В глухом лесу недалеко от Мустоловской высоты, на реальной местности с незаживающими ранами от рухнувшего горящего самолёта, я до конца осознал, что здесь, на передовой 10-й стрелковой дивизии финнов, два года без одного месяца – до удара советских войск 11 июня 1944 года, две зимы и два лета шла рутинная армейская жизнь. То, что называется позиционной войной – с артобстрелами и вылазками, примитивным бытом и укреплением позиций прямо на обломках самолёта и на останках лётчиков – того, что осталось после бушующего пламени и страшного удара машины в складках алюминия и в одном сапоге с несрезанным голенищем. Но сначала надо было доказать, что это были остатки именно этого экипажа…

На памятнике в Лемболово в граните высочена первая неточность: «12 июля 1942 года…» В военных донесениях было указано, что самолёт капитана Алёшина упал западнее шоссе, а памятник поставили – восточнее. Более того, сохранилась Книга боевых потерь 44-го скоростного бомбардировочного авиационного полка (44-го СБАП). Согласно заведённым правилам, в таких книгах в отдельной графе указывают: «Захоронен там-то». Но про каждого из членов экипажа Алёшина в книге записано: «Выбыл из состава полка». И ни слова – о месте захоронения. В документах на сайте ОБД «Мемориал» про каждого из них написано: «Не вернулся с боевого задания», а в графе «где похоронен» у всех стоит прочерк. То есть точное место захоронения экипажа однополчанам известно не было.

Поисковик Герман Сакс обнаружил, что в военных архивах отсутствует акт о списании самолёта. Каждый самолёт, если он после аварии не подлежал восстановлению, необходимо было списать. А если акта не было, это обозначало, что представители штаба не попали к месту падения машины и не смогли оценить её повреждения. То есть место тарана тоже не было найдено. Откуда же уверенность, что самолёт упал именно возле железнодорожной платформы? В 2004 году ребята из поисковой группы «Безымянная» наткнулись на обломки самолёта. Самолёт лежал в урочище Мистолово (Мустолово), примерно в 6–7 километрах от памятника экипажу Алёшина. Обломки самолёта оказались разбросаны на большой территории и сильно покорёжены. Было видно, что его пытались разобрать на запчасти. Обычно во время войны это делали финны, так как у них ощущалась острая нехватка металла. Солдаты снимали детали со сбитых самолётов, а потом изготавливали из них портсигары или другие нужные в быту вещи. Некоторые поделки они отсылали в тыл, там проводились благотворительные аукционы. В течение двух сезонов – в 2004 и 2005 годах – поисковики из группы «Безымянная» работали в урочище Мистолово. По найденным фрагментам им удалось установить, что крушение потерпел скоростной бомбардировщик (СБ-2). У него загорелся правый мотор, скорее всего от прямого попадания снаряда. Он выпал раньше столкновения с землёй, а второй – ушёл на трёхметровую глубину. С огромными трудностями в этой глухомани мотор удалось откопать и поднять с помощью лебёдок. Казалось бы – вот: главное доказательство с навечно впечатанным номером. Но и тут ждало разочарование: мотор оказался не родным, а из ремонта. Папки именно с документами этого месяца в архиве МО не оказалось. Вдумчивый исследователь Сакс установил, что документы на списание-установку были оформлены неправильно и отправлены штабом армии назад в полк, но тот уже готовился к переформировке, получению новых машин Пе-2, и просто не захотел или не успел возиться с переоформлением документов. Зияющий провал, который потом стоил нескольких лет поисков!

Наступление, которое грянуло 10 июня 1944 года велось и в направлении Кексгольма (Приозерска), но всё-таки больше – западнее, на Выборг. Капитан П. Иванов – бывший командир 1-го дивизиона 175 миномётного Лужского полка сухо написал в воспоминаниях (хранятся в школьном музее посёлка Лесное): «На Кексгольмском направлении войска 23-й армии освободили Ольховку, Мустолово, Муратово и Мустоловские высоты до Лемболовского озера и реки Муратовка. 11 июня форсировали р. Муратовка и, продвигаясь по Кексгольскому шоссе, освободили земли западнее оз. Лемболовского и реки Вьюн (Хайка-Йоки). 12 июня наши войска вышли в район Орехово (Рассули), Пески (Б.Коросари), Пятиречье (Теппери) Приозерского района и закончили полное освобождение северо-запада Всеволожского района». Так были освобождены и попираемые врагом останки героического экипажа, которые покоились в лесной чаще, у оплывающих траншей 60 лет, до случайной находки отряда «Безымянный» вымытого дождём кресла командира.

Хочу добавить, что Мура́товка течёт вдоль боевых рубежей – с запада на восток, впадает в озеро Лемболовское, и длина реки составляет всего 14 км. Но на этих километрах было столько боёв, переправ через неширокую вроде речку. Ведь и СБ-2 брата бомбил мост и переправу. Реку пересекает Сортавальское шоссе. На берегах реки сохранились ДОТы Карельского укрепрайона и мемориал Лемболовская твердыня, а ещё потрясающая подземная электростанция для энергоснабжения ДОТов, которая до сих поражает своей мощью и продуманностью.

И.С. Касьяненко – ст. лейтенант:

«В октябре 1938 года меня, тракториста Котовской МТС Одесской области, призвали на службу в ряды Красной Армии и отправили в Ленинград. А там с Финляндского вокзала мы уехали в посёлок Лемболово. После прохождения карантина меня и моих товарищей Норку Михаила и Уманского Михаила направили на постоянную службу в отдельный пулемётный батальон Карельского укреплённого района, который занимал ДОТы в трёх километрах от Старой государственной границы. Зачислили меня во вторую пулемётную роту. Жили мы в казармах. Но от нас поочерёдно на десять дней уезжали взвода для несения патрульно-сторожевой службы по охране боевых сооружений. Остальное время мы занимались боевой подготовкой. До начала Советско-финской войны мы несли службу и на границе, которая проходила возле нынешней станции Лемболово.

В марте 1939 года наш крепостной пулемётный батальон, которым командовал капитан Новицкий, посетили Народный комиссар обороны К.Е. Ворошилов и командующий округом Мерецков К.А. в сопровождении большой группы старших командиров. Климент Ефремович побывал и в нашей роте, беседовал с командирами и красноармейцами. Интересовался нашей жизнью и бытом. Во второй половине 1939 года наш батальон был занят несением патрульной службы на границе и строительством дорог, расчисткой секторов обстрела, устройством завалов. На границе стало неспокойно. Постоянные боевые тревоги заставляли нас иногда по два раза в сутки выступать на рубеж и занимать ДОТы.

Участились провокации, нарушения и переходы границы. Даже наёмные финские пограничники начали открыто проявлять злобу и ненависть к нашим пограничникам. Позднее мы узнали, что это было вызвано несогласием финского реакционного правительства принять предложение Советского правительства по вопросу обеспечения безопасности гор. Ленинграда путём переноса границы на Карельском перешейке на 120 км севернее, за это мы отдавали территорию в Карелии в два раза больше, чем на Карельском перешейке. Вместо этого в Финляндии была проведена мобилизация, и финские войска были развёрнуты на нашей границе.

Такая обстановка вызвала необходимость принятия соответствующих мер. Особенно в частях, находящихся вблизи границы. Готовиться к боевым действиям. По старой железнодорожной насыпи от станции Васкелово до Лемболово началась прокладка рельсов. Подразделения нашего батальона покинули казармы и вышли на рубеж, заняли ДОТы и занялись укреплением обороны и приведением в полную боевую готовность сооружений. К концу ноября к нам по вновь построенной железнодорожной ветке прибыла специальная платформа с береговой морской артиллерийской установкой крупного калибра.

Тридцатого ноября в четыре часа утра загремела артиллерийская канонада. Яркое пламя осветило лесной массив. Это горели за местечком Рауту (Сосново) финские казармы, расположенные на возвышенности. Артиллерия перенесла огонь в глубину, и в это время в мощных радиодинамиках прозвучала мелодия интернационала и затем призыв к войскам перейти границу ради защиты колыбели пролетарской революции города Ленинграда. Началась Советско-финская война.

Эта война была тяжёлым испытанием для нашей Красной Армии. Необходимо было преодолеть рубежи мощных железобетонных сооружений в условиях очень суровой зимы. Для штурма ДОТов ленинградская промышленность изготовила броневые щитки, которые устанавливались на лыжи, и бойцы, защищаясь ими от пуль, ползли вперёд и подрывали ДОТы. Несмотря на большие потери и неимоверные трудности, линия Маннергейма была прорвана, и финское правительство пошло на перемирие.

В марте 1940 года закончилась Советско-финская война. По мирному договору Карельский перешеек отошёл к нам. Граница от Ленинграда была отодвинута на 120 км. В этой войне погиб друг моей юности Корпа Михаил и тяжело ранен Ильяшенко Сергей. Это было моё первое боевое крещение. Под звуки духового оркестра наш пулемётный батальон вернулся в гарнизон посёлка Лемболово.

22 июня 1941 года задолго до подъёма прозвучал сигнал тревоги. Наш взвод занял два ДОТа вблизи дороги Агалатово – Лемболово. В это время на большой скорости по дороге прошла большая танковая колонна в сторону границы. 3 сентября 1941 года финские войска подошли к рубежу Укреплённого района. Но войсками 23-й армии, занявшими наш рубеж, во взаимодействии с Ладожской военной флотилией и артиллерией Кронштадта все попытки их прорвать рубеж были отбиты, и финские войска перешли к обороне.

Наш Лемболовский участок являлся наиболее горячей точкой на рубеже Укреплённого района, потому что здесь передний край финских частей находился непосредственно перед нашими боевыми порядками. Финнам удалось захватить ряд высот, и они находились в более выгодном положении, чем мы. Используя это, финское командование чаще, чем на других участках, вело разведывательные диверсионные действия. Также и наши части, стараясь улучшить свои позиции, вели операции по захвату высот.

Недаром этот участок был назван «Лемболовской твердыней». В конце 1941 года от плохого питания я заболел цингой, весь опух. Меня направили в госпиталь возле Витебского вокзала. Поправлялся я плохо. Меня с группой тяжело раненных привезли на аэродром для отправки в Сибирь. Во время посадки была дана команда: отставить посадку, а в самолёт погрузить детей, которых только что привезли на аэродром, а нам ждать очередного рейса. Через некоторое время сообщили, больше рейсов не будет. Самолёт с детьми был над Ладогой сбит фашистской авиацией. Мы возвратились в госпиталь. Я стал настаивать на выписке меня в часть, где была большая возможность поддержать организм клюквой и хвойным настоем.

Вернувшись из госпиталя, я был назначен комендантом четырёхамбразурного ДОТа, который находился против высоты 123,2 в восьмидесяти метрах от финских траншей (та самая высота, под которой на передовой и рухнул самолёт брата. – А.Б.). Эта высота занимала господствующее положение в данной местности, с неё хорошо просматривались наши боевые порядки и шоссейная дорога, идущая на Агалатово. Командованием фронта было принято решение подготовить операцию по захвату этой высоты. В первой половине 1942 года, кроме стрелковых подразделений, занимавших оборону между ДОТами, в тылах были подтянуты стрелковые части, артиллерия и танки, и всё это было тщательно замаскировано. Я получил приказ командира роты капитана Костина подготовить оружие и всю технику для поддержки огнём участвующих в штурме частей.

Накануне намеченного дня штурма высоты, вечером, радиостанция финнов начала передачу на русском языке, как они называли – «для русских солдат». В этой передаче финское командование сообщало о том, что им известно о намерении нашем взять высоту, и, что если мы пойдём на штурм, они нас уничтожат. Операцию пришлось отложить.

В июне наш ДОТ стали посещать командиры разных родов войск и с помощью нашего перископа изучать расположение огневых точек и траншей противника. Однажды в дождливый вечер к нам в ДОТ прибыла группа старших командиров. Я было обратился с докладом к полковнику, а он указал на пожилого полного мужчину, одетого в грубый брезентовый плащ, назвав его генерал-лейтенантом. После их ухода я узнал, что это был член военного совета фронта Андрей Александрович Жданов.

Находясь близко от первой траншеи финнов, наш гарнизон начал вести активную боевую деятельность. Наблюдая за расположением противника, мы заметили, как отделение финских солдат открыто совершает передвижение. Огнём из пулемёта мы уничтожили их. Нам было разрешено вести огонь одним или двумя пулемётами в сторону противника во время радиопередач, чтобы заглушить их. Несмотря на большую экономию, у нас имелся большой запас боеприпасов. В связи с частыми полётами в нашем районе финских разведывательных самолётов на вооружении нашего ДОТа была одна зенитная установка. Однажды, наблюдая в оптический прицел, я увидел, как у ориентира «Северная печь» – так называлась труба обгоревшего дома – стоят два финских солдата. Я немедленно открыл огонь из пулемёта. Наблюдающий в перископ старший сержант Лаверчук Леонид доложил: «Хорошо, товарищ младший лейтенант. Один убит, второй тяжело ранен, его солдаты затащили в траншею».

Посещение нашего ДОТа товарищем Ждановым предвещало, что в недалёком будущем на нашем участке предстоит операция по овладению высотой 123,2. Наши предположения оправдались. Стрелковые части готовились к этой операции в районе посёлка Агалатово. Наступил день операции. Погода была пасмурной и дождливой. Артподготовка длилась долго. Наши самолёты с Касимовского аэродрома непрерывно бомбили и обстреливали высоту. Перед началом атаки пошёл проливной дождь. Мы огнём пулемётов из ДОТа поддерживали атаку. Высоту взять не удалось, атакующие понесли большие потери. Атака захлебнулась.

Как я узнал позднее, когда уже был в другой части, на этом участке опять проводилась операция, но уже в ночное время, батальоном морской пехоты, хорошо подготовленным к действиям в ночных условиях. Высота 123,2 была взята. Мы тоже имели потери. Мой помощник старший сержант Лаверчук Леонид при переходе из траншеи в ДОТ был тяжело ранен, спасти его не удалось. Он скончался у меня на руках. Убит был комендант соседнего ДОТа…

В частях Укреплённого района начало развиваться истребительное движение, и в нашей части была сформирована комсомольская группа истребителей, руководство которой поручили мне. Вначале в течение недели мы проводили тренировки, а затем группа вышла на передний край полевых подразделений, несущих службу боевого охранения впереди рубежа укреплённого района. Приняли нас сначала не особенно доброжелательно: «Вы постреляете и уйдёте, а противник будет долбить нас минами и пулемётным огнём». Участок местности, который мы выбрали для устройства засад, представлял собой опушки леса, где все деревья были побиты огнём артиллерии и миномётов, а в сторону противника была большая открытая поляна. Чтобы замаскировать свои позиции, финны поставили впереди большой искусственный забор, он крайне мешал нам наблюдать, тогда мы выбрали себе позицию в «нейтральной» зоне возле забора. После суточных изучений позиций противника и оборудования мест для стрельбы как основных, так и запасных, мы приступили к истреблению. В первый день старший сержант Иванов из снайперской винтовки уничтожил двух финских солдат, я одного, по одному – наши товарищи. На следующий день движение у противника открыто прекратилось. Пришлось ожидать долго, пока не появился офицер с солдатами, идущими открыто по верху траншеи, видимо рассчитывающие на забор. Они были уничтожены старшим сержантом Ивановым, а я из снайперской винтовки убил лошадь, которая в глубине финских позиций везла воз, нагруженный ящиками. Противник не молчал. В ответ на наши выстрелы был открыт огонь из пулемётов и миномётов, нам пришлось отойти в траншею боевого охранения. Наблюдатели, находящиеся в боевом охранении, следили за результатами нашей стрельбы, и командир давал официальные справки о результатах нашей работы. На третий день мы вернулись в часть, имея на боевом счету шесть оккупантов и лошадь. Вот так нашими комсомольцами был открыт счёт мести, который продолжили затем бойцы и офицеры других подразделений.

В июле 1943 года меня перевели в 1-й артпульбат на должность командира пулемётно-артиллерийской роты. Роту я принял от старшего лейтенанта Давидян Гайка Гукасовича, который сейчас является доктором сельскохозяйственных наук, профессором института. В июне 1944 года началась Выборгская наступательная операция по освобождению Карельского перешейка, но участвовать в ней нашей части не пришлось, она была оставлена на старом рубеже, только приняв участки от артпульбатов, ушедших вперёд с наступающими частями. Боевые действия для нас закончились. В сентябре было заключено перемирие, и государственная граница была восстановлена. Безопасность Ленинграда обеспечена…»

Не ахти какие воспоминания, наверно, но для меня они ценны и точной географической привязкой – прямо к Лемболово, и живыми эпизодами из вялотекущей позиционной войны, и постоянным напоминанием о той Мустоловской высоте, на которую я поднялся после посещения места гибели экипажа. Читаю – и всё живо представляю, как там, в осеннем лесу.

На этой израненной земле к двадцатилетию Победы в 1965 году, возле станции Лемболово, был воздвигнут памятник героическому экипажу, и для нашей семьи появилась святыня – в нескольких десятках километров севернее Ленинграда. Помню, на открытие памятника меня из воинской части в Новомосковске Тульской области не отпустили. До сих пор и возмущаюсь, и недоумеваю: вот топорная работа, просто дуроломность политорганов, которая потом тоже сказалась на развале страны и армии. Должны были предписание выдать, торжественно проводить в командировку, а по возвращении встречу с сослуживцами устроить, чтобы с гордостью рассказал, написал в газету Новомосковска, куда я только что прибыл после окончания школы связистов в Борисоглебске Воронежской области, продолжив специальность брата. Толком ещё ни замполита, ни лейтенанта, ответственного за комсомольскую работу, не знал. Что-то сказал после сообщения из дома, но меня, вновь прибывшего, не поняли. И сложилось вот так неудачно, да и не думали тогда о подобных тонкостях, уверовали в незыблемость политической системы, а она не на догмах держится, а на живых людях…

После демобилизации я не раз побывал у монумента, описанного, помню, в поэме Олега Шестинского (не мог найти в интернете, а, по-моему, в журнале «Знамя» она была опубликована), но мысль о селении, лежащем где-то дальше памятника и носящем нашу фамилию, не давала мне покоя. И через много лет я поехал в Приозерск, чтобы отыскать Боброво. Может, и не знал я толком тогда ни про неперспективные населенные пункты, ни про укрупнение. Испокон веков жили там люди, так почему все должно было кончиться именно на странице с заголовком Боброво? – и вопроса такого не возникало.

В Приозерске меня разочаровали: этой заветной деревни больше не существовало – остались только квадраты могучих фундаментов, сложенных финнами давным-давно из валунов. Так и уехал я тогда из райцентра расстроенный… А еще через несколько лет повез своего сына к памятнику дяде и всё-таки решил снова проехать севернее Лемболова, порыбачить на Вуоксе. Добрались по асфальту до Громова – центра совхоза с многоэтажными домами, городскими магазинами, а дальше путь лежал на селение Портовое уже по грунтовой дороге, идущей по-над Вуоксой, стремящейся через озера к могучей Ладоге. Идем проселком и вдруг – указатель: «Бобровка». Видны следы фундаментов и остатки садов, которые сгреб бульдозер от дороги ближе к сосновому лесу. Но горечь от созерцания этой картины тут же улетучилась, потому что рядом все-таки стоит усадьба, громко говоря. Ну, подворье из двух скромных домов. Трудно что-нибудь определенное выяснить в этих краях, заново заселявшихся после войны выходцами из других областей страны. В доме живет вдова лесника Январева, который переехал из Ленинграда, выбрал для жительства это место и, по существу, возродил Бобровку уже с уменьшительным суффиксом. Но было это гораздо позже послевоенных лет…

В селе Портовое старейшая жительница его, тетя Поля, переехавшая еще в 1948 году из Владимирской области, долго вспоминала, но потом уверенно подтвердила, что еще застала деревню, которая стала вскоре зваться Боброво. В центре сельсовета, в Громове, мне рассказали, что еще несколько населенных пунктов в округе названо именами летчиков-Героев. Вроде бы все сошлось, но все-таки я послал запрос в Ленинград и получил официальный ответ: да, это тот самый населенный пункт. Спасибо тебе, лесник Январев, чья душа осталась, по славянскому преданию, березкой в здешних лесах.

Потом, при повальной продаже земли и росте престижных дачных посёлков, оно снова исчезло: урочище Бобровка приписали к соседнему поселению Портовое, чтобы продавать участки в 10 соток по 2 200 000 рублей. Только сами участки! Нужна этим богачам какая-то Бобровка? Но сердце у меня было не на месте, решил снова поехать… Вот что написала журналистка всеволожской газеты Людмила Однобокова: «Дозвонилась я сегодня до администрации Громовского сельского поселения. Новости печальные. Сказали мне честно, что деревня Бобровка существует только в памяти людей. Разговаривали со мной очень любезно. Объяснили так: в сторону деревни Портовое по дороге прямо на повороте есть два дома: один – дом лесника, второй – новый финский дом. Вот это место в народе называют «деревня Бобровка». На карте обозначено только «урочище Бобровка». Но урочище для того и называют «урочище», что это место утраченной деревни. И названия урочищ тоже быстро исчезают. Рядом с урочищем «Бобровка» недавно возник коттеджный посёлок, но назвали его почему-то «Коттеджный посёлок Суходольский», а не «Коттеджный посёлок Бобровка», как должны были. Новые сотрудники администрации не знают, что Бобровка когда-то была названа в честь Героя Советского Союза. Возможно, документы о наименовании этой деревни утрачены. Потому что там рядом есть деревня Севастьяново в честь Героя Советского Союза Севастьянова, в той деревне недавно даже памятник небольшой Севастьянову поставили. Про Бобровку думают, что она так названа в честь того, что здесь когда-то жило много бобров».

Дважды минувшим летом съездил в Питер, в Лемболово, в Бобровку. Порой кажется, что вся официозная патриотическая риторика – болтовня! Зачем эти новгородские земли освобождали наши ребята-Герои? Чтобы нувориши особняки возводили? Совхоз в соседнем Портовом загублен, рейсовый автобус не ходит. Почему? У финнов была обустроенная земля, ягодники (для них это – юг!), а у нас – заборы на берегу с нарушением закона. А ведь это на земле Путина и Медведева! – наших записных патриотов… Никто не знает, в честь кого Бобровка, даже живущий здесь хозяин – Геннадий Степанович Корчагин, у которого в паспорте – «Кордон Бобровка».

Поэт-фронтовик Александр Межиров, помню, как-то стал мне рассказывать про меняющийся образ бывшего врага: «Представляете, Саша, меня на днях пригласили в ресторан «Националь». Публика снобистская, все младше меня – просто не о чем говорить, даже со спутниками. И вдруг я увидел недалеко за столом седого немца – примерно моего возраста. Сразу почувствовал: он тоже воевал, и вдруг остро понял, что во всем зале только он до конца бы меня и понял в разговоре. Он, может, стрелял в меня, а ближе – никого нет. И он тоже это почувствовал, судя по взгляду…» Я тогда по молодости подумал: любит Александр Петрович вот этак нагнетать и фантазировать… Прошли годы перестройки и катастройки, и я вдруг вспомнил эту тираду, когда встретился впервые с финским писателем Карлом Геустом. Его отец воевал против моего старшего брата, мы славим подвиги лётчиков-врагов, но мы поняли друг друга с первых минут общения у музея Маннергейма в Хельсинки…

Вот что написал после поездки в официальном, но эмоциональном письме главе Громовской администрации Кутузову (у него и отец главой был):

«Уважаемый Алексей Петрович!

Вернулся из впечатляющей поездки от Бобровки до Финляндии. Возвращался через Выборг. Директор Военного музея Баир Иринчеев установил 10 подобных памятных указателей. Это всё в ведении местной власти. Он готов изготовить, просит прислать решение и текст стенда. Размер – с пожарный щит. Ещё надо сделать металлическую подставку.

Меня впечатлила и встреча с Г.С. Корчагиным. У него в паспорте стоит прописка: кордон Бобровка. Он был удивлён, что название не в честь лесных бобров. Жена лётчика, которая нас с журналисткой Людмилой Однобоковой привезла, тоже была поражена: столько лет мимо проезжали и не знали такого – в честь Героя Советского Союза! Это ли не главный аргумент? Геннадий Степанович показал на деревянный пустой трафарет у дороги: «Вот – пустует, ждёт… Сколько раз просил: обозначьте название! У меня ж скотина дорогу переходит. Ну, случится чего, скажут: а где всё произошло – в лесу?»

В Смольном тоже подтвердили, что всё зависит от местной администрации, а если нужно письмо в поддержку и согласие департамента культуры поставить памятный знак на учёт – сделают. Комитет по молодёжной политике посоветовал войти в программу патриотического воспитания с разными предложениями, в том числе – обозначить Бобровку. Убедился: ох, как это необходимо!»

Даже если и установим такой необходимый знак, всё равно остаётся горький осадок: ведь мы отвоевали у финнов бывшие новгородские земли, населённые русскими, ижорой, ингермаландцами, карелами (это другой древний народ, отличный от финнов), Пётр не пошёл дальше взятого Выборга – «Это не наше!». И советская граница продвинулась немного за Выборг. Но, похоже, ни уроков истории, ни самых понятных для подрастающего поколения героических примеров и символов использовать чиновничье-олигархическая Россия не может. Или – не хочет.

Кстати, на старом кладбище в Саккола (Громово) были захоронены 20 жителей волости Саккола, погибших во время гражданской войны 1918 года. В 1921 году по проекту художнике Илмари Вирккала был поставлен памятник из гранита в виде большого куба с надписями, над которым возвышались львы, державшие в лапах щит в виде герба Карелии. Поэтический текст на памятнике гласил: «Здесь спят мужи, / Богатыри наши. Они, / Преданные всей душой, / Отдали жизнь / За прекрасную Суоми, / За отчий дом». Братская могила воинов Зимней и Летней войн (1939–1940 и 1941–1944 годов) располагалась здесь же – рядом с кирхой. В советское время могильные памятники были утрачены, но вновь восстановлены в последнее десятилетие. Только сохранившиеся каменные львы украшают уже верхушку нового памятника на могиле 1918 года. А что с увековечением Героя Боброва? Администрация соображений и планов, как видим – не имеет!