Автобус вынырнул из лесного моря на открытое пространство, взлетел на пригорок, и вдруг впереди открылась панорама таёжной современной деревушки. Двухэтажные домики, похожие друг на друга, двумя ровными рядами выстроились вдоль стены зелёного леса. Красные черепичные крыши, совсем не типичные для сибирской деревни, словно бутоны роз вплелись в зелёное буйство. Рядом с домами блеснуло изумрудом небольшое блюдце озерка, заросшего по берегам камышом.

– Ух ты, красиво, в рамку – и картина готова! Удивительный пейзаж! – не выдержал и вслух воскликнул я.

– Красиво? – Мой сосед, ещё бодрый старик лет 75-ти, с орденской планкой на помятом пиджаке, в беретке, натянутой до ушей, и в грязных нечищеных сапогах, удивлённо уставился на меня маленькими, круглыми, как пуговицы, глазами без ресниц. – Испоганили деревню. Вот раньше деревня настоящая была – избы рубленые, брёвнышко к брёвнышку, а сейчас ни город, ни деревня. Тьфу! Коттеджей кирпичных понастроили. А кому в них жить? Русскому мужику что надо? Чтобы рядом под одной крышей скотина была: коза, корова, поросёнок, – и огородик чтобы под рукой. Или вот пруд выкопали – хорошо, но следи за ним, чтобы не зарастал, болот и так полно. Безобразие…

Монолог брызжущего слюной старика я не успел дослушать, так как автобус въехал в деревню и остановился возле здания с вывеской «Магазин».

– Граждане пассажиры, село Таёжное. Стоянка автобуса тридцать минут, транзитных пассажиров прошу не опаздывать, – объявил водитель.

Пассажиры разбежались, а я стоял возле автобуса и крутил головой – «Кого бы спросить?». Тут из автобуса вышел мой сосед, старик в помятом пиджаке, с небольшим чемоданчиком в руке. Он снял беретку и, достав платок, обтёр им совершенно лысую голову.

– Вот пекло так пекло.

Увидев в руках у меня рюкзак, он скорчил недовольную гримасу.

– Поди, тоже в Таёжное? Пейзажи, что ли, писать? Сюда многие ездят пейзажи писать, а потом пустыми бутылками берега пруда усеяны. Счас здесь как проходной двор.

– Я на побывку, родители мои весной сюда переехали, – словно оправдываясь, ответил я и тут же спросил: – Кстати, вы не подскажите, где живут Зимины?

– Павел Иванович, что ли? Подскажу, иди по улице в сторону леса, кажись, третий дом от края, там спросишь, – он указал направление. – Так ты сын ему? Вон какой у него сын. А могло бы и не быть… У нас летом хорошо, тайга, чистый воздух, и рыбалка, и охота. Нет, пожалуй, охота запрещена, зато ягоды, грибы. Значит, сын Павла Ивановича, так-так…

– Сын.

Глаза старика бегали, я никак не мог поймать его взгляд. И вообще, неопрятный вид, манера говорить, то заискивающая, то с гримасой отвращения, переходящая в брюзжание, непонятные намёки «а могло бы и не быть», вызывали антипатию к старику.

– Вы уж извините, – прервал я старика, – пойду я. Спасибо!

– Конечно, конечно, – он помахал мне вслед рукой. – Передавай привет Павлу Ивановичу, скажи, от Григория Михайловича.

Вечером мы всей семьёй: папа, мама и я – сидели за праздничным столом. Мама наготовила разных вкусностей, стол ломился от яств. Папа достал початую бутылку коньяка. Разлил по рюмкам (кстати, я первый раз пил при родителях).

– Ну рассказывай, сынку, – на гоголевский манер обратился ко мне отец, хлопнув по плечу. (Папа у меня смахивал на запорожского казака, ему бы чуб, усы залихватские – вылитый Тарас Бульба.)

– Докладываю! Папа, мама, институт закончил. Диплом при мне. Распределился в Н-ск на радиозавод. Недельки две отдохну – и к месту назначения.

– За это, сынок, и выпьем. Чтобы на новом месте работалось хорошо.

Мы выпили, разговорились, и тут я вспомнил старика.

– Пап, тебе тут один старик привет передавал, ехали вместе в автобусе. Зовут, кажется, Григорием Михайловичем.

Папа вдруг изменился в лице. Резко поднялся из-за стола и вышел на улицу.

– Мам, что это с ним? – спросил я.

– Да история нехорошая приключилась здесь. – Мама неопределённо махнула рукой.

– Мам, так я пойду к нему.

– Иди, иди, Коля.

Папа сидел на крыльце. Я подсел рядом.

Солнце ушло за горизонт. Серая мгла окутала окрестности. Кромка леса чёрной линией выделялась на сером фоне.

– Память, Николай, ужасная штука, вроде забыл войну, а она вновь всплывает, – еле слышно произнёс отец. – Он неприятен мне. Не могу дышать с ним одним воздухом. Если бы знал, что встречу его здесь, отказался бы от назначения.

Подошла мама и присела рядом с нами.

– Паша, – сказала она, обняв отца, – забудь о нём. Бог наказал его. У него ни семьи, ни детей. Живёт отшельником. Умрёт, и никто не вспомнит. Люди говорят, что натерпелся он. В войну в немецком лагере сидел, а после войны – в нашем. Пусть живёт. Бог ему судья.

– А как мне жить? Не могу, Вера. Ведь память и совесть не отшибло. Как мне жить рядом с ним?

– Папа, да что случилось? Неужели старик, этот замшелый пенёк, так разволновал тебя? Расскажи мне свою тайну, я как-никак член семьи, имею право. Правда, мам? – подал я голос.

– Расскажи, отец, расскажи сыну, – поддержала меня мама, – и на душе полегчает.

– Да не тайна вовсе, боль души. В общем так, история началась ещё во время войны и почти через сорок лет вновь всплыла, нечистоты не тонут. – Папа помолчал с минуту, собираясь с духом, и начал говорить: – Сразу после новогодних праздников меня вызвали в обком партии и предложили работу – во вновь созданном хозяйстве возглавить животноводческую ферму. Хозяйство, в котором я работал ранее, было отлажено и стало одним из лучших в области. Я только что окончил курсы повышения квалификации ветеринарных врачей в Ленинградской сельхозакадемии и горел желанием применить полученные знания на практике, использовать новейшие технологии в животноводстве. В обкоме мне сказали: «Нечего почивать на лаврах, поезжай на новое место, хозяйство там богатое, но животноводство запущено, там и применишь знания, полученные на курсах». Партия приказала – коммунист ответил «есть». В апреле мы переехали. Село нам понравилось. Ты видишь, какие коттеджи? И места здесь прекрасные. Рядом тайга, даже кедровник есть. Фермы для скота новые, но порядка нет: падёж, удои низкие, грязь, кормов не хватает. С первых дней окунулся в работу. А в мае нас, бывших фронтовиков, пригласили в клуб. Из района приехал военком, чтобы официально поздравить ветеранов войны с Днём Победы и вручить медали, подарки и прочее. Нас было человек десять. И тут я увидел его. Я узнал его: по поросячьим глазкам, по лысине, по манере говорить. Не смог я себя контролировать. Я подошёл к нему, взял за грудки и встряхнул: «Ты ещё жив, майор? Как тебя земля носит, сволочь?» Дальше я ничего не помню. Свет в глазах у меня померк от ненависти к нему.

– Представляю, пап.

– Нет, Николай, я его не ударил, а надо бы. Затем было партийное собрание. В общем, я извинился перед ним, пошёл на сделку со своей совестью. Вот теперь не знаю, как мне жить с этим.

– Пап, а ты расскажи про тот случай, который на войне произошёл. Ты о войне так редко рассказываешь.

– Рассказывать – душу бередить… Сын, неси-ка коньяк, на душе смутно, помяну боевых друзей…

* * *

В конце 1941 года Красная армия путём огромных потерь в живой силе остановила наступление немецких войск под Москвой. В январе 1942 года СВГК[26] под председательством И. В. Сталина отдаёт приказ Калининскому и Западному фронтам разгромить основные силы немецкой армии «Центр» на ржевско-вяземском направлении, а именно охватывающими ударами расчленить, окружить и уничтожить врага. 33-я армия генерала Ефремова в составе Западного фронта успешно начала наступление. Прорвав оборону немецких войск и завладев рядом городов: Можайском, Медынью, Кировом и др., армия глубоко вклинилась в оборону противника и практически оказалась в глубоком тылу врага. Немецкое командование разгадало замыслы военачальников Красной армии. Перегруппировав силы и вовремя получив подкрепление, немецкие войска не только остановили наступление, но и, перейдя в контрнаступление, отсекли 33-ю армию от её коммуникаций. Таким образом, 33-я армия оказалась в окружении. Не имея достаточно боеприпасов, продовольствия, бойцы почти три месяца героически сражались в окружении, отвлекая на себя крупные силы противника. Армия постепенно погибала. И только в апреле поступило разрешение о выводе войск на соединение с главными силами. Надо сказать, что ставка главнокомандующего прислала за генералом самолёт, но Ефремов отказался покидать своих солдат, отправив на самолёте тяжелораненых и боевые знамёна. При прорыве в районе реки Угра остатки армии попали в засаду. Только отдельным подразделениям с огромными потерями удалось вырваться из окружения. Генерал Ефремов, будучи тяжело раненным, чтобы не попасть в плен, застрелился. Его тело с почестями похоронили враги. Позднее его перезахоронили в городе Вязьме, а в 1996 году генералу присвоено звание Героя Российской Федерации. Ржевско-Вяземская операция – одна из самых кровопролитных битв Великой Отечественной войны – унесла сотни тысяч солдат и офицеров Красной армии.

* * *

Раннее утро. Нестерпимо яркий краешек солнца зацепился за верхушки сосен и карабкается всё выше и выше. В лесу ещё сыро и прохладно, в низинах стелется туман. Там стоит вода, а кое-где не растаял снег. А небо светлое, радостное, ни облачка.

– «День будет солнечный. Эх, если б не было войны! Сейчас, верно, демобилизовался бы. Когда теперь увижу маму, братьев, сестёр. Дождётся ли Вера? Война, видно, будет долгой, затяжной, – Павел Зимин поёжился, встал, стряхнул с себя тревожные думы, – пора будить роту…»

– Товарищ сержант, вас к комбату!

– …Сержант Зимин прибыл по вашему приказанию!

– Все в сборе. – Лейтенант, бывший командир взвода, в одночасье ставший командиром роты, а затем комбатом, прямо на траве развернул карту. – Вот наш лесной массив. Мы здесь, почти посередине, – лейтенант нанёс карандашом круг на карте. – Будем решать, что нам делать дальше? Комов, твои предложения?

– Думаю, нам лучше остаться здесь. Построим землянки. Займём круговую оборону. Где-то в лесах должны быть партизаны, помогут. Да и наши вот-вот пойдут в наступление.

– Зимин, ты что думаешь?

– Сидеть здесь нельзя. Надеяться на помощь партизан и наступление наших не стоит. Немцы прочешут лес и возьмут нас голыми руками. Боеприпасов-то у нас кот наплакал. Предлагаю провести разведку в окрестностях, а затем лесами уходить к своим на соединение.

– Полностью согласен с предложениями сержанта Зимина. Чтобы сохранить людей, будем двигаться на север по лесному массиву, затем повернём на восток на соединение с нашими силами. Действия уточним после проведения разведки. Комов, Брагин, ваши подразделения обеспечивают охранение. Зимин, своим подразделением проведёшь разведку. Павел, надо вернуться к селу В., откуда мы прорвались к лесному массиву, затем разведать обстановку у села Л., там был штаб дивизии. В 13.00 жду с докладом. Паша, постарайся аккуратно, в бой не ввязывайся и бойцов проинструктируй.

– Есть, товарищ лейтенант.

Павел – самый опытный боец в батальоне. В армии с 1939 года. Воевал с финнами. В 41-м с первых дней сражался с немцами, отступая, прошагал от Минска до Москвы. Защищал Москву. В начале 1942 года вроде погнали немца, да немец ещё в силе оказался, целую армию окружил. Третий месяц в окружении. Огромные силы бросили немцы на полное уничтожение армии: танки, самолёты… Батальон отрезали от основных сил, с большими потерями прорвались в лесной массив. Немцы в лес не сунулись, побоялись. Бойцов в батальоне с роту осталось и один офицер – лейтенант. В роте у Павла девятнадцать человек.

– Рота, становись! – скомандовал Павел.

Бойцы построились, грязные, измождённые от недоедания, усталые от ежедневных боёв. Павел отвёл глаза, чтобы друзья не увидели улыбку. «Армия батьки Махно». Кто-то ещё в зимних полушубках, кто-то в шинелях, а кто-то в новеньких бушлатах (их наша авиация сбросила, лучше б продовольствие и боеприпасы). На ногах в основном валенки, в наступление пошли ещё зимой, а сейчас весна, правда, валенки обуты в галоши – автомобильные шины (солдат находчив).

У самого Павла на ногах немецкие сапоги, непромокаемые, с тёплой подстилкой и отороченные мехом внутри, не погнушался, снял с убитого фашиста. – «Хорошо подготовились к войне, гады».

– Рота, равняйсь! Смирно! Слушай боевую задачу. Подразделению необходимо провести разведку. Самохвалов, берёшь двух бойцов, и выдвигаетесь на север, Кущин – на восток, Серёгин – на юг. Углубиться на пять километров, действовать по обстоятельствам, с немцами в бой не вступать, разведал и обратно. Сбор в 12.00 на этом же месте. Оставшиеся бойцы переходят под командование Брагина. Старший Ершов. Всем, кто идёт в разведку, взять по два магазина патронов. У кого остались патроны, прошу поделиться. Фёдор Соргин, пойдёшь со мной.

Павел всячески оберегал Соргина. Надо ж, на войне встретил земляка, из одной деревни. Павел старше Фёдора года на три-четыре, помнит его мальчишкой. Раньше не обращал на него внимания, зато сейчас стал как родная кровинка.

Ещё до наступления к ним в роту прибыло пополнение, сибиряки необстрелянные. Один из них подошёл к Павлу и сказал:

– Павел Иванович, я Федя Соргин, помните меня, мы с вами из одной деревни.

Как обрадовался Пашка. Попросил командира роты перевести парня к себе во взвод (Павел тогда исполнял обязанности командира взвода, офицеров катастрофически не хватало). Всю ночь проговорили, как будто дома побывал. Спрашивал Пашка и про Веру. Успокоил Фёдор, мол, с парнями замечена не была, да и парней в деревне не осталось. Три года прошло с тех пор, как Павел призвался в армию, а кажется, минула вечность.

К деревне В. подошли к 10 часам. Деревни не было, вместо домов торчали обугленные, полуразвалившиеся остовы печей. Вышли на позиции, с которых совершили прорыв в лесной массив.

– Ты посмотри, Федя, что гады делают. – Землянка, в которой оставались тяжелораненые, была разворочена гранатами. Своды обрушились, десятки раненых были погребены под толщей земли. Павел снял пилотку. – Простите, ребята, простите меня, это ведь я предложил над землянкой повесить белый флаг. Кто же думал, что эти нелюди убивают раненых. Я клянусь, отомщу.

После В. повернули к деревне Л… Поле перед Л. было изрыто снарядами и усеяно листками. Федор то и дело наклонялся, подбирал и рассовывал листки по карманам.

– Федька, ты что делаешь?

– Листки собираю.

Павел поднял один из листков и, пробежав текст глазами, зло прошептал:

– «Раненым и больным будет оказана помощь…» Лицемеры! Гады! Брось, Фёдор!

– Да я на самокрутки, бумага самая подходящая. С бумагой у нас плоховато совсем. Можно и сухие листья покурить, а завернуть не во что.

Деревня Л. была забита немцами. В бинокль Павел увидел десятка два танков, мотоциклисты разъезжали по деревне. Несколько машин были заполнены пехотой и готовы к отъезду.

– Это не армейские формирования, тыловая зачистка. Сгруппировали силы, чтобы покончить с окруженцами, – вслух констатировал Павел, – обложили нас, похоже, только лесами можно выйти к нашим. Сворачиваемся, Федя, двигаем обратно.

– Паш, смотри. – Фёдор указывал на дорогу.

На пригорке стоял мотоцикл. Рядом с ним были два немца. Один возился в моторе, другой, привалившись к сосне, листал журнал. Иногда он что-то говорил вслух, и оба немца громко гоготали.

– Берём «языка», того, что у сосны. Им я займусь. Второй, что у мотоцикла, твой. Уничтожишь штыком. – Павел отложил винтовку, финский нож, сохранившийся ещё с войны с финнами, сунул за голенище. – Вперёд, – прижимаясь к земле, разведчики заскользили к врагу.

До мотоциклистов оставалось метров пять, дальше было открытое пространство. Немцы, не подозревая ничего, продолжали болтать и гоготать.

– За мной, – шёпотом скомандовал Павел, и друзья бросились на врагов.

Павел действовал молниеносно. В два прыжка оказался рядом с фашистом. Подсечкой сбил немца наземь, прижав к земле и вывернув ему руки назад, стал доставать бечёвку. Немец не сопротивлялся, он был ошеломлен внезапным нападением и единственное, что попытался сделать, крикнул: «Курт….» – тут же пилотка оказалась во рту фашиста. Но скрутить немца Павел не успел, он услышал приглушённый крик Фёдора:

– Паша, немец убивает… помоги-и…

Второй немец, оседлав Фёдора, одной рукой сжимал ему горло, другой бил гаечным ключом по голове. Павел выхватил из-за голенища финку, полоснув по горлу своего пленника, бросился на помощь другу. Фашист оказался смелым противником. Увидев Павла, он резко вскочил на ноги и, зажав гаечный ключ в руке, набычившись, пошёл навстречу своей смерти.

– Жаль, «язык» не получился, – сказал Павел, помогая подняться своему товарищу. – Сильно он тебя? Ничего, до свадьбы заживёт.

– Здоровый, гад, винтовку выбил из рук, – отплёвываясь, оправдывался Фёдор, – так и не понял, как с ног меня сбил, думал, убьёт. Сон я сёдни видел. Тятя снился, к себе звал, говорил, что там хорошо. Он умер, когда мне ещё двенадцати не было. Помнишь?

– Собери оружие, – перебил его Павел, – быстрее, а я пулемёт сниму.

Павел пассатижами, которые лежали среди инструментов, разложенных на тряпке рядом с мотоциклом, снял с турели пулемёт. Собрав инструменты, забросил их в лес, провода, отходящие от мотора, рванул и тоже выбросил подальше в сторону. Затем подозвал Фёдора.

– В коляске забери ранцы и две курицы. Обед у нас сегодня будет знатный. А теперь в лес, я догоню, подарок немцам подготовлю и догоню. Пулемёт оставь, сам возьму.

Фёдор Соргин, нагруженный оружием и ранцами, уходил в лес. Павел Зимин готовил «подарок» врагу. Он достал гранату, снял чеку и аккуратно положил гранату под труп одного из врагов.

– Гостинец от сержанта Красной армии, пожалте.

Этой жестокой, нечеловечной премудрости – уничтожать врага – «научили» его ещё финны.

Через пять минут Зимин догнал Соргина, ещё через пять-десять минут в той стороне, откуда они ушли, грохнул взрыв.

– Мой гостинец сработал.

– Паш, где ты научился так воевать? Я, наверно, никогда не смогу…

– Научишься. Жить захочешь – научишься. А воевать меня «научили» финны. Страна у них красиво называется – Суоми. Их раньше в царской России чухонцами называли. Вроде степенный народ: охотники, рыбаки, а воевали гады грамотно, с выдумкой. Каждый второй у них снайпер, так он специально ранит одного нашего, а затем рядом положит ещё троих-четверых, тех, кто раненого выручать приползут, а потом и первого добьёт. А уж если убитого оставили нашего или даже своего, то обязательно граната под ним…

Вдруг треснул выстрел. Пуля срезала веточку с куста. Бойцы упали на землю.

– Из нагана стреляет. Наш. У немцев нет наганов, – прошептал Павел и громко крикнул: – Эй, славяне, прекрати стрелять, а то крупным калибром угощу, из пулемёта.

– Свои, – из кустов вышел солдат с автоматом на груди, – свои, товарищ майор, а вы «немцы, немцы».

Из-за дерева появился офицер, с двумя шпалами на красных петлицах. Его неприятные поросячьи глазки обшаривали, словно обыскивали, бойцов.

– Кто такие?

– Сержант Зимин, Н-ский отдельный стрелковый батальон, вторая рота, первый взвод. Со мной боец Соргин из этого же взвода, – доложил Павел.

– И где твоя рота, батальон, сержант?

– В получасе отсюда. Мы разведку проводили.

– Ведите, сержант, к командиру батальона.

– Есть!

Через полчаса, собрав данные разведгрупп, Зимин докладывал обстановку и положение батальона лейтенанту и присутствующему тут же майору.

Бойцы пообедали сегодня вдосталь. Разведчики из роты Зимина приволокли мешок пшеницы, а Зимин с Фёдором двух куриц. Лейтенант приказал приготовить кулеш, и бойцы пообедали на славу. Как дальше будет, неизвестно. Впереди марш-бросок, прорыв к своим.

– Эх, курить хочется, в шинельке махорки наскрёб на самокрутку, а вот газетки нету. Мужики, може, у кого отрывочек найдётся?

Фёдор достал из кармана листовки.

– Во, у меня листки е. Немцы по всему полю разбросали, в гости приглашають.

– Мне листок дайте, у меня тожеть махра завалялась.

– Покурим, братцы, у кого махорочка – давай на круг, – вокруг Соргина сгрудились бойцы.

– Боец, что за листовки у тебя, покажи? – майор подскочил к Фёдору и рванул из рук листки.

– Та немцы, товарищ майор, предлагают в плен. Я их для самокруток использую, – глупо улыбаясь, ответил Соргин.

Майор пробежал глазами текст листовки.

«Русские солдаты и офицеры!

Сдавайтесь в плен. Сопротивление бесполезно. Не верьте комиссарам, что немцы расстреливают пленных. Германские солдаты уважают достойного противника. Раненым и больным немедленно будет оказана помощь. Вы будете накормлены, помыты и одеты. Ваша судьба находится в ваших руках – быть вам убитыми либо жить.

Солдат!

Не выбрасывай листовку, она послужит тебе пропуском и сохранит жизнь.

Главнокомандующий генерал Модель».

Майор побагровел, его маленькие глазки налились кровью.

– На самокрутки, говоришь? Фамилия? Арестовать! Обыскать предателя! – брызгая слюной, заорал он.

– Рядовой Соргин.

Автоматчик, сопровождающий майора, вырвал из рук Соргина винтовку и профессиональными движениями стал ощупывать карманы бойца. На землю посыпались огрызок карандаша, бечёвка, ложка, два винтовочных патрона. Из нагрудного кармана автоматчик передал майору несколько листовок.

– Лейтенант! – ещё истошнее заорал майор. – Построить батальон. Предательства не потерплю. Командование батальоном принимаю на себя.

Остатки батальона численностью менее трёх взводов выстроились на поляне. Грязные, измождённые бойцы хмуро смотрели на майора.

– За измену Родине, – майор ожесточённо стал рвать листовки, – предателя Соргина расстрелять перед строем.

– Товарищ майор, постойте. – Зимин шагнул вперёд, он только сейчас понял, что происходит, что его товарища расстреливают. – Товарищ майор, мы из одного села, из Сибири, он и не думал сдаваться, он случайно, для самокруток…

Майор не обращал внимания на Зимина.

– Приговор привести в исполнение немедленно. Сёмин, – прикрикнул он на автоматчика.

Фёдор Соргин, наверно, так ничего и не понял. Он продолжал глупо улыбаться и еле слышно шептал:

– Так на самокрутки, бумага подходяща…

Автоматная очередь красными вишнями расплылась на гимнастёрке бойца. Фёдор медленно, словно хотел присесть отдохнуть, оседал на землю.

– На самокрутки подходяща…

Слёзы выступили на глазах у Павла. «За что? За какую-то бумажку. Не успел… Сволочь майор…»

Майор вплотную подошёл к Зимину.

– Что, дружка решил защитить? Вместе хотели дезертировать. Я ещё с тобой разберусь, боец. А сейчас встать в строй. – Он вытащил из кобуры наган и прошёлся вдоль строя. – Так будет с каждым, кто задумает предательство, кто нарушит дисциплину, кто не подчинится приказу. Сам лично буду расстреливать. Лейтенант, – обратился он к комбату, – готовь батальон к марш-броску через линию фронта. Выступаем немедленно. Направление на восток.

– Товарищ майор, разрешите обратиться? – Лейтенант расстелил перед майором карту. – Батальоном проведена разведка, мы окружены противником двойным кольцом. Предлагаю взять севернее в направлении города К. и выйти к нашим через лесной массив. Там только кордоны. Их легче будет обойти. Выведем остатки батальона, сохраним людей…

Но майор даже не взглянул на карту. С брезгливой гримасой перебил лейтенанта:

– Ты что, лейтенант, разучился воевать или боишься? Хочешь отсидеться в лесах? С боем будем выходить, лейтенант, с боем.

– Так, товарищ майор, чем воевать? Патронов один-два на бойца. От батальона, вы видите, и роты не осталось…

– Прекрати панику, лейтенант. Оружие и патроны отобьём в бою у врага. Командуй, лейтенант, выступаем.

После двух часов марша лес поредел. Впереди открылось чистое поле, вдали виднелась река, а за рекой вновь начинался лес. Где-то далеко за лесом громыхали орудия, там проходила линия фронта. Батальон остановился у кромки леса. В километре находились позиции немцев. Покуда видел глаз, сплошная линия окопов уходила влево и вправо, и везде были немцы. Дымилась походная кухня, играла губная гармошка, десятка два немцев бегали по полю, играли в мяч, некоторые, сбросив форму, грелись на ласковом весеннем солнце.

– Используем фактор неожиданности, – пояснял майор лейтенанту, – насколько можно ближе подползём к позициям немцев, а затем броском в штыки уничтожим врага. Доведи боевую задачу до каждого бойца. За трусость расстреливать. Выполняй, лейтенант.

Лейтенант подошёл к Зимину.

– Что скажешь, Паша?

– Товарищ лейтенант, на открытой местности нас же перещёлкают, как куропаток. Днём подползти незаметно к позициям немцев – бесполезное дело. У них же охранение. Дайте команду подождать до темноты. Я подберу ребят, и ночью мы втихую перережем фашистов и обеспечим проход.

– Ты же слышал, Зимин, это приказ.

– Лейтенант, на вашей совести и вон его, – Зимин мотнул головой в сторону майора, – никчемная гибель людей.

– Зимин, это армия, это война, где невыполнение приказа старшего по званию заканчивается трибуналом. – Лейтенант старался не смотреть в глаза Зимину. – А теперь слушай команду, движемся по-пластунски к позициям врага, по моему крику «Вперёд» поднимай роту. Наш успех зависит от быстроты… Эх, лейтенант! Возьми хотя бы шмайсер, пригодится, и давай попрощаемся, похоже, мы с тобой ровесники.

Лейтенант сжал руку Зимину.

– За автомат спасибо. А ты с чем?

– У меня пулемёт, только бы не подвёл фашистское отродье, – Зимин погладил вороненую сталь.

– Пашка, хороший ты солдат, тебе надо жить, чтобы побеждать их…

Лейтенант убежал с докладом к майору:

– Товарищ майор, батальон готов к выполнению задания. Товарищ майор, сержант Зимин предложил дельный план – провести операцию перехода через линию фронта ночью. Зимин опытный солдат, воевал с финнами.

Майор скорчил гримасу.

– Лейтенант, вы что, не понимаете – ночью легче драпануть к немцам, ночью мы перестреляем друг друга, ночью нам не помогут наши на другой стороне линии обороны. Так что приступайте к выполнению задания.

Немцы обнаружили батальон за триста метров. С их стороны беспорядочно затрещали выстрелы.

– Вперёд, ребята! За мной! Ура! – Лейтенант поднялся во весь рост и бросился вперёд на врага, примером поднимая батальон в атаку.

Павел бежал с пулемётом, иногда стреляя на ходу. Бежать с пулемётом было ужасно тяжело, запасные обоймы в вещмешке больно бьют по хребту. Но он не бросит его. Пулемёт, можно сказать, единственная помощь наступающим: прижать врага к земле, не дать им возможность стрелять прицельно. Слева заработал пулемёт. Павел остановился и, выпустив по пулемёту длинную очередь, заставил его замолчать.

До вражеских траншей оставалось сорок – пятьдесят метров. И вдруг в какую-то минуту Зимин понял, что бежит совершенно один. Ни слева, ни справа бойцов не было видно, не слышно «ура», не слышно редких винтовочных выстрелов. Он обернулся. Поле было усеяно мёртвыми и умирающими бойцами. Батальон перестал существовать. И лишь один человек бежал к лесу, петляя как заяц. Зимин узнал его. Это был майор. «Жить хочешь, гадина». В прицел пулемёта он поймал его спину, но выстрелить не успел. Земля вздыбилась под ногами, адская сила взрыва подбросила его вверх и швырнула оземь.

Очнулся Зимин от того, что ему не хватало воздуха, его давил и плющил груз матушки-земли. Он напрягся и сбросил с себя смертное одеяло, перевернулся на спину. Весенняя ночь мириадами звёзд глядела в лицо солдата, распластавшегося на своей земле. Павел лежал на дне воронки, и слёзы стекали по лицу в землю, слёзы обиды и злости.

* * *

Ветеринарный врач Зимин уехал из села, не проработав в нём и года. По партийной линии он получил строжайший выговор, дальнейшая карьера его не удалась, а ещё через год он был отправлен на пенсию по старости.

* * *

Старику не спалось. Ему давно уже не спится, бессонница и мысли… Мысли преследуют его… Старость, умирать пора… «Не дождётесь». Духота, ночи летние, душные. Старик встал, зажёг свечу, можно электричество, но не любит он его, светло слишком, обтёр испарину на лысине. Пошутил про себя: «Потею, значит, живой». Память у старика цепкая, всё помнит до мелочей. Он смотрел на жёлтое пламя свечи и чувствовал, как по телу разливается желчь.

«За грудки хватать, меня за грудки. Да такие, как он, у меня на коленях ползали, сапоги лизали, за соломинку хватались, чтобы жить… Как там его, Павел Иванович Зимин, сержант, кажись, надо было, как его дружка, шлёпнуть перед строем».

Письмо по поводу сержанта Зимина в райком партии писал. Мол, в 1942 году сержант Зимин с рядом бойцов намеревался сдаться в плен к немцам, а он как командир Красной армии раскрыл умысел. В связи с тем, что обстоятельства на фронте были сложные, делу этому ход не был дан, посему требую разобраться… Письмо военкому передали.

«Сволочь военком. Пригласил к себе и намекнул, что Зимин полный кавалер орденов Славы, а я, мол, в плену был. Эх, если бы не плен, он бы со мной так не разговаривал. Сволочи все они. Эх, если бы не плен… А если бы не поднял тогда руки, то давно бы не жил… А пожить-то как ещё хочется…»