Без четверти десять Чуешев спустился вниз, одетый элегантно, как на прогулку. Он передал портье ключ от номера и направился к выходу, но по пути замешкался, надумав салфеткой протереть ботинок. Обернувшись, он заметил, что портье склонился за стойкой, видимо, над бумагами, и быстро свернул в параллельный коридор, ведущий во внутренний двор отеля. Там он подошел к пожарной лестнице, поднялся по ней на второй этаж и отмычкой отворил дверь. Войдя внутрь, защелкнул замок обратно. Затем дубликатом ключа отпер свой номер и тихо прикрыл за собой дверь.

Посреди комнаты стоял полностью собранный саквояж.

Не включая свет, он подошел к окну и немного отодвинул занавеску. Отсюда улица была видна в оба конца. Чуешев неподвижно замер перед балконной дверью. В голове, как в заевшем патефоне, проматывался один и тот же поднадоевший мотивчик «Помнишь эту встречу с тобой / В прекрасном тёплом Артеле». В этот час улица была особенно пустынна. На протяжении получаса по ней проехал всего один фургон. Людей тоже было мало: три пары, одинокий старик, куда-то спешащий парень. Толстяк с сигарой во рту зашел в отель. Через пятнадцать минут, держась за руки и смеясь, в двери «Гумберта» вбежали две девушки, подъехавшие на такси. Потом наступило полное затишье.

Звонко отщелкивал секунды пузатый будильник на комоде. Чуешев вдруг начинал их считать и считал, пока не сбивался. И тогда начиналось опять «Помнишь эту встречу с тобой / В прекрасном тёплом Артеле». Он старался не думать, но мысль то и дело возвращалась то к миловидной девушке, с которой он познакомился в очереди за молоком накануне своего отъезда, то к безногому соседу, свихнувшемуся от водки и орущему на весь дом, что он, Чуешев, его внебрачный сын. А Чуешев не знал своих родителей, поскольку вырос в детской колонии, куда свозили беспризорников со всей Москвы. Ему не нравился этот безногий «родственник», и чтобы тот не вопил, он старался не попадаться ему на глаза, а если попадался, то затыкал ему рот куском хлеба, сала или стаканом.

Девушку звали Варя, у нее были длинные, черные, приятно лоснящиеся косы, худые руки и робкие, беспомощные глаза. Он сразу проникся к ней какой-то остро сочувственной симпатией. Ему захотелось обрадовать эти глаза. Он пригласил ее в кино, и она согласилась, но он не смог купить билеты на только что выпущенную в прокат «Серенаду Солнечной долины» из-за дикой очереди в кассу, и им пришлось пойти на знакомого до последнего кадра «Воздушного извозчика», но именно в этот раз фильм понравился ему больше всего. Теперь он с удовольствием вспоминал сцены с Жаровым и Целиковской, как будто то были не Жаров с Целиковской, а они с Варей. Потом он проводил ее до дома и опоздал на последний трамвай. Шел через весь город пешком и думал, думал, думал… Жаль, что попрощаться с ней он не успел.

Без пяти одиннадцать он понял, что можно разобрать саквояж и ложиться спать, но на всякий случай простоял перед окном еще полчаса. Глаза у него слипались. Он еле добрался до кровати.

Сегодня днем в фойе Цюрихской оперы на Фалькенштрассе он два часа дожидался, когда закончится репетиция оркестра, выдав себя за приехавшего из Стокгольма импресарио.

Наконец, из репетиционного зала, переговариваясь, стали выходить музыканты. С флейтой под мышкой появился Кушаков-Листовский. Вместо галстука на нем был повязан шелковый бант. Рядом семенила миловидная девушка, такая миниатюрная, что скрипка в ее руках смотрелась как альт. «Там заминка на втором такте, – высоким тенором говорил Кушаков, нагибаясь к ней. – Постоянно. Вспомни-ка на верхней ноте: та-ри-рам и – пам-м! Откуда она?» «Не могу понять, чего он от нас хочет? – пожимала плечиками девушка. – По-моему, он и сам не знает».

Когда Кушаков-Листовский распрощался наконец со скрипачкой, многозначительно удержав ее руку в своей ладони, дорогу ему преградил невысокого роста, хорошо одетый молодой мужчина с веселым блеском в карих глазах.

– Простите, вы ведь из этого оркестра? – спросил он.

– Да, конечно. – Кушаков-Листовский бодро потряс флейтой.

– О, в таком случае не могли бы вы меня проконсультировать? Дело в том, что мне поручено пригласить музыкантов на благотворительный вечер памяти Рихарда Вагнера в Женеве.

– С этим вам, пожалуй, следует обратиться к дирижеру. Мой инструмент – не главный. Он, – Кушаков-Листовский доверительно подмигнул и указал в сторону мраморного бюста композитора, – не был большим лириком. У него даже «Полет Валькирии» окрашен флейтой с какой-то несвойственной ей экспрессией. – Круглые, как у ребенка, глаза его закатились кверху. – Женева – это хорошо. Я играл там в Большом. Давно это было, в довоенной еще жизни. Квартет «Карамболь», не слыхали? Скрипичные – и флейта. Увы, мы мало гастролировали. Но здесь, в Цюрихе, афишами «Карамболь» были обклеены все стены. Меня даже на улицах узнавали. Однажды спросил один: неужели я, как простой народ, езжу в автобусе? И знаете, что я ответил? А я и есть народ!.. Кстати, разрешите представиться, Кушаков-Листовский, Дмитрий. Дворянин в шестом поколении.

Чуешев пожал мягкую, как теплая буханка, ладонь:

– А меня зовут Конрад Хоппе.

– Очень приятно. Любите музыку?

– Всегда завидовал людям, владеющим музыкальными инструментами. Словно обретаешь другую речь. Вот и вам завидую. Флейта – очень красивый звук.

– И очень сложный! – горячо подхватил Кушаков-Листовский. – Видите ли, игра на флейте, подобна пению птиц. Но не только пению – нужно уметь парить, как птица, легко и свободно. Дышать этим звуком, петь вместе с ним. Такому учишься всю жизнь. А еще – нужно чувствовать. Вот это самое тонкое – чувствовать.

– А с виду – простой инструмент.

– С виду! Помните, в «Гамлете»? «Вот флейта. В этом маленьком снаряде – много музыки, отличный голос. Однако вы не можете сделать так, чтобы он заговорил». У меня, знаете, случай был. Вот представьте себе: концерт, полный зал, сороковая симфония Моцарта. И… о, боги! я забыл дома ноты… Что делать? До начала – десять минут! Скандал! Беда!.. Я сел. Успокоился. Вытер со лба испарину. Взял себя в руки – вот так – и!.. сыграл всю партию без нот! Даже не помню, как это было! По памяти, на эмоциональном подъеме! И так чисто провел, что никто ничего не заметил… Здра-авствуйте, Иван Александрович. – Кушаков-Листовский прервал себя на полуслове и потянулся к низкорослому, лысоватому человеку с бородкой-эспаньолкой и измученными, ястребиными глазами на очень бледном лице, твердым шагом спускавшемуся по широкой парадной лестнице. – Как ваше здоровье?

– Вашими молитвами, голубчик, – сухо бросил тот на чистом русском языке, пройдя мимо.

– Знаете, кто это? – обратился Кушаков-Листовский к Чуешеву. – Видный наш публицист, философ, не побоюсь этого слова, мудрец Иван Александрович Ильин. Живет в Цолликоне. Я – на одной стороне озера, а он – на другой. Можем ручкой друг дружке помахать. – Он залился жизнерадостным смехом и сразу огорчился: – Вот она, неистребимая сила русского народа. Как он пишет! Как пишет! Господи, спаси и помилуй! Не читали?

– Не доводилось, – соврал Чуешев, читавший, конечно, сочинения Ивана Ильина в библиотеке НКГБ по спецдопуску. Он с любопытством смотрел вслед удаляющейся прямой фигуре.

– Не любит большевиков, ох, не любит, – вздохнул Кушаков-Листовский. – Но ведь и Гитлера разлюбил, путаник этакий. Аки Диоген, ищет путь к русскому человеку. «Ищу человека!» – помните? А чего его искать? Выдумают себе. М-да уж… Ну, вот, уважаемый, так что обратитесь к нашему дирижеру. А еще лучше – к администратору. Его кабинет на втором этаже, прямо напротив портрета Родольфа Тёпфера. При чем тут Тёпфер, в опере? Не понимаю… Всего вам хорошего.

– Еще один вопрос, господин музыкант, – удержал его Чуешев.

– Да-да?

– Понимаете, я где-то потерял портмоне. Вы случайно не находили?

– Что вы говорите? – не разобрал Кушаков-Листовский, слегка приблизив к нему ухо, и, внезапно осознав, очевидно, смысл сказанного, вытянул лицо. – Ах, вот оно что, – промямлил он и растерянно замолк.

– Портмоне, – повторил Чуешев с нажимом.

– Ох, простите… Да-да, конечно, значит так: женщина отнесла его в бюро находок. Пожилая.

Чуешев ласково прихватил флейтиста за локоть.

– Небольшая, Дмитрий Вадимович, практически пустяковая просьба, – успокоил он его. – Я не отниму у вас много времени. Вы способны запомнить то, что я вам скажу?

– Я легко запоминаю целые симфонии, молодой человек. – Безотчетным движением кистей рук он взбил бант на груди.

– Давайте отойдем к окну. – Кушаков-Листовский неуверенно последовал за ним. – Скажите, вечером сегодня вы будете дома?

– Да, собирался быть дома. У меня собака болеет. Нужно за ней ухаживать. У нее, знаете, что-то с пищеварением.

– Сочувствую. – Чуешев нахмурил брови. – Сегодня к вам должен прийти человек. Его зовут Людвиг Кох. Очень легко запомнить. После того как он назовет пароль, вы передадите ему следующее. Завтра вечером с десяти до одиннадцати я буду ждать его в отеле «Гумберт Берг». Это в Ведиконе на Маргаритенвег. Запомните, пожалуйста. «Гумберт Берг». Восьмой номер. Второй этаж. Меня зовут Конрад Хоппе.

– Да, вы говорили… Разумеется, я всё запомнил.

– Передайте ему, что у меня есть информация по новейшим разработкам реактивного снаряда Фау. Я буду ждать его с десяти до одиннадцати вечера. Ровно в одиннадцать я уеду. До десяти меня также не будет.

– Я всё передам. Слово в слово.

– И еще. Я жду Коха и никого другого. Только Коха. Пожалуйста, запомните. Если он не придет, мы просто забудем о нашей встрече. Наличие у портье ключа от моего номера ничего не значит. У меня есть дубликат, и я буду у себя в номере. Уточню еще раз: никто, кроме Коха, не должен обо мне знать.

В круглых глазах Кушакова-Листовского сияла такая простодушная решимость, что Чуешев невольно улыбнулся. К тому же флейтист замер перед ним в своей излюбленной, «публичной» позе, видимо, казавшейся ему мужественной: ноги расставлены, таз подтянут вперед, мыски внутрь, – что выглядело комично. «И как можно было связаться с такой побрякушкой?» – добродушно подумал Чуешев, сжимая увлажнившуюся «буханку».