Об этом старались мало вспоминать и писать, чтобы не бередить старые раны и не портить дружеские отношения с Финляндией. Но молчать – не значит забыть. Что ни говори, как ни объясняй, а Карельский перешеек – до сих пор боль огромного числа финнов.
Карельским перешейком называют территорию, похожую в пространстве на треугольник, расположенный между Финским заливом и Ладожским озером и сужающийся к Неве. О существовании перешейка знают не только все петербуржцы, но и сотни тысяч жителей разных республик бывшего СССР, побывавшие в этих живописных местах, отдыхавшие когда-то в здешних санаториях и домах отдыха. Однако попробуйте найти это название на отечественных географических картах – и вы потерпите неудачу. Причины такой странности лежат вне пределов географии: здесь мы вступаем в сферу политики. Ведь название территории, напоминающее о народе, которого не осталось, может вызвать ненужные вопросы. А на Карельском перешейке дело обстоит именно так: если здесь и сыщется сейчас десяток-другой карел, то они окажутся приезжими, как и все остальные.
В первом тысячелетии нашей эры Карельский перешеек был «плавильным котлом», где формировались этносы. Некоторые исследователи рассматривают перешеек как один из центров формирования северной ветви русских, в которой значителен вклад прибалтийско-финских племен. Почти все второе тысячелетие нашей эры перешеек был в центре геополитических интересов соседствующих государств: Новгорода и Швеции, Московской Руси и Швеции, Российской империи и Швеции, СССР и Финляндии. Переломным моментом в судьбе перешейка стало основание Петербурга в 1703 году: отдаленная шведская провинция превратилась вдруг в подстоличный регион огромной империи. Основной функцией территории стало обслуживание нужд столицы, обеспечение ее лесом, минеральными стройматериалами, продовольствием. В 1811 году большая часть перешейка (кроме южных районов, прилегающих к Петербургу) была включена в состав Выборгской губернии автономного Великого княжества Финляндского. Эта самая Выборгская губерния, ближайшая к столице, стала для России чем-то вроде «домашней заграницы», где относительно свободно чувствовали себя те, кто по тем или иным причинам вступал в конфликт с царским правительством, искал перемены судьбы. Пуск железной дороги Петербург – Выборг – Риихимяки (1870) и массовое строительство дач вдоль нее привели к «открытию» перешейка (и Финляндии в целом) в высших и средних слоях петербургского общества. На формирование дачно-курортных образов, имевших явный романтический оттенок, сильно повлияли природные особенности ландшафтов: хвойные леса, озера, бурные порожистые реки, протяженное морское побережье. В неразрывной связи с ландшафтами воспринималась неспешность, своего рода утонченная простота склада жизни жителей перешейка, обращенных душой и бытом к природе. К концу XIX века жизненный уровень финского крестьянства заметно вырос благодаря развитию высокотоварного животноводства, ориентированного в значительной степени на петербургский рынок. Русскоязычные путеводители по Финляндии конца XIX – начала XX века отмечают чистоту, аккуратность и зажиточность финских деревень: их обитателей уже никому не пришло бы в голову назвать «убогими чухонцами», как в пушкинские времена.
В конце XIX века в среде российской (и особенно петербургской) творческой интеллигенции возникла тяга к «финляндским мотивам», в особенности усилившаяся с зарождением течения национального ренессанса в искусстве Финляндии. Широко известны «финляндские» стихи А. Блока, В. Брюсова, И. Анненского, В. Соловьева, картины В. Серова, К. Коровина, Н. Рериха, навеянные образами скал Балтийского щита, берегов Финского залива, Ладоги, озера Сайма, Вуоксы и водопада Иматра. Как писал Бальмонт: «Даже к финским скалам бурым обращаюсь с каламбуром».
После провозглашения независимости Финляндии в декабре 1917 года бывшая граница Выборгской губернии, проходившая по реке Сестре в 30 км от центра Петрограда, стала государственной границей и одной из частей «железного занавеса». Одновременно с возведением по обе стороны мощных оборонительных сооружений и укрепленных районов почти полностью прекратилось плодотворное взаимодействие финской и русской (главным образом петербургской) культур. Из немногих представителей русской интеллигенции, оставшихся на территории Финляндии после 1917 года, наиболее известен И.Е. Репин, умерший в 1930 году на своей даче «Пенаты» в курортном поселке Куоккала. Из южной части Карельского перешейка, принадлежавшей Советскому Союзу, с начала 30-х годов начали выселять ингерманландских финнов, составлявших большинство населения. В результате практически полностью обезлюдела 22-километровая полоса вдоль границы с Финляндией. Взамен здесь сооружались мощные долговременные огневые точки Карельского укрепленного района, военные городки, подъездные железные и автомобильные дороги. Власти Финляндии начали военное строительство на перешейке уже в 20-х годах, но наиболее активные работы развернулись в 1938–1939 годах, после дипломатических попыток СССР получить дополнительные территории для обеспечения безопасности Ленинграда.
Всего за два года почти треть территории перешейка между Выборгом, рекой Сестрой и основным устьем Вуоксы была превращена в мощный укрепленный район с тремя оборонительными полосами. Главную полосу впоследствии назовут линией Маннергейма, по имени главнокомандующего финской армией. Однако укрепление финляндской части Карельского перешейка не сопровождалось выселением гражданского населения. Наоборот, за двадцать с небольшим предвоенных лет сельское хозяйство достигло здесь небывалого расцвета, несмотря на утрату петербургского рынка. В сельскохозяйственные угодья были превращены все мало-мальски пригодные земли. С этой целью вырубили леса, осушили тысячи гектаров болот и даже спустили десятки небольших озер. Была изуродована ирригацией долина Вуоксы. К 1938 году общая сельскохозяйственная освоенность территории достигла 18 % (по другим данным – 25 %), то есть максимально приблизилась к предельно возможной для местных ландшафтов. На фотоснимках довоенного Карельского перешейка бросается в глаза преобладание типично сельских пейзажей. Знакомые нынешним петербуржцам леса на этих фотографиях, как правило, занимают скромное место – как дальний план либо обрамление массивов тщательно обработанных полей. К концу 30-х годов леса на перешейке (включая его советскую часть) занимали менее половины территории. До зимней войны на финской части перешейка было всего два города – Выборг и Кякисалми (ныне Приозерск), а доля горожан в населении не превышала 27 %. К деревням (их было около тысячи) принадлежали и разбросанные иногда в радиусе нескольких километров отдельные дома-хозяйства.
По итогам кровопролитной финской войны 1939–1940 годов государственная граница с Финляндией была отодвинута более чем на 100 км от Ленинграда; ее провели почти по прямой линии от берега Финского залива на северо-восток. Ладожское озеро стало внутренним водоемом СССР. Почти одновременно все финны-суоми были переселены в Финляндию, в том числе с Карельского перешейка – около 300 тыс. человек. Все проблемы по эвакуации детей, стариков, больных легли на плечи женщин и даже подростков, так как все мужчины были на фронте. При 20—30-градусном морозе, недостатке средств передвижения и их загруженности, вследствие военных перевозок некоторым переселенцам пришлось уходить на десятки километров по запруженным, узким дорогам лишь с малым количеством провизии, так как разрешалось из семейного хозяйства брать только самое необходимое. При этом страдали не только люди, но и домашние животные. Некоторая часть скота, выгнанного из теплых хлевов на мороз, замерзала в пути. Очевидец событий Тойни Пелтонен вспоминала: «Мой дом находился в Пюхяярви. Старики и дети были эвакуированы оттуда в субботу 2 декабря 1939 года. Деревню необходимо было оставить к 17 часам. Из моей семьи в путь отправились 67-летняя бабушка, мать, два брата и двое детей моего дяди. Отец, сестра и жена дяди ушли раньше вместе со скотиной <…>. Я дежурила на телефонной станции в соседней деревне. Уже там я узнала об оставлении родного села. Я хотела попрощаться с родными. До дома было около 9 километров. Один мужчина подвез меня немного на лошади. Когда мы въехали на холм, то увидели пылающее небо и грохот. Вытирая слезы, смотрели мы на эту страшную картину. Родная деревня была покрыта темнотой. У ворот мяукающая кошка пришла мне навстречу. Оказалось, что все родственники уже ушли на остановку, которая была примерно в трех километрах<…>. На остановке было не счесть количества людей, беженцев. Вначале я нашла бабушку. Она сидела в темноте посреди тюков. Первое, что она сказала, было: «Если бы мне умереть до станции Пюхяярви, ты бы положила меня рядом с дедом в Хаукканиеми». И не было обиды в голосе оттого, что пришлось бросить и унаследованную от отцов землю, и все, что составляло смысл жизни. Помещение станции было забито. Плакали дети. Вид всего этого терзал душу».
Организовано всё было очень плохо! Расселение столь большой части людей было делом нелегким. Эвакуированным соотечественникам в местах нового вселения не всегда оказывали радушный прием. Кто-то понимал ситуацию, пытаясь облегчить жизнь переселенцам. Некоторые откровенно видели в прибывших «эвакко» (так в Финляндии называли переселенцев-беженцев. – А.Б.) только дешевую рабочую силу и смотрели на них свысока. Комментируя статью в газете «Карьяла» от 3 июля 1940 года, первая газета советского Выборга – «Виипурский большевик» так сообщала о проблеме расселения переселенцев – финских карел в центральных губерниях Финляндии: «Отношение к переселенцам финских жителей крайне плохое. Во многих семьях беженцев называли «москалями» и лодырями и советовали им выезжать в «страну Молотова».
Начавшееся переселение русских на вновь приобретенные земли было вскоре прервано Второй мировой войной, в которой Финляндия выступила на стороне Германии. В начале сентября 1941 года финские войска были остановлены перед мощными укреплениями Карельского укрепленного района южнее бывшей государственной границы. К лету 1942 года возвращенцев насчитывалось 174 500 человек, хотя заявок было подано 120 584. Они успели восстановить значительную часть разрушенного войнами хозяйства, но в июне 1944 года им пришлось вторично оставить свои земли и отправиться в последнее изгнание.
Из воспоминаний Мирьи Куйсмин-Нурми: «Прошло полтора года как мы покинули свою родину. Возвращение захватывало дух. Свое имущество погрузили на повозку, которую тянула лошадь, а две коровы шли следом. Это была вся наша мирская собственность в тот момент. Стоял сентябрь, работавшие на полях люди удивлялись, когда мы говорили, что отправляемся на родину. <…>Прибыли в Ихала (родная станция). После русских станция была в ужасном состоянии. Поехали на лошади в Мюллюкюля, в дом, где жили предки, где родились и отец, и дед. В деревне не раздавалось ни звука. Мы были первыми возвратившимися из всех жителей. Первую ночь провели в конюшне вместе с лошадью. Оставленный русскими дом был холодный и грязный».
Возвращающееся население еще не знало, что им придется оставить Карельский перешеек – родину еще раз и навсегда. Через два года и десять месяцев, в июне 1944 года в ходе военной операции «Карельский вал», разработанной Ставкой Верховного главнокомандования, Советская армия начала наступление на Карельском перешейке и отвоевала его буквально за десять дней. Как известно, уже 20 июня 1944 года был взят Выборг. 11 июля 1944 года боевые действия советских войск, на тот момент находившиеся в районе реки Вуоксы в окрестностях деревни Эйряпяя (нынешний поселок Барышево Выборгского района. – А.Б.), были приостановлены по указанию Ставки Верховного главнокомандования. Финляндское население вновь бежало от наступающего фронта. Успешные боевые действия и продвижение советских войск на Карельском перешейке привели к тому, что финляндское правительство в целях безопасности решило начать частичную эвакуацию из Хельсинки и предоставило Государственному совету чрезвычайные полномочия. Но Красная армия не пошла дальше государственной границы, установленной в марте 1940 года.
Так на Карельском перешейке началась вторая изнурительная эвакуация финского населения. Следует отметить, что уроки первой эвакуации (1939 г.) в Финляндии не были забыты. Теперь эвакуация шла по специально разработанной программе, которая в 1944 году предусматривала более организованную и результативную работу не только по эвакуации, но и расселению. Финских переселенцев размещали преимущественно в губерниях Уусимаа, Кюми, Хяме, а также Турку и Пори. Людей старались расселять компактно. Выходцев из западных районов Карельского перешейка размещали на территориях южного побережья с финским населением, из других районов – в северных районах Кюминлааксо и Хяме. При размещении населения старались учитывать то, чтобы новые земли по экономическим возможностям, по природе и транспортным связям были максимально похожи на родные места, из которых прибывали переселенцы. Более 400 тысяч коренного населения юго-восточной Финляндии, из них 293 тысячи финских карел Карельского перешейка вынужденно оставили свою родину, а советские переселенцы, переживая трудности социальной и биологической адаптации, переселившиеся на присоединенные территории из разных регионов Советского Союза, стали их новыми жителями.
Вот как повествует очерк «Переселенцы» (Приозерская газета «Красная звезда») первые шаги на чужой земле советских переселенцев: «После «Зимней войны» и подписания мирного договора с Финляндией в 1940 году территория Карельского перешейка перешла под юрисдикцию Советского Союза. Советское правительство призвало крестьян центральной полосы России переселяться на новые земли. Помню, у нас в семье живо велись разговоры о возможном переселении. Но что-то смущало тогда отца – Лобанова Алексея Ивановича. И он не принял в 1940 году окончательного решения о переезде в Карелию, мы остались пока на месте.
Лишь одна семья из нашего села Купань (это около 100 километров от Москвы в сторону Ярославля), причем многодетная, некие Морозовы, рискнули попытать счастья. И жестоко за это поплатились. Как потом оказалось, с началом Великой Отечественной войны финны с помощью немцев тут же начали наступление по всему Карельскому фронту. Семья Морозовых тогда жила в Райволе, ныне Рощино, и буквально в течение двух суток им пришлось срочно бежать от наступающих финских войск.
В печальном итоге в Купань из 11 человек семьи Морозовых вернулись только двое. После окончания Великой Отечественной войны руководители нашей страны вновь бросили клич о переселении на Карельский перешеек. Из ста с лишним дворов в Купани на переезд решились только мы. Всем была памятна драматическая судьба семьи Морозовых, и люди опасались, как бы не попасть в какой-нибудь очередной политический вихрь, который может разметать семью, словно ветер осенние листья. По сегодняшним меркам это был как бы переезд на постоянное место жительство в Австралию или Новую Зеландию. Ведь предстоял переворот в жизненном устройстве на 90 градусов. Необходимо было начинать жизнь как бы сначала. Заводишь заново хозяйство, привыкаешь к новым условиям жизни на новой земле.
Особенно это было нелегко для нашей мамы, Лобановой Евдокии Егоровны, женщины эмоциональной и боязливой. И мама потихонечку начинала плакать по своей Купани, делиться с товарками своими чувствами и сомнениями.
От всей этой лирики отца отвлекали вопросы практического характера. Нужно было оформлять много различных документов, решать, какой объем домашних вещей надо взять с собой. Что касается живности, то у нас была корова. Тем, кто не имел ее, давало государство. Снабдили нас кое-какой одеждой, обувью. В зависимости от количества едоков давали зерно и муку, чтобы переселенцы могли прожить до получения первого урожая 1946 года уже на новых землях.
Наш железнодорожный состав, как грузовой и второстепенный, пустили не по главному пути Москва – Ленинград, а севернее, через Вологодскую, Калининскую области, город Тихвин, Ленинград и далее на Карельский перешеек. Конечным пунктом железнодорожного пути была станция Мюллюпельто под Кексгольмом. Хотя война и закончилась, но быт, условия жизни, тем более в поездке, оставались военными. Нас государство на время переезда обеспечило только хлебом. Никакого горячего питания и в помине не было. Сами переселенцы взяли с собой кое-что из овощей. Кроме того, на остановках хозяйки доили своих коров, поэтому к столу было хоть какое-то молоко. Правда, животные, помещенные в стрессовые условия – дергание вагонов, грохот вагонных колес по рельсам, – снизили продуктивность. Наша буренка, например, давала всего 2–3 литра в сутки.
Наш поезд был специализированным и шел по своему графику. Подчинялся он биологическому ритму тех тридцати с лишним коров, которые перемещались вместе с нами на Карельский перешеек. Их надо было вовремя напоить, подоить, накормить, убрать навоз. Делалось это на больших остановках.
На конечную станцию нашего маршрута Мюллюпельто мы приехали утром 15 сентября 1945 года. Станция и поселок при ней находятся в 15 километрах от районного центра г. Кексгольма. Мюллюпельто в переводе на русский означает «Мельничное поле». Здесь в старинные времена было несколько ветряных мельниц. И в самом деле – место безлесное, возвышенное. Видно было с десяток хуторов, разбросанных по всему пространству.
Поселение, где должны были разместиться приехавшие, называлось Раколайнен. Находилось оно в 25 километрах от станции Мюллюпельто. Хотя дорога туда вела щебеночная, никакой грязи, как у нас на Переславщине, там не было. Через 20 километров мы въехали в большой поселок Ряйсяля. После переименования финских названий в 1948 году он стал называться Мельниково.
В первой группе переселенцев, приехавших в Раколайнен, были двое уполномоченных по расселению, но они никак не могли повлиять на то, кому в какой дом заселяться. Здесь действовал закон силы: кто понахрапистей, тот и в выигрыше. Я уже отмечал, что мама наша была далеко не боец. Сестра Мария по своей молодости тоже не могла противостоять взрослым женщинам-хозяйкам. Поэтому нам под жилье достался хотя новый и с виду красивый, но, скорее, коттедж, чем жилой дом. Плохо то, что он был без хозяйственных построек.
Быт наш был еще не налажен, поэтому на обед и ужин мы ели так называемую болтушку, то есть что-то вроде киселя, где в горячей воде размешивается мука. Освещения никакого у нас не было – ни электрического, ни с помощью керосиновых ламп. Укладывались спать в сумерках. Когда в первый день мы легли спать, мама ошарашила фразой: «Ну что, ребятишки, придут сейчас финны и зарежут нас, тут нам и конец». Мы с сестрой Юлей высказали маме какие-то возражения, но все равно после ее слов стало неуютно и страшно. Тут еще не к месту вечером кричала сова.
На другой день к вечеру со станции вернулись наши мужики. Они пригнали скот, привезли домашний скарб и все необходимое, и нам всем стало веселее. Мы были самой первой партией переселенцев. В округе было еще много незанятых усадеб, и папа тут же пошел искать настоящее жилье. Наткнулся на хутор, который на современной карте обозначен как Студеное. Вот здесь-то и нашел отец большой, с еще недостроенной мансардой дом, в который мы и стали потихоньку переезжать…
Осваивая новые места, мы одновременно изучали наш поселок Раколайнен и ближайшие поселения и хутора. Заходили в еще незаселенные дома, заглядывали в сараи, какие-то мастерские, кузницы. Наш папа с большой пользой для своего хозяйства нашел каменный жернов. Очень он нам пригодился. На нем мы мололи зерно на крупу и муку. Народ находил много оружия и боеприпасов, особенно это интересовало подростков. Я, например, кроме всего прочего, нашел ракетницу, достал к ней пяток зарядов, и вечером вместе с братом мы устроили фейерверк.
Нам думалось, что мы одиноки, но оказалось, что недреманное око власти никуда не делось, оно неотступно следило за народом. Буквально через 2 дня к нам пришли двое военных, отобрали ракетницу и строго наказали, чтобы найденное оружие мы немедленно сдавали. К жизни на новом месте мы приспосабливались всем миром. В центральной части поселка находилось картофельное поле. Кто его посадил, никто не знал. Тогда свежую картошку стали потихоньку выкапывать все. Кроме картошки, дармовым добром оказалось для нас и сено, набитое в сараи, причем хорошее сено, из клевера. Его заготовили финны, и это подтвердили такие факты: когда этим кормом мы стали пользоваться для привезенных с родины коров, то наткнулись на интересные находки. Во многих дворах в сено были упрятаны велосипеды, швейные машинки, соломорезки, другие полезные приспособления и инструменты! Некоторые из этих находок были умышленно испорчены. Видимо, их бывший хозяин рассуждал так: «Мне не досталось – и тебе, враг, тоже пользы не будет!»
По берегам многочисленных озер на мелководье было обнаружено много притопленных лодок. Чтобы они не всплывали, их нагрузили валунами и большими булыжниками. Мы камни повыкидывали, откачали воду и использовали лодки для рыбалки. А один бывший морячок отремонтировал старый брошенный катер и хотел было им пользоваться для личных нужд. Но председатель колхоза Обрезков стукнул кулаком по столу: «Нет, будем на этом катере сено для колхоза с островов возить». Морячок махнул рукой на свое детище, и катер снова зачах, а потом его и вовсе растащили. Так начинали хозяйничать новые жители на Карельском перешейке.
Семьи ехали сюда из многих уголков СССР, занимали свободные усадьбы, обустраивались. Наша семья была первая, которая поселилась в Студеном. Здесь было четыре свободных хутора. Поздней осенью 1945 года сюда прибыли еще четыре семьи: Лобзины, Денисовы, Ивановы и Исаевы. Таким образом, они стали нашими ближайшими соседями. С ними у нас установились добрые отношения, особенно с Лобзиными. Много лет прошло с той памятной поры, многие из первых переселенцев давно поумирали, но с Лобзиными мы продолжаем общаться уже с третьим их поколением.
Иван Лобанов, участник заселения Карельского перешейка».
Интересные детали трудного обживания чужих мест! Житницей советского Ленинграда эти края так и не стали…
Сегодня в Финляндии живет более полумиллиона человек – переселенцев с бывших финских территорий и их потомков – около 10 процентов всего населения страны. Эти люди делятся примерно на два равных лагеря. Одни требуют «восстановления справедливости»: возврата земель и компенсации за утраченное имущество. Другие просто приезжают в те места, где прошло их детство или молодость. Покупают недвижимость, открывают бизнес, иногда женятся на местных девушках. Они не требуют ничего вернуть, они сами возвращаются. Точка зрения большинства экспертов на проблему территорий, утраченных Финляндией в результате Второй мировой войны, сводится к следующему: никаких ограничений для поездок и инвестиций из Финляндии, но без пересмотра госграниц.
Огромный заряд жизненной энергии молодых эвакуированных карел из этих мест удивлял население Финляндии. Местом эвакуации жителей Саккола (нынешнее Громово) стали районы вокруг города Тампере, а центром переселения церковной общины волость Лемпяяля, что расположена в двадцати километрах от города. Ээва Койранен, уроженка Саккола, спустя многие годы так напишет о своей родине: «Саккола – место заветное, место, лучшее в мире. Там я родилась и выросла среди природы летней. Тот, у кого украли любимую, единственную родину, для того навеки пропадает способность чувствовать очарование природы. Знаете, как это тяжело!» Да, можно сочувствовать этой женщине и многим переселенцам из этих мест, особенно тем, кто был интернирован в 1940-м, потом возвратился в 1941-м, потом снова был вынужден покидать дважды обжитые места в 1944-м. Но всё чаще пробивается даже в финских воспоминаниях и документах понимание вины собственного правительства – не всё ж на Сталина и Советский Союз сваливать.
Кстати, финны со своим полумиллионом переселенцев и потомков – не единственные жертвы Второй мировой и гитлеризма. Достаточно вспомнить, что 14 миллионов немцев были выгнаны из своих домов в Польше, Чехии, Венгрии и других странах Восточной Европы после окончания войны. Лишь 12 миллионов сумели добраться до Германии живыми. Трагедия изгнания немецкого гражданского населения не осознана соседями Германии до сих пор. «Бреслау, Оппельн, Глейвиц, Глогау, Грюнберг – это не просто названия, но воспоминания, которые будут жить в душах не одного поколения. Отказ от них – предательство. Крест изгнания должен нести весь народ», – эти слова, обращенные в 1963 году к изгнанным из стран Восточной Европы немцам, принадлежат канцлеру ФРГ Вилли Брандту.
Символично, что, перечисляя города, из которых было жестоко изгнано немецкое население, Брандт называет и Глейвиц – маленький городок на старой границе Германии и Польши, с немецкой провокации в котором началась Вторая мировая война. Так или иначе по завершении войны самую горькую чашу предстояло испить не начавшей ее военной верхушке, а этническим немцам, проживавшим на территории стран Восточной Европы. По оценкам Союза изгнанных немцев, потери немецкого населения в ходе изгнания из Польши составили около 3 млн человек. Ну, уж это – преувеличение! А гуляют и другие данные: по ним из Польши было депортировано примерно 5 миллионов, из Чехословакии свыше 3 миллионов, из СССР более 2 миллионов, из Румынии около 750 тысяч, из Венгрии от 500 до 600 тысяч. Но даже эти преувеличенные цифры, конечно, не добирают до 14 миллионов… Уже зимой 1945 года, ожидая скорого прихода советских войск, проживавшие в Польше немцы двинулись на запад, а местное польское население приступило к массовому насилию по отношению к беженцам. Весной 1945 года целые польские деревни специализировались на грабежах бегущих немцев – мужчин убивали, женщин насиловали. Уже 5 февраля 1945 года премьер-министр временного правительства Польши Болеслав Берут издал указ о переводе под польское управление бывших немецких территорий к востоку от линии Одер – Нейсе, что было откровенным притязанием на переустройство границ после окончания войны.
Проявившееся в Польше и Чехии насилие в отношении этнических немцев в той или иной степени наблюдалось и в других странах Восточной Европы. В Венгрии конфликт венгерских властей с немецким меньшинством ярко проявился еще до войны. Уже в 1920-е годы, сразу после образования национального венгерского государства, страна начала проводить политику жесткой дискриминации немецкого меньшинства. Закрывались немецкие школы, этнические немцы вычищались из органов власти. Человеку с немецкой фамилией была заказана любая карьера. В 1930 году приказ министра обороны обязал всех офицеров, носящих немецкие имена и фамилии, поменять их на венгерские или уйти в отставку. Положение немцев заметно улучшилось после превращения Венгрии в сателлита нацистской Германии, но мало кто из проживавших в Венгрии немцев сомневался в том, что с уходом немецких войск их положение очень серьезно ухудшится. Именно поэтому в апреле 1944 года немецкие войска предприняли ряд безуспешных попыток эвакуации этнических немцев из Венгрии. Гонения начались еще в марте 1945 года. 15 марта новые венгерские власти приняли проект земельной реформы, согласно которой можно было конфисковать землю как у немецких организаций, так и у немцев – частных лиц. Однако даже безземельные немцы оставались бельмом для венгерских властей. Поэтому к декабрю 1945 года был подготовлен указ о депортации «изменников и врагов народа». Под эту категорию подпадали не только участники немецких военных формирований, но и лица, вернувшие себе в период с 1940 по 1945 год немецкую фамилию, а также указавшие в переписи 1940 года своим родным языком немецкий. Все имущество депортируемых подлежало безоговорочной конфискации. По разным оценкам, депортация затронула от 500 до 600 тыс. этнических немцев.
В самой Германии эта тема замалчивалась, даже в ФРГ до обострения отношений с СССР. В ГДР события замалчивались вплоть до конца 1980-х как способные серьезно осложнить отношения с коммунистическими ЧССР и ПНР. Сегодня тема изгнания немцев из Восточной Европы все еще остается одной из самых болезненных проблем во взаимоотношениях Германии с Польшей и Чехией. Согласно социологическим опросам, более половины немцев до сих пор воспринимают Силезию и Померанию как немецкие территории – хотя и не стремятся вернуть их в состав Германии. Поляки же не перестают выражать свое отношение к деятельности немецкого Союза изгнанных, помещая на обложки журналов коллажи, изображающие лидера Союза Эрику Штайнбах в эсэсовской форме. Протесты польского правительства вызвало и открытие в этом году в Берлине информационного центра, посвященного депортации немцев из Польши. Даже сегодня боль от преступлений полувековой давности и взаимные обиды заставляют соседствующие народы с опаской относиться к малейшим попыткам вспомнить произошедшее в 1945 году.
Так что Советский Союз сумел решить в тяжелейшие времена эту проблему достаточно гуманно и заложил основу дальнейших дружеских отношений с Финляндией. Сегодня эти аккуратные действия – насмарку, а старые раны – снова берёт в политиканских целях.