Уже шестой раз за год, едва не ругаясь вслух, ехал Курчатов на противоположный конец Москвы, практически за город, к невзрачному зданию без вывески, расположенному между Окружной железной дорогой и парком имени Сталина, в котором разместилось головное предприятие по выпуску графитовых изделий «Московский электродный завод». Отсюда, как и с других заводов, производивших графитовые электроды для электрохимической промышленности, по распоряжению министра цветной металлургии Ломако, в Лабораторию № 2 поставлялись большие объемы графита, необходимого для запуска уранового котла. Об истинном назначении этих поставок директора не догадывались и воспринимали их как обузу на и без того перегретом производстве. А Курчатов, по соображениям секретности, не мог им ничего объяснить. Для убедительности был даже запущен слух, будто графит нужен для изготовления алмазов.

Между тем почти неразрешимой проблемой для курчатовцев являлась степень чистоты поставляемого материала, который рассматривался в качестве замедлителя скорости быстрых нейтронов при распространении цепной реакции в делящемся изотопе. Графит должен был быть не просто чистым, а сверхчистым – примесей допускалось менее миллионных долей. Этого производственники понять уже никак не могли и за глаза считали подобные требования блажью академических умников.

Разумеется, Курчатов мог вызвать к себе директора «Графитэла», полномочий хватало, и тот бы приехал, но для него важны были неформальные отношения с людьми, от которых зависело качество нужных ему работ. Потому он сам мотался по производствам, чтобы лично просить и лично ругаться, помятуя о вечном принципе российского бытия: с разгильдяйством надо уметь жить – исправить его невозможно.

Директора на месте не оказалось, срочно вызвали в наркомат. Его зам – маленький, круглый, с седым пухом на голове – встретил Курчатова хмуро. Фамилия его была Сегель. Он протянул для приветствия левую руку, поскольку вместо правой из рукава торчал протез в черной перчатке.

– Изнемогаем, товагищ Ку-угчатов, изнемогаем, – предсказуемо жаловался Сегель, который заметно картавил, к тому же еще и заикался. – Военный заказ пгевышает наши возможности. А не выполнишь – т-тгибунал. Мы же вам и так от-отггужаем ггафит в пгомышленных, можно сказать, масштабах.

– Да нам чистый нужен, – устало настаивал Курчатов. – Совсем чистый, Яков Самуилович. То есть без при-ме-сей. Совсем без примесей, понимаете вы?

– Понимаю. Но чтоб без п-пгимесей, чистый, такой, как вы хотите, товагищ Ку-угчатов, то нам только им и заниматься. А фгонт пускай подождет, пока ученые свой экспегимент закончат. Так, что ли? Будь моя воля, я бы и этого вам не давал. Но нагком Ломако га-гаспогядился, значит, видать, надо. Что можем, то и делаем, так вот.

– Нет, не так, товарищ Сегель. Не так. – Курчатов сделал над собой усилие, чтобы не повысить голос. – Эксперименты наши, как вы выразились, мы будем продолжать, хотите вы того или не хотите. И воевать с вами я больше не стану, времени нет. Под суд ведь пойдете.

– Под суд? Это ничего, это можно. У меня два сына на фгонте, Миша и Яша. Миша летчик, а Яша в пехоте. Мишу убило под Витебском, а Яшу в госпитале уж полгода по кусочкам со-собигают. Вы меня стгашно на-напугали. Это то же, что па-покойнику уггожать виселицей.

– Да не угрожаю я вам, – сердито отмахнулся Курчатов. – Хочу, чтобы вы прониклись, осознали важность, так сказать, нашего заказа. Вы же всё понимаете и знаете сами, Яков Самуилович. Ваши же инженеры Зайцев и Банников разработали метод промышленного получения ультрачистого графита. И что?

– Газгаботали, да. На кулегах. А технически, сколько нам надо сил сюда пегебгосить? За-замешать смесь с хлогом, наггеть – да так, чтоб п-пгимеси с хлогом улетучились, да чтоб на десятки тонн продукции. Тут целый па-пгоизводственный цикл создавать надо! А фгонту чего? Ггафит, он же везде нужен: и в бгонетанковой сфеге, и в мотогостгоении, и как смазочный матегиал, и для взгывчатки. С этим-то что делать бу-будем?

– Что и делали, Яков Самуилович, что и делали. И плюс еще и сверхчистый производить станем. Это приказ. Не мой приказ. Не Наркомцветмета. И даже не Верховного. Жизнь приказывает. Такое вот тупое, свинцовое «или-или». Или – мы победим, или – нас победят. Как в сорок первом, дорогой мой.

– Хогошо, па-попгобуем, – недовольно проворчал Сегель и почесал протезом нос. – Отггузим вам ггузовик чегез неделю. Посмо́трите, подойдет ли?

– Нет, три дня, – отрезал Курчатов. – Все равно нам его вручную перебирать.

– Тги дня и тги ночи, выходит. Как в сказке про Ивана-дугака. И кто здесь дугак? – кисло пошутил Сегель и, приуныв, добавил: – Военный за-заказ вы нам не отмените.

– Не отменим.

– Вот именно. Ка-абы еще от товагища Вознесенского, а еще лу-учше от Молотова указание, бумажечку с подписью, да пожестче… В дополнение к «или-или».

Серая «эмка» Курчатова неслась на Октябрьское Поле, где располагалась Лаборатория № 2. По пути, в районе Таганки, он подхватил товарища по учебе в Крымском университете Сашу Крупова, которого переманил к себе в команду из химпрома. «Чего приуныл, Игорь?» – спросил Крупов. Курчатов усмехнулся: «В прошлой жизни я был мечтателем, это с меня Достоевский писал „Белые ночи“, но в будущей – постараюсь стать волком вот с такими железными зубищами». Крупов похлопал его по плечу: «Овечья шкура тебе к лицу, но сбрось ее, она давно прохудилась». Курчатов рассмеялся: «Кто научил тебя льстить, Саша?»

Машина свернула на Пушкинскую улицу, поскольку проезд на улицу Горького был перекрыт военной техникой.

– Немцы лупят по Лондону беспилотными снарядами Фау, – хмуро сказал Курчатов, – а мы не можем наладить жесткое администрирование сверху.

– Но Молотов…

– У Молотова слишком много других забот, важных и неотложных, – со скрытым раздражением отмахнулся Курчатов. – А нам надо немедленно, сию секунду, без лишних объяснений и просьб. Вот где разрыв в цепи. Можно сколько угодно включать рубильник, толку будет, как от чечетки на капоте заглохшего автомобиля… Погоди, – вдруг воскликнул он, – глазам не верю! Это не мираж? Мороженое, что ли?

– Да уж месяц как опять торгуют.

Курчатов опустил стекло, отделявшее его от водителя и охранника.

– Ваня, притормози на минуточку.

Они с Круповым вылезли из машины и подошли к облезлой тележке с надписью на боку «Мороженое. Мосхладокомбинат имени А.И. Микояна». При тележке скучала молоденькая продавщица в косынке с круглым, мокрым от пота лицом, густо усыпанным веснушками как продолжение солнечной погоды. В двух шагах от нее кучка мальчишек играла в «пристенок», то и дело поглядывая на тележку. Из распахнутого окна за спиной доносился стон гармоники.

– Почем товар, девушка? – спросил Курчатов.

– Цена коммерческая – тридцать пять рубликов пломбирчик.

– Ого! Дороговато. Но что делать, приготовь нам парочку.

Девушка подняла крышку. В тележке, среди колотого льда, стоял бидон с мороженым. Открыв его, продавщица ложкой выскребла порцию и вмазала ее в жестяную форму, на дне которой был уложен вафельный кружок. Затем она покрыла мороженое таким же кружком, выдавила готовый цилиндрик и протянула Курчатову. Аромат пломбира окутал окрестности. Мальчишки бросили игру, и все, как один, повернули свои по-летнему, наголо, но с коротким чубчиком, стриженные головы в направлении тележки. Ноздри их трепетали.

– А чего ты халат наизнанку вывернула? – поинтересовался Курчатов.

– Так грязный, – ласково улыбнулась продавщица. – Стирать – мыла не напасешься. А так вроде опять беленький.

– Остроумно, – оценил Курчатов и посмотрел на мальчишек. – Вот что, душенька, давай устроим кутеж вон с той бандой. – И позвал: – Эй, шантрапа, айда сюда! (Второго приглашения не понадобилось.) Каждой голове – по одному пломбиру. Вот деньги. Сдачу себе оставь.

Мальчишки, толкаясь, кинулись разбирать мороженое, даже забыв поблагодарить. Курчатов с Круповым отошли в сторону.

Курчатов посмотрел на свой вафельный кружок, на котором было выдавлено имя. Спросил:

– У тебя кто?

– У меня Женя, – показал свой пломбир Крупов. – А у тебя?

– А я Таня. Таня с бородой.

Держа большим и указательным пальцами за круглые вафельки, они принялись торопливо слизывать быстро тающее мороженое.

Неожиданно за спиной продавщицы Курчатов разглядел человека, неподвижно сидящего на асфальте возле стены. На нем была засаленная гимнастерка с криво приколотой медалью «За отвагу», и брюки, подвернутые под два неравных обрубка вместо ног. Левой руки тоже не было: грязный рукав свисал на землю. Уцелевшая рука, похожая на вырванный из земли корень, упиралась в асфальт. Таких, передвигающихся на доске с колесиками, в народе бессердечно звали «танкистами» или, еще хуже, «самоварами». На заросшем, черном лице отсутствовало осмысленное выражение. Курчатов уперся в его белые глаза и понял, что человек смотрит не на него, он смотрит в себя, как в черный зев бездонного колодца, и именно от этого становилось не по себе.

Крупов тоже мазнул взглядом по сидящему в тени человеку, болезненно нахмурился, потом вдруг замер и, глядя в глаза Курчатову, сказал:

– Давно хочу спросить тебя, Игорь, да вот как-то не решался.

– А что такое?

Крупов покраснел, замялся, но продолжил:

– Я всё понимаю, война, разруха, трудности… но иногда… задумываешься. Скажи, все наши усилия, вся эта огромная наша работа… она для чего? Мы же физики, ученые, а готовим не энергетический прорыв, не какую-то там установку, способную осчастливить человечество, – бомбу строим. Бомбу! Которая, если ее сбросить, в одно мгновение сметет город… города… вместе с домами… с людьми… матерями, отцами… женщинами, мужчинами… с такими вот мальчишками… Что ты думаешь об этом?

Мороженое выскользнуло из вафельных половинок и шмякнулось под ноги Курчатову, забрызгав ботинки. Он достал носовой платок и стал вытирать испачканный пиджак, бороду, пальцы. Потом он ответил:

– Если бы мы лидировали, Саша, если бы мы были первыми, я разделил бы твои чувства. Но мы отстаем, и, значит, наш народ, включая этих мальцов, в прицеле врага. Мы непременно подумаем об этом, вместе подумаем. Но потом, позже. А сейчас надо спешить, спешить. Это единственное, о чем сейчас нам с тобой надо думать.

Приехав на место, Курчатов первым делом побывал в лаборатории, где группа физиков, опекаемых его братом Борисом, исследовала возможность извлечения плутония из растворов солей урана. Предполагалось, что именно он, химическим путем выделяемый из облученного нейтронами урана загадочный эка-осмий–239, наряду с ураном–235, может послужить зарядом для ядерной бомбы. Работа велась круглосуточно, хвост удачи маячил где-то уже близко, по крайней мере, в воспаленных надеждах энтузиастов, но поиск критерия выбора, не допускающего ошибки, лишал покоя, путал мозги и гасил самые смелые амбиции. «Два месяца, Игорь Васильевич, два месяца – и пойдет накопление, я точно говорю, – возбужденно заверил двадцатисемилетний Сергей Сошин, которого забрали из Института химической физики. – По средней пробе скорость накопления девяносто третьего, а значит, и девяносто четвертого, – чуть меньше трех месяцев, я думаю». «И сколько желаете получить, юноша?» – поинтересовался Курчатов. Сошин неопределенно покрутил пальцами в воздухе: «Ну, хотя бы несколько пиктограмм». «Ого! Это обнадеживает. Но давай, Сережа, все-таки будем искать свое. Обгонять, как говорится, не догоняя».

93-й и 94-й – так Мак Миллан и Абельсон в 1940 году идентифицировали соответственно нептуний и плутоний, и курчатовцы невольно возвращались к старым обозначениям, хотя, по соображениям секретности, их названия даже в бытовой речи должны были быть зашифрованы. Не успел Сошин насладиться одобрением Бороды, как отовсюду посыпались возражения. Потухший было спор разгорелся с новой энергией. Заглянувшая в дверь секретарша вызвала Курчатова в коридор:

– Игорь Васильевич, звонили с площади Дзержинского. Просят вас приехать. Лучше прямо сейчас.