, мимо III Интернационала. Стоит ли говорить о моём состоянии?!
После командировки всё время собирался в отпуск – тянули изо дня на день: «Через недельку». – «Скоро». – «На днях». Был уверен, что увижу наконец тебя, проведу целый месяц в Москве, рядом с тобой, родными, знакомыми… Ещё 5—10 дней, и я был бы дома. И вот результат! Сейчас с минуты на минуту ожидаем очередного (нового) боевого вылета. Что-то будет? Ну да ладно. Чепуха! Как-нибудь потягаемся, авось будем жить – Господь милостив. Положимся на него, судьбе уже далее доверять преступно и глупо! Обними уже своего вояку, пожелай ему счастья!.. Особенно не волнуйся, верь в меня, в нашу любовь, которая по-прежнему сильна и молода. Жизнь у нас ещё впереди. Нам грех не прожить её по-настоящему. Целую много и крепко, как никогда. Твой горячо любящий Николай».
Потом был переезд-перелёт из обреченной Старой Руссы сначала в Тихвин, а потом на окраину осаждённого Ленинграда, в аэропорт Сосновка (теперь парк с захоронениями и памятником – в черте мегаполиса), боевые вылеты и подвиги. Но краткие письма Ирине, насильно разлученным родителям даже самой трудной боевой поры дышат тем же теплом, спокойствием и любовью. В них появляется образ России, защищаемой Родины, которую он всегда пишет с большой буквы.