Прежде всего благодарен родителям за то, что в семье память о Николае была святой! Все его письма и мельчайшие следы памяти были сохранены, а ведь труднейшие времена пережили, когда не до архивов было, переехали из Замоскворечья в Перово. А всё – в заветной коробке. Николай погиб почти за три года до моего рождения. Мне сейчас на много-много лет больше, чем было тогда ему, но память и неотступные мысли о вечно старшем брате до сих пор помогают в обретении и просветлении главного чувства солдата и писателя – чувства Родины. В связке полученных матерью писем военных лет хранится лишь одно пожелтевшее письмо со словами о подвиге: «…Посылаю Вам грамоту Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Вашему сыну звания Героя Советского Союза для хранения как память о сыне-герое, подвиг которого никогда не забудется нашим народом… М. Калинин». Все остальные письма – от Коли. В них почти ни слова о войне, трудностях, усталости.

Время самых тяжелых боев начальной поры войны совпало с тяжелыми годами испытаний для нашей семьи. Мать была разлучена с отцом и с оставшимися дома, в прифронтовой Москве, дочкой и сыном. Она была осуждена за копеечную растрату, когда работала бухгалтером, а времена были суровые. Отбывала она наказание на границе Мордовии и родной Пензенской области. Письма старшего сына связывали их всех друг с другом. Так получилось, что юный летчик, чьи сверстники в наше время порой еще только пытаются обрести самостоятельность, больше думал не о себе, ввергнутом в огонь войны, а о далеких близких. Не сам ждал поддержки, а стремился дать это другим.

«Я не умею, дорогая, красиво писать, о своих переживаниях, не умею выкладывать душу на бумаге, но поверь – мне невозможно привыкнуть к мысли, что ты будешь вынуждена терпеть такие лишения… А каково сознание невозможности помочь тебе? Помочь матери, которая сделала для меня все, что было в ее силах. Но ничего! Помни, где бы ты ни была, какие бы огорчения ни терпела, я душой всегда с тобой. Твое горе – мое горе, твои трудности – мои трудности.

Еще раз прошу тебя беречь свое здоровье, больше думать о счастливом будущем. А оно будет таким!»

Он воевал за это будущее и не был многословен, когда писал о себе: «У меня все по-старому. Жив, здоров, бодр». Только несколько слов об ордене. А тот бой в самом начале войны принес экипажу славу. Семь бомбардировщиков без истребителей прикрытия вступили в бой с двенадцатью «мессерами». Первым принял на себя атаку экипаж ведущего – капитана Алешина. Стрелок-радист Бобров, привязав к ноге люковый пулемет, вел бесприцельный обманный огонь, отпугивая гитлеровцев из-под хвостовой части, а из турельного вел – прицельный. Три вражеских истребителя были уничтожены экипажем. Весь полк побывал около машины, получившей более полусотни пробоин. Только на земле заметили, что пулей раздробило Коле правую часть шлемофона. Рваные следы пуль остались и на комбинезоне.

– В счастливой сорочке ты родился, – сказали тогда ему боевые друзья.

Мутноватая фотокарточка той поры. Молодой летчик в шлемофоне и комбинезоне у карты боевых действий. На обороте подпись: «Дорогой мамочке, увы, о самых тяжелых днях от горячо любящего сына». И снова уверен, не о своих фронтовых тяготах вспомнил он.

А вот письмо отцу, полное благодарности за дни, проведенные в лесах Подмосковья, за рассветы у чистых и рыбных тогда речек.

«У меня все по-старому. Особых новостей нет. Только вот весна действует. Как никогда, часто вспоминаю былые времена, наши бесконечные походы. Хорошие были дни! Так хочется их повторить. Это было бы настоящим счастьем».

Не дождался он этих счастливых дней. Не увиделся больше ни с родными, ни с первой своей любовью. Эта женщина – Ирина, ставшая художницей, заходила к нам в полуподвал на Кадашевской набережной, но не могла видеть меня без слез. Так часто бывает, что первый и последний сыновья внешне очень походят друг на друга. А он ведь даже не узнал о моем существовании. Как странно: я боготворю своего старшего брата, все время говорю о нем, – а он ушел из жизни. Может, только поэтому я и появился на свет у немолодых уже родителей.

«Милый папаша, одновременно с твоим письмом получил письмо от мамы. Вы словно сговорились: содержание писем почти одинаково, с той лишь разницей, что в твоем – речь о мамаше, а в ее – о тебе. Так радостно от этого родства. Ты не можешь себе представить, как хорошо у меня на душе.

Только в одном вы оба одинаково неправы: в чересчур отрадном мнении обо мне, я его еще не заслужил, но постараюсь в будущем оправдать. Принимаю его как общие ваши пожелания. Жду от вас с нетерпением подробных писем. Они мне сейчас нужны больше, чем когда-либо. Не смотрите на меня, что пишу мало (не хочу сказать – редко), ибо трудно передать переживания мои в размерах письма, допускаемого цензурой. По-моему, лучше – короче, чаще и правдивей».

Ответ на это письмо уже не застал адресата в живых…

Я редко достаю эти письма – сердце не выдерживает, не может вместить любви, бескорыстия, тревоги, льющихся с листков, торопливо исписанных карандашом. А еще почему-то они воспринимаются мною как укор за минуты собственной слабости, душевной лени, безответственности. Сколько ездил и ходил я по России, служил связистом, косвенно продолжив военную специальность старшего брата, прошел дорогами учений и маршей, учился, работал, а все мне кажется, что не достиг я еще той любви к Родине, той ясности мироощущения и самосознания, которая угадывается по письмам брата. Вот что он писал в девятнадцать лет брату и сестре, после довоенного, майского парада: «Лида и Толик! Не так давно я летал над вами, кричал по радио: «Толик, посмотри вверх! Махни флажком!» Ты слышал меня, Толик? А самолеты видел? Красиво шли? Наш полк получил благодарность от наркома обороны за отличный строй. Вот что значит выучка и старание!

Ну а чем вы сейчас занимаетесь, чему учитесь? Перед вами целая – жизнь, а для того, чтобы хорошо ее прожить, нужно много учиться, много работать. Все, что дается без труда, – не нужно, вредно, губительно».

Ну, а главные письма, раскрывающие и биографию, и душу брата – в письмах любимой однокласснице Ирине Старичковой, но о них позже.

Письмо Ирине Старичковой (49-е в её пачке писем) – Старая Русса 9.04–40: «После нескольких дней скитаний, переездов, наконец, попал на новое место. Правда, оно ещё не определённо, не окончательно, но… есть шансы (и довольно большие) полетать (!) всё остающееся после учёбы время. Итак – я в школе мл. авиаспециалистов. Осталось пройти мед. комиссию, которая решит мою участь. Конечно, волнуюсь.

Старая Русса – небольшой провинциальный городишко, в двухсот с небольшим км от Ленинграда. Всё старое (по крайней мере, на внешний вид) сохранилось в полной неприкосновенности. Недалеко – Новгород, пересечённый Волховом, та же картина.

Однако, место курортное (!).

1. Есть санаторий довольно большой. Из других достопримечательностей можно отметить 2 собора (больше пока что и не знаю).

2. В здешнем музее хранится чернильница Петра I, имевшая честь засниматься в фильме, его имени посвящённом.

3. Здесь продолжительное время жил и творил Достоевский.

На этом, за недостатком сведений, я кончу давать характеристику Ст. Р.

Как только станут известны результаты медкомиссии, напишу тебе самое подробное письмо, независимо от её результата.

Вот, дорогая, как неожиданно всё получается. Сам не ожидал.

Адреса пока что не посылаю (не имеет никакого смысла). Насчёт специальности могу сказать только одно: не лётчик.

Не волнуйся, всё складывается не дурно и благополучно. Жди письма.

Целую и крепко обнимаю.

Всегда твой Николай».

Ну что ж, время упомянуть об этом замечательном городе. Старая Русса стоит на трех реках – на правом берегу реки Полистьи, впадающей в озеро Ильмень, при слиянии с ней рек Порусья и Перерытица. Но и в образном, а не только зрительном восприятии город лежит на трех плавных течениях – глубокой реки памяти, целебной реки, проходящей через солёные озера, и неспешной реки провинциальной жизни. Я испил из всех трех.

В том году первого длительного приезда в Старую Руссу, ко Дню защитника Отечества, я получил огромный личный подарок: в московской школе № 342 на большой Почтовой улице, где была когда-то пионерская дружина имени Героя Советского Союза Николая Боброва и его музей, сменилось руководство, пришла молодая талантливая директриса Любовь Евгеньевна Хичанова (хорошую песню о школе сочинила!), энергичная учительница истории Вера Ивановна Перцева, и новые наставники вместе с членом совета ветеранов Николаем Александровичем Барабановым разыскали меня, чтобы встретиться, показать возрожденный школьный музей боевой славы, познакомить с ребятами-старшеклассниками. Теплая встреча со стихами и песнями состоялась, энтузиасты стали хлопотать, чтобы управа «Басманная» помогла установить на здании школы мемориальную доску в честь героического выпускника. Нет, не умирают на Руси память и слава! Потому и стоит еще держава, пока не выбита из-под ног почва. В геологии она называется замечательно, как здесь, в Старой Руссе – Русская платформа. На 60-летие Победы мы встречались с выпускниками школы всех поколений. Именно тогда меня и нашла Ирина Владимировна Старичкова – школьная единственная любовь Николая, чтобы всколыхнуть память и поделиться святыми для нее реликвиями через много лет после гибели Коли…

Приходят в жизнь новые поколения. Что увидят они в дороге и в родном городе, что найдут в наших музеях, книгах и интернете? Вот о чем думал, проходя по улицам древнего города, где находился аэродром и казарма вечно старшего брата.

* * *

В Старой Руссе я как-то неожиданно снова погрузился в непрекращающийся спор о том, кто же такие русские, почему русь перечисляется в летописях наравне со словенами, призывали ли предки варягов «володеть ими», да и вообще, а кто же сами эти варяги? Нормандская теория, как и южнорусская версия названия народа по речке Рось, местными патриотами, учеными мужами Северо-Запада решительно отвергается. Может, и нынешнее поведение натовских «норманнов» и Украины этому способствует. Погружаясь в мир преданий и названий Приильменья, вдыхая его солоноватые, как будто от женских слез и трудового пота, ветра, ощущаешь, что, пожалуй, история, топонимика, этимология – на их стороне. Почётный гражданин Ейска Генрих Анохин, прошедший за 20 лет аж 17 маршрутов через все волоковые пути варягов-русов из Ильмень-озера (он убежден, что именно оно – Варяжское море, а не Балтийское) в бассейны главных рек, называет антинорманнистами «только тех, которые в объективных поисках фактов нашли и отстаивают свидетельства того, что варяги и тождественные им русы – славяне». Этой теории придерживались многие историки от Д.И. Иловайского до нашего современника А.Г. Кузьмина.

Внук инженера курорта Ивана Яшкичева, репрессированного в 1938 году, доктор наук, профессор В.И. Яшкичев предлагает рассматривать название древнего города Руса, «как аббревиатуру – результат слияния первых звуков слов РУЧЕЙ СОЛЁНЫЙ. Таким образом, РУСА – это название территории, где получали соль». Самоназвание населения – РУСЬ, как весь или жмудь, ну а для обозначения со стороны использовалось прилагательное – РУССКИЙ, которое перешло на весь народ. Члены Старорусского землячества тоже издали книжку о тайне названия, где предлагают рассматривать название приильменской Русы, возводя его к древнебалтийскому корню, выражающему идею красного цвета (сравни литовское rausvas – «красноватый» или латышское rusa – «ржавый»). С соборного холма я глянул на Порусью, которая на открывшихся отмелях краснела ржавой водой, и – поверил этой версии. Как бы там ни было, любая из этих выстраданных теорий не несет этнического примата, национального ограничения, по любой из них – русский не столько кровь (славянская, балтийская, угрофинская), сколько принадлежность к уникальной местности, речному краю, роду деятельности, то есть к выпавшей или выбранной общности, которая складывалась веками неустанного труда, страшных испытаний, самобытного творчества. В этом смысле можно спокойно воспринять письмо ученого из американской Атланты А. Панова, который вступил в обсуждение «Русского вопроса» на страницах «ЛГ»: «Ведь в генетическом плане не понятно, кто мы, русские, есть. Нужно учить людей, что мы суперэтнос, что лозунг «Россия для русских» звучит глупо и преступно». Прочитал это, почти согласился, пошел гулять и у памятника Ленину, подаренного городу земляком – народным художником СССР Н.В. Томским, встретил двух рушанок – курносых, кровь с молоком, в норковых несуразных и старящих шапках, в приталенных зимних пальто с припуском. Эх, вот сила и красота кустодиевская, русская, даже нелепым нарядам не подвластная! Стоп, как русская? Ты же в центре торговых да исторических путей, ведших к смешению племен, в колыбели суперэтноса, складывающегося веками… Наверное, так, но вот ужасно жалел, что фотоаппарата с собой не взял для нежданного этюда с бесспорным названием «Старорусские красавицы». Наверное, все-таки есть нечто более глубинное и победительное, чем плоская теория происхождения?

Вспомнил сразу, как после выхода «Толкового словаря…» Владимира Даля его однокашники и друзья (некоторые из них хлопотали о вручении Далю почетного диплома Дерптского университета и немецкой премии – русские университеты на великий труд не отозвались!) потребовали от признанного мастера словесности, Казака Луганского, как подписывал он художественные произведения, хранителя народного языка категорического ответа, кто он – русский или немец? Ответ Даля был весом и афористичен настолько, что стал краеугольным в бесчисленных спорах по острейшему национальному вопросу с бесплодными вычислениями «полтинников» или «чистокровных»: «Ни прозвание, ни вероисповедание, ни самая кровь предков не делают человека принадлежностью той или другой народности, Дух, душа человека – вот где надо искать принадлежность его к тому или другому народу. Чем же можно определить принадлежность духа? Конечно, проявлением духа – мыслью. Кто на каком языке думает, тот к тому народу и принадлежит. Я думаю по-русски». Не только филологически по-русски, как еще думает и пишет сам автор письма, но глубинно, с осознанием того, что русский – не столько национальность, сколько судьба. В этом смысле Россия, конечно, должна быть в первую голову – для русских, для тех, кто осознает себя частью ее судьбы до смертного часа, а не пребывает по тем или иным причинам-соображениям в «этой стране» или поучает из-за рубежа. Ничего глупого и преступного тут нет.

И это еще острее понимаешь на Русской платформе – скудной, продуваемой всеми ветрами, но столь дорогой для своих неприхотливых детей. Что с ними ни делают, как ни обманывают лживыми посулами, ни унижают безразличием, необъяснимой нищетой – выживают, работают и даже творят, думая по-русски, борясь с навязываемыми, чуждыми ценностями! Снова вспомню в заключение Михаила Пришвина: «В моей борьбе вынесла меня народность моя, язык мой материнский, чувство родины… Ничего с этим не сделаешь, и меня уничтожат только, если русский народ кончится, но он не кончается, а, может быть, только что начинается».

Не просто суперэтнос, а великий русский народ, с гордым именем которого перекликается название города на ладони равнины – Старая Русса! Один из лучших представителей этого народа – мой старший брат – не только отважный воин, но и замечательный сын. Вот ещё доказательство – письмо из Старой Руссы маме в места не столь отдалённые: «Дорогая мамочка! Получила ли ты от меня письмо с фотокарточкой? Получила ли ещё более ранние письма? Что меня крайне беспокоит.

Чтобы не повторяться, начну сразу рассказывать о себе. С некоторых пор жизнь моя стала несколько мрачной, приходится надеяться лишь на возможные поездки в Москву в мае и в очередной отпуск. Ничего существенного за этот период не произошло, москвичи стали понемногу забывать меня. Папа на письмо не ответил, Лида вообще молчит. Поздравил Толика, послал ему 30 рублей, и снова молчок. Что с ними, где они – аллах ведает. Кажется, быстрее да и подробнее будет узнать через тебя, несмотря на то, что от тебя до Москвы дальше в 4 раза, а до меня в 5 раз, чем от Руссы до Кадашей. Обидно. Сообщи мне что-либо о них!

Иринка пишет регулярно и так же регулярно передаёт тебе приветы. 6 февраля ей исполнится 20 лет, сегодня отважился и написал ей поздравительное письмо. Вот, пожалуй, и всё о себе. Здоровье не шатается, крепкое словом.

Очень рад за тебя, что ты избавилась от этих дров. Пиши о своей жизни подробнее. Есть ли в твоём распоряжении предметы первой необходимости: мыло, папиросы и т. д. И можно ли тебе их прислать? Обязательно об этом сообщи, только чур не обманывать. Если не получила карточку, сообщи, повторю попытку. Словом, буду бомбить до тех пор, пока не достигну цели.

Ещё хотел спросить тебя, не нуждаешься ли ты в 2–3 художественных произведениях. Можно было бы тебе их переслать. Всё-таки на неделю, да развлечение. Пиши обо всём, что тебе не хватает, и я, хоть не миллионер, но в несколько месяцев понемногу смогу кое-что тебе переслать. Не забывай, дорогая, что я получаю около 200 рублей, кроме того, деньги эти валятся между пальцев незаметно для меня. Знаешь сама мой характер. А еды мне хватает и без них по горло.

Сегодня выходной. Думаю сходить в кино и на репетицию. Занятий, как видишь, много. В рабочие дни приходится крепко работать. Чтобы оправдать доверие, которое мне здесь оказывают. Пока я на хорошем счету.

Да, мама, сообщи, как часто к вам приходит почта. Каким образом её доставляют?

Ну, будь здорова! Береги себя.

Крепко целую твой горячо любящий сын Коля.

2.2—41».

Снова читаю это письмо, и сердце перехватывает: собирается на свое курсантское довольствие и посылку собрать, и книги послать!

Образцовый сын…