Когда объявили воздушную тревогу, Мюллер спустился в бомбоубежище, предназначенное для рядовых служащих гестапо, и теперь маялся в тесном помещении с низкими потолками. Оказавшиеся возле него сотрудники – референты, официанты, следователи – сидели смирно, молча, стараясь поменьше шевелиться, как если бы рядом с ними притих непредсказуемый опасный зверь. Лишь откуда-то из глубины доносился поучающий голос невидимого знатока:

– Знаете, в чем преимущество человека, живущего в своей комнате в многоквартирном доме в огромном городе? Он незаметен. На улице могут стрелять, драться, устраивать облавы – он глядит в щелку между шторами и знает, что никто его не видит, никто не догадывается, где он. И значит, ему ничего не грозит. В этом проблема.

Мюллер хмыкнул, но ничего не сказал. Сверху послышались глухие, гудящие удары. В выпуклых настенных лампах задрожал свет.

– Слышите? – послышался голос за спиной. – Зенитки.

– К Вильгельмштрассе не пропустят.

– Главное, чтоб в здание не угодили. Парочка зажигалок – и мы тут зажаримся, как рождественские гуси.

Мюллер поморщился, повернулся, чтобы урезонить паникера, когда заметил в углу Шольца, который с отчужденным видом читал газету, приблизив ее к лампе. Он не знал, что тот вернулся из Цюриха.

Мюллер щелкнул пальцами и указал оторвавшемуся от газеты Шольцу на пустующую нишу в правом крыле. Шольц кивнул, сложил газету и перебрался, куда было указано.

– Не знал, что ты уже в Берлине, – сказал Мюллер.

– Я только приехал. И вот сразу…

– Да, теперь это почти по расписанию: завтрак, доклад, совещание, бомбежка. Что швейцарцы, у них другие заботы?

– Жалуются на отсутствие свобод. Когда в магазине нет ветчины, мир катится к закату. Много слов. Обсуждают фронтовые сводки. Боятся тоталитаризма.

– Зря боятся. Тоталитаризма нет. Просто потому, что ничего другого не существует. Только бла-бла-бла. От болтунов вся путаница, включая войны. Как меру предосторожности, я бы отрезал языки. Строго по спискам.

Наверху сильно громыхнуло. Оба подняли глаза к потолку.

– Да уж, – заметил Шольц, – без языков было бы тише.

– Чем порадуешь, Кристиан? – Стальные глаза Мюллера воткнулись в Шольца, отчего тому сделалось не по себе. – Ты там устроил добрый вестерн. Это красиво. Но не рационально. Гелариус отправился на тот свет, а с ним и столь нужные нам контакты, пароли, явки. Кто ответит? Гесслиц, как оказалось, чист. Хартман?.. Хартман, насколько я понимаю, испарился. Такая работа, мой друг, мне не нужна.

– Подождите, Генрих. Я не сообщил вам главного… Но лучше у вас в кабинете.

Когда воздушную тревогу сняли, они поднялись к Мюллеру.

– Так что ты хотел мне сказать? Только говори побыстрее – времени в обрез.

Шольц нахмурился, сложил руки на столе, немного помолчал. Только потом он заговорил. Он рассказал Мюллеру о встрече с Хартманом в ресторане отеля, акцентировав внимание на каждой, даже малейшей подробности – вплоть до того, как тот был одет, его интонации, жесты, манеры, а также детальное описание сидевшего за соседним столиком вероятного спутника. Говорить об этом в подвале Шольц не рискнул, опасаясь прослушки. Мюллер слушал, не перебивая. Когда Шольц умолк, он сунул руки в карманы галифе, так что слегка треснули швы, задумчивым шагом прошелся по кабинету. Потом сказал:

– Грубо говоря, этот парень прищемил тебе яйца, Кристиан. Он начинает мне нравиться. Хотелось бы узнать его поближе.

– Полагаю, у вас будет такая возможность.

– Что ты планируешь делать?

– М-м… надо вступить в игру… Конечно, мы можем взять его в любую минуту. Но что это даст? Сеть схлопнется. У нас останется только кончик ее истории. А так…

– Шелленберг затеял интригу с противником, – проворчал Мюллер, зажав папиросу в зубах. – Пытается спасти свою шкуру. Вообще говоря, безошибочная комбинация. Скорее всего с санкции рейхсфюрера. Что?

– Ничего. Я слушаю.

– Вот-вот… Слушай. – Мюллер охватил своей широкой ладонью подбородок. – Ты не хотел этого знать? Но теперь знаешь. И значит, должен понимать: разрушить переговоры – равносильно признанию, что тебе известно их содержание. Как на это посмотрит их инициатор? В лучшем случае – пуля. Подключиться к ним? Хотя бы в виде гестаповского надзора? Результат тот же. К тому же, если переговоры вылезут наружу, их участниками займется Ламмерс. Или Борман. Фюрер не простит. Выход один. – Мюллер сел в кресло и ослабил узел галстука. – Не мешать. Наблюдать. Знать. Работать с Хартманом. И аккуратно – аккуратно, Шольц – выстраивать схему проверки… А там видно будет.

Шольц сидел неподвижно. Он вдруг отчетливо осознал, в какую смертельно опасную историю, сам не понимая того, он ввязался. Исход ее в наименьшей степени зависел от его воли, а вот жизнь в любой момент могла стать разменной монетой в руках крупных игроков, которые даже не знают о его существовании. А награда была одна – лояльность Мюллера.

«Мало», – подумал Шольц, а вслух сказал:

– Полностью с вами согласен, группенфюрер.