Черный коридор, утекающий вглубь, зиял перед его глазами. Он пялился в него и не видел ни зги. Но он все равно пялился, стараясь различить в кромешной тьме хоть какое-то очертание жизни, словно в его мраке таилось нечто важное, опасное и притягательное. Чернота эта странным образом манила его, он не мог оторвать глаз от ее бестелесной глубины, она вливалась в него, точно яд, парализуя и гипнотизируя и обнадеживая обещанием какой-то неведомой тишины.

Майер не спал пятую ночь. На полу возле кровати валялась опустошенная упаковка первитина – амфетамина доблести, применяемого в войсках для поднятия боевого духа. В последнее время, чтобы унять головную боль, одной таблетки ему уже не хватало.

Он чувствовал, что из тьмы коридора кто-то или что-то внимательно глядит на него. Майер зажал в зубах горящую папиросу, поднял руку к спинке кровати, на углу которой висела кобура, расстегнул ее, вынул оттуда парабеллум и медленно направил его дуло в центр черной бездны.

Раздался звонкий щелчок. Лежавшая на боку женщина вздрогнула и, не повернувшись, сонным голосом спросила:

– Что это, выстрел?

Майер уронил руку с пистолетом, другой взял изо рта папиросу и через ноздри выпустил дым.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Жюли, – ответила женщина.

– Жюли… Француженка?

– Бельгийка.

– Одно и то же. Все француженки шлюхи. Зачем ты здесь?

– Вы сами меня пригласили.

– Пригласил, – хмыкнул Майер. – Купил. Взял напрокат.

– Ну, да.

– Я спрашиваю, зачем ты приперлась в Берлин?

– Меня вывезли офицеры.

– Конечно, нам тут своих сук не хватает.

– Я просила их оставить меня в Льеже.

– Надо было не просить. Надо было стрелять, жечь, грызть зубами.

– Что я могла?

– Ты могла откусить хоть один чертов немецкий половой член, дура!

– О, господи.

Майер пнул ее ногой:

– Собирай свое барахло – и пошла отсюда.

Женщина скатилась с кровати и, не успев до конца одеться, выскочила из комнаты.

Спустя полчаса Майер распахнул шторы. Солнечный свет ворвался в прокуренную комнату, как вода из прорванной плотины. Майер резко закрыл ладонью глаза и отвернулся. Ему захотелось немедленно вернуться в темноту, забиться в угол, крепко закрыть глаза и ни о чем не думать. Но он поборол в себе это искушение.

Накануне отъезда из Цюриха он, набравшись решимости, попытался заговорить с администраторшей, которая ему нравилась. «Вам не кажется, мадам, что вечер располагает к некоторой… некоторому…» Запутавшись, он умолк. А она, окатив его равнодушным взглядом, холодно поинтересовалась: «Месье желает ключи?» Получив отрицательный ответ, девушка изящно развернулась и исчезла в служебной комнате. Майер почувствовал себя уличным котом, сунувшим нос в теплый, чужой дом.

Он вернулся из Швейцарии и двое суток дожидался, когда его вызовет Шелленберг, который срочно улетел на совещание к Гитлеру в «Вольфшанце». Сегодня в одиннадцать Шелленберг назначил встречу в Панкове на конспиративной квартире, расположенной на седьмом этаже доходного дома.

Когда глаза попривыкли к яркому свету, Майер окинул равнодушным взором панцири выцветших крыш, перемежаемые зелено-медными шпилями церквей. Мир выглядел пустым и бесполезным. Вдали, на фоне беспечных кудряшек облаков, черной стаей кружили вороны. Никакие бомбежки не могли прогнать их из города. Солнцу было все равно, куда светить: на сияющие альпийские вершины или на разворошенный человеческий муравейник с тошнотворным запахом разбитой канализации.

В Швейцарии было еще хуже – от непотребства внешнего благополучия. Майеру казалось подлостью жить вот так – легко и безоглядно, тогда как Германия истекала кровью в сжимающихся щупальцах беспощадного врага. Его буквально трясло от вида сытых, спокойных физиономий в мирных цюрихских кафешантанах с их напомаженными певичками, джазующими биг-бендами и расслабленным юмором пресыщенных комиков. Какого черта эти немцы не идут в бой? Будь его воля, он бы содрал этот флер благополучия с помощью пары штильхандгранат, и ничто в нем не дрогнуло бы.

После последнего раута переговоров в Винтертуре, выходя из сада поместья, Майер на несколько минут оказался наедине с Хартманом в полутемном холле особняка. Мазнув его угрюмым взглядом, Майер вдруг загородил проход. «Да вы что ж себе думаете? – прошипел он, оглянувшись, не видит ли кто. – Что ж это такое, я спрашиваю? Уши развесил. Думаете, всех намотал на локоть. Да я же тебя насквозь вижу. Вижу, как вы тут… – Он схватил Хартмана за лацканы и придавил к стене. – Я вам не верил и не верю. Если бы не бригадефюрер, я бы вас прямо тут, на этом паркете, вот этими руками…» Ребрами ладоней Хартман нанес одновременный короткий удар Майеру в поясницу, отчего тот задохнулся и разжал руки. Из прихожей по-прежнему доносились ровные голоса. Отряхнувшись, Хартман также шепотом проговорил: «Ай-яй-яй, Майер. Нервы даны разведчику только для того, чтобы сушить на них несбывшиеся надежды. Ограничьте употребление спиртного. У вас глаза, как у кролика». «Скоты, – выдавил из себя Майер, опираясь рукой о комод. – Торгуетесь за бомбу, как бабы на рынке за мешок фасоли. А я ее видел… видел!» Он стукнул кулаком по крышке комода. Хартман поправил галстук перед зеркалом. «Странно слышать это от вас», – сказал он. «Сдадите Советам?» – не унимался Майер. Хартман покачал головой и, прежде чем выйти, бросил: «Не преувеличивайте возможности Советов».

Майер закрыл окно. Прошел в ванную, где, осторожно огибая бритвой белый шрам на подбородке, побрился до ровной синевы на щеках. Долго всматривался в свои серого цвета глаза. Ему не понравился их твердый, допрашивающий взгляд. Примял водой соломенные волосы, длинную челку, закинутую назад. Затем надел свежую, только вчера прибывшую от прачки, накрахмаленную сорочку и отутюженные брюки. На запясье пристегнул часы марки «ГЗЧ им. Кирова», трофейные, снятые с мертвого красноармейца, кажется, капитана. Твидовый пиджак с хлястиком довершил образ опрятного, незаметного бюргера.

Шелленберг опоздал на двадцать минут. Одет он был также, в штатское, но с шиком, коим не мог пожертвовать даже ради конспирации. Помещение мгновенно наполнилось цитрусовым ароматом туалетной воды Acqua Di Parma, от которого у Майера почти сразу возникло головокружение.

– Ну, мой дорогой Норберт, – пожал он руку Майеру, – как говорится, бокал шабли покрылся по́том в ожидании фанфар. Работа ваша меня полностью устраивает. Контакт окреп. Они втянулись и добровольно теперь не уйдут. В этом я вижу вашу заслугу.

– Спасибо, бригадефюрер, – отвечал Майер с каменным выражением на лице. – Я досконально выполняю ваши указания.

– Это хорошо. – Шелленберг положил на стол портсигар. – Это даже очень хорошо. Не предлагаю вам сигарету, помнится, вы не курите.

– Отчего же? – возразил Майер. – Уже полгода как начал. Так что не откажусь.

– О, конечно. Угощайтесь.

Закурили. Шелленберг стряхнул с губ прилипшие крошки табака. С некоторым недоумением посмотрел на Майера. Молча прошелся взад-вперед по комнате. Затем резко повернулся и спросил, прижав указательный палец к губам:

– Скажите, у вас нет ощущения, что за спиной СИС маячат уши УСС Даллеса?

– Нет, – коротко и убежденно отрезал Майер. – У них состав не менялся.

– А вы спроси́те. Напрямую. Спроси́те. Они скажут, что это не так, но посмотрите, как они скажут. Было бы интересно, если бы к разговору подключились американцы. Рано или поздно они начнут слетаться, как акулы на запах крови.

Майер ничего не ответил. Не дождавшись от него какой-либо реакции, Шелленберг продолжил:

– Ваши отчеты очень содержательны. Но появилось много новых нюансов. Думаю, вам следует встретиться с доктором Эбелем и Шпааном. Даже мне они разжевали материал до удобоваримого состояния. А ведь я по образованию юрист и чуть-чуть медик, к физике, как и вы, никакого отношения не имею. – Он присел на подоконник, открыл створку и сбил пепел наружу. – О политических аспектах побеседуем отдельно. Пора более жестко выдвигать требование гарантий с их стороны… Не правда ли?

– Как скажете, бригадефюрер.

– Да… да. Более жестко… А то они перебарщивают с условиями. Конечно, мы в незавидном положении, но урановая бомба скоро будет у нас, а не у них. Вы не упоминали о наших проблемах с транспортом?

– Нет. Но они спрашивали. Они считают, что Фау–2 предназначена как раз для ее доставки. И это их беспокоит.

– Вот и пусть беспокоит. Хотя, конечно, поднять такую махину Фау–2 пока еще не способна. Нужен бомбардировщик. Но пусть думают, что хотят. Пусть думают, что мы настолько богаты, что можем закидывать их города ракетами. Хотя это все равно что бомбить противника самолетами вместо бомб.

– Выходит, у нас есть преимущество?

– Есть, – признал Шелленберг. – Преимущество есть. Времени нет. Дело идет к тому, что мы будем сидеть на своем преимуществе в плотном окружении врагов. Останется только взорвать его под собой. Успеть сделать и успеть применить – две большие разницы, как говорят евреи. Вы сказали, они запрашивают информацию по детонатору? Вероятно, у них проблемы. – Шелленберг задумчиво прижал ладонь к щеке, словно измерял ее температуру. – Их консультируют из Лос-Аламоса. В Лос-Аламосе бьются над взрывателем.

– Везде бьются, – предположил Майер.

– Есть сведения, что именно сейчас в Лос-Аламосе тема бесконтактного взрывателя выведена на приоритетный уровень. Кроме того, они не способны наработать урана столько, сколько необходимо для сборки бомбы.

– Что это значит?

Шелленберг задержал на нем испытующий взгляд. Он заметил, с Майером что-то происходит, и теперь пытался понять, в какой мере эта психологическая коллизия может помешать.

– Мы ведем тонкую и опасную игру, Норберт, – сказал он, не отрывая глаз, казалось бы, от равнодушного лица Майера.

– Чего мы хотим достичь этой игрой?

– Равновесия. Знаете, когда идешь над пропастью по тонкому канату, важнее всего удерживать равновесие, чтобы не загреметь вниз.

– А по мне, так мы предаем всё, что только можно предать.

– Не понимаю.

– Бригадефюрер, благодаря вам, я своими глазами видел взрыв адской машины. Это оружие… оно не должно было появиться на свет.

– Но оно уже появилось. Ящик Пандоры открыт.

Но Майер как будто не услышал его слов.

– Черт побери, мы потеряли всякое представление о добре и зле. В нас не осталось ничего человеческого. Продаем чудовищное средство убийства, поскольку сами не можем им воспользоваться. А они покупают его, потому что желают воспользоваться им первыми. И нет выхода из этого круга. Рейху конец, и мы предаем рейх. А рейх предает нас, которые шли за него на смерть. Рейх не считается с нашими жертвами. А мы не считаемся с миром, всем миром и готовы стереть его в порошок ради спасения… Кого? От чего?

– Мне не нравится… – Шелленберг запнулся. – Мне не нравится ваше настроение. Что случилось?

– Ничего. Ничего… Рейх погубил нас. Мы погубим рейх. Я выбываю из этой истории. Отправьте меня в окопы. Там как-то понятнее. Чище.

Мягкой поступью Шелленберг обошел стул, на котором застыл Майер, и встал у него за спиной. Во взгляде его сквозила обреченность.

– Майер, – сказал он, – я никогда не видел вашей улыбки.

Спустя пятнадцать минут Шелленберг ушел.

Оставшись один, Майер некоторое время неподвижно сидел на месте. Окурок дотлел до конца и обжег ему пальцы. Тогда он словно проснулся, крепко прижал напряженно подрагивающие пальцы к вискам. Затем шагнул к окну, рванул на себя створки, вскочил на подоконник и, не замешкавшись ни на секунду, кинулся вниз.

Шелленберг не увидел и не услышал падения тела. Он шел к машине и думал, кем заменить Майера и как от него избавиться.