Я убит подо Ржевом,
В безымянном болоте…
Этот блокнот с пожелтевшими и истлевшими листочками я приобрёл у так называемых чёрных копателей[23] за четыре кружки пива.
Было это так. Я сидел в пивной, кажется, на Сретенке, и потягивал своё пиво. Рядом, за соседним столом, расположились четверо молодых людей. Ребята громко и увлечённо разговаривали, и я невольно слушал их, и даже с интересом.
– Монеты загнал местным нумизматам, – говорил один из них, в основном обращаясь к пареньку с наколкой якоря на тыльной стороне ладошки, – медальки – барыге на Арбате. Получилось около тридцати тысяч.
– «Майн кампф» втюрил дойчбюргеру[24]. Ужасно недоверчивый немец попался, мол, не издавалась книга Гитлера в 1941 году, подделка, мол. В конце концов купил за 500 евро, – докладывал другой.
Третий вынул из кармана бумажный пакет в целлофановом файле и положил на стол перед пареньком с наколкой.
– Сань, а с этим что делать? Все музеи обошёл, не берут, некоторые не хотят даже смотреть.
– Отдай в какой-нибудь краеведческий музей, в школу отнеси. У вас есть комната славы? Вот и подари…
И тут я не сдержался. В пакете у ребят, должно быть, какие-то военные документы или письма с фронта, или… в общем, сработало чувство любопытства, моя тема, понял я.
– Ребята, извините, невольно услышал ваш разговор. Короче, у меня с собой рублей пятьсот и, если согласитесь, я куплю ваш пакет с документами.
Паренёк с наколкой внимательно, оценивающе посмотрел на меня (стоит ли иметь с ним дело?).
– Ну что ж, гони… Покупаете нам по кружке пива, и документ ваш.
– Спасибо, – сказал я, ставя пиво на стол к ребятам и засовывая пакет в несессер. – Расскажите, откуда он и о чём? Что это – письма с фронта, записки или официальные документы? – обращался я в основном к пареньку с наколкой, так как видел в нём лидера.
– Присаживайтесь к нам за стол. – Молодой человек доброжелательно подвинулся, освобождая место за столом рядом с собой. – Это блокнот, мемуары неизвестного солдата. Нашли блокнот в прошлом году близ Ржева, около ныне несуществующей деревни Т. Лежал он в нише окопа в планшете младшего офицерского состава. Планшет мы загнали. Деньги нужны, готовимся к экспедиции. В прошлом году ездили с клубом «Мемориал». А в этом, к сожалению, никто не едет. Вы не думайте, что мы просто так ездим, ради наживы. Мы в прошлом году захоронили с десяток солдат, а их там ещё сотни. Да, записки в отвратительном состоянии, листы слежавшиеся, рассыпаются при первом прикосновении…
Выгружались рано утром. Сырость, туман. Батальон построили и отправили к передовой. Поговаривают, что намечается большое наступление. Нашу роту оставили на станции, передали в помощь артиллеристам, помогали разгружать гаубицы. Затем вместе с артдивизионом направились к передовой. Накрапывал мелкий дождь, серая водяная сетка накрыла всё вокруг. Местность лесистая. Земля насыщена водой. К сапогам налипает грязь, кажется, что к ногам подвесили пудовые гири. После многочасового перехода командир роты назначил получасовой привал, бойцы обессиленные упали на влажную землю. Я нашёл в себе силы пройти к лесу, метров двести от дороги, предварительно отпросившись у ротного. Заинтересовали странные бугорки, просматриваемые сквозь сетку дождя: высокие, почему-то серые кочки. Мокрый по пояс, в сапогах хлюпала вода, я подошёл к одной из них. Это была истлевшая офицерская шинель – на петлицах видны кубари лейтенанта. С опаской тронул материю палкой, подобранной тут же. Материя легко расползлась. Сквозь лохмотья истлевшей гимнастёрки просматривалось чёрное иссохшее тело. Череп, словно отполированный, белел на мокрой зелёной траве рядом с клочками рыже-грязных волос и шапкой-ушанкой. Кости правой фаланги сжимали воронёную рукоять пистолета. Рядом на ветке орешника висела планшетка, словно специально повешенная. «Наверно, хотел свериться на местности, снял планшетку, а тут внезапное нападение». Пересилив страх, я подобрал пистолет, снял планшетку и бегом припустил обратно. Через минуту планшетка и пистолет лежали перед командиром роты. В планшетке были карта и блокнот с карандашом.
Командир роты, старший лейтенант, с обвислыми пшеничными усами, сеткой морщинок на лице, больше похож на председателя колхоза, повертел пистолет, раскрыл карту.
– Пистолет новенький, в смазке ещё, похоже, не стреляли из него, а карта точно наш район. – Затем обратился ко мне: – Ну, рассказывайте, боец, что видели, где нашли оружие?
– Это не кочки, товарищ старший лейтенант, а тела погибших наших бойцов, вернее, от тел остались мумии, а в шинели прорастает трава, вот они и поднимаются кочками, – докладывал я.
– Здесь было зимнее наступление наших войск, – пояснил командир. – Когда прибудем на место, надо направить сюда санитаров, чтобы собрали документы и похоронили останки погибших, как подобает.
Старший лейтенант забрал карту и пистолет, а планшетку и блокнот протянул мне.
– Возьмите в качестве поощрения.
– Разрешите вести дневник?
– Можно, только не указывайте фамилии, номера частей и прочие военные тайны. Вы кем работали до войны?
– Рабочим в геологической партии.
– Поэтому и бегаете без устали, молодец.
Вот так блокнот оказался у меня, вот так я неожиданно решил вести дневник.
К вечеру были на передовой. Роту направили на правый фланг. Усилили подразделение, прибывшее неделей ранее. Повезло, что окопы не надо копать. Мой сосед по окопу, хозяйственный сибиряк, дядька раза в два старше меня, воюет уж неделю, зовут Григорием. На дне окопа у него постелена травка, солома. У других грязь, вода хлюпает, а у него сухо. В стенках окопа выкопал ниши. Здесь разложены гранаты, запасные обоймы, котелок и прочие вещи, столь необходимые солдату. Принял меня Григорий доброжелательно, позволил пользоваться нишами. Удивился, что много пишу. Выделил ему чистый листочек из блокнота для письма домой. Гриша тут же принялся за письмо. Писал долго, высунув кончик языка, тщательно выводил буквы.
– Родни у меня много, пока всем приветы передашь, – оправдывался сибиряк.
Разбудили роту рано. Низкие тучи, кажется, упали на землю. С побудкой зарядил мелкий противный дождик, погода мерзопакостная. Накормили холодной кашей, приготовленной, наверно, ещё вчера. Часов в восемь по немецким позициям ударила артиллерия. «Пушкари по фашистам бьют из гаубиц, которые вчера разгружали», – вспоминают солдаты. По окопу бегает наш взводный, молодой лейтенант – школа, курсы и передовая. Он взволнован и каждому бойцу напоминает, что после артподготовки по сигналу красной ракеты в атаку. Задача – овладеть позициями врага. В поддержку должны подойти несколько танков, но застряли в километре от передовой. А артиллерия всё утюжит и утюжит позиции фрицев, уже больше часа. Нам останется занять раскуроченные окопы врага. Однако всё равно чувство какое-то необъяснимое, может, это страх, нет, похоже на волнение, как в школе перед экзаменом. Артиллеристы перестали стрелять. Над позициями наступила тишина. И вот красная ракета. Наш лейтенант первый поднялся на бруствер. Мальчишеским ломким голосом закричал:
– Вперёд! В атаку! За мной!
Один, два, три бойца, взвод, рота, другая… Батальон устремился на врага. Минуту-две бежали молча, затем робкое «ура» переросло в громовое. Немецкие позиции зловеще молчали. Может, в окопах никого нет, может, наша артиллерия прямыми попаданиями уничтожила фрицев. До вражеских окопов метров сто. И вдруг залпы огня и свинца обрушились на нападающих и опрокинули атакующих. Кинжальный огонь пулемётов косил оставшихся на ногах бойцов. Вокруг кровь, стоны. Мне показалось, что я остался один на ногах. Куда бежать – вперёд или назад? Я заметался. Кто-то ухватил меня за ногу и резко дёрнул. Я свалился в воронку лицом в грязь. Правая рука погрузилась в липкое неприятное месиво. Приподнялся, в нос ударил резкий трупный запах, рядом лежал раздувшийся труп бойца, по его лицу ползали черви. Я рванулся, но крепкая рука прижала к земле. Это был сибиряк Григорий.
– Лучше рядом с трупом лежать, чем им быть. Не высовывайся, у них здесь всё пристрелено, пулемётчик в один секунд снимет. Этот тоже наш, – Григорий кивнул в сторону мертвеца. – Три дня назад разведку боем проводили, почитай всю роту здеся и положили наши стратеги, мать их.
От немецких окопов короткими очередями стреляет пулемёт, иногда слышен гортанный говор.
– Немцы совсем рядом, вдруг подползут, в плен же могут взять. Может, броском в наши окопы? – шёпотом предлагаю я.
– Я же говорю, пулемётчик тебя вмиг снимет. Слышишь, бьёт короткими очередями, это он добивает тех, кто ещё шевелится, и таких, как ты, бегунков. А сюда немцы не сунутся, кому охота в мокрой траве да по грязи ползать.
Прошло два часа. Пулемёт смолк. Моросящий дождь перешёл в ливень.
– Вот теперь можно попробовать дёрнуть к своим, – сказал Григорий.
Он снял каску и приподнял её над землёй. Никто не стрелял. Тогда мы аккуратно выглянули из воронки. Вражеские позиции скрыла пелена дождя. Григорий показал в сторону наших окопов.
– Видишь кустик? Бежим на него, рядом воронка, вот туда и падай.
Вскоре, запыхавшиеся, но довольные, что остались живы, мы скатились в наши окопы. Встретил нас старшина роты.
– Долго жить будете, хлопцы. Я вас записав как погибших. Счас справлю списки. Сдам вечером, може, ещё кто приползёт. Ох, богато наших поубивало да поранило, полроты полегло насмерть, и ещё четверть раненые. Лейтенанта в вашем взводе убило, совсем мальчишка.
Вечером, после ужина, солдат обходил ротный. Увидев меня, он как старого знакомого похлопал по плечу.
– А, геолог, рад вас видеть живым.
Я не утерпел и спросил его:
– Товарищ старший лейтенант, как же так получилось, вроде и артподготовка мощная была, а роту расстреляли из пулемётов?
Он посмотрел на меня грустными глазами.
– Вот и вы понимаете. Мои командиры настаивали на повторной атаке, и с кем бы я воевал, – затем обратился ко мне с вопросом: – Вы коммунист? – и, узнав, что нет, сказал: – Жалко, но всё равно, если не подойдёт пополнение, прошу вас принять командование взводом.
Я писал дневник. Григорий не выдержал и подсел ко мне.
– Всё пишешь, пишешь. И о чём можно писать так много?
– О нашем спасении написал. Интересно же будет детям нашим знать, как мы воевали.
– Неинтересно, – констатировал Григорий, – натуральное убивство. А кому это интересно? А вот помнить надо бы. Да ты бы лучше сумку, ну эту, планшетку свою, с собой не таскал. Немец в первую очередь в командиров стреляет. Подумает, что тоже командир. Оставляй её в нише, там сухо.
Ночью прибыло пополнение. Прибыл новый командир взвода, младший лейтенант. Похоже, он ещё моложе убитого, ещё один мальчишка.
Приказано атаку начать в шесть утра. Густой туман стелился по земле. Молча поднялись и двинулись на немецкие позиции. Необходимо как можно ближе подойти к вражеским окопам, а затем броском овладеть ими. Однако не успели пройти и десяти метров, как немцы принялись обстреливать нас из артиллерийских орудий и миномётов. Атака захлебнулась, так и не начавшись. Опять потери, опять убитые и раненые. В десять часов утра пошёл дождь. У нас новый командир роты, воинское звание капитан. Солдатское радио передало, что прежнего командира арестовали за невыполнение боевого приказа. Жалко, наверно, хороший был человек. Роту построили в окопах. Новый командир роты обошёл каждого. Задача – любой ценой захватить населённый пункт Т. За невыполнение и самовольный отход с поля боя – расстрел. Начало атаки в 12:00. За полчаса до атаки начала работать наша артиллерия. Проснулись! Ещё не закончился обстрел немецких позиций, как рота двинулась вперёд. Фрицы не ожидали такой наглости и прозевали атаку. Под крики «ура» ворвались в траншеи врага. Из немецких окопов просматривалась деревня Т. Полностью выгоревшая, топорщится десятком полуразвалившихся печных труб. Что же с мирными жителями деревни? Живы ли? Предприняли новую атаку, чтобы закрепить успех и захватить деревню, но были встречены плотным огнём. Осваиваем немецкие окопы. Готовились фрицы к обороне основательно, даже клозеты соорудили с дверками и насестами из дерева. Немцы очухались и пошли в контратаку. Точным огнём из винтовок и пулемёта заставили их залечь и повернуть обратно. Атаки повторялись ещё дважды. С наступлением вечера успокоились. Война войной, а ужин у фрица по расписанию. Позиции немцев в двухстах метрах. Слышны гортанный говор, смех, игра на губной гармошке. Иногда кто-то из немцев, знаток русского, кричит в нашу сторону:
– Иван, сдавайся, ком цу мир[25] гости с поднятый руки, угощать буду каша со шпик, карашо.
Тут же получает ответ. Русский «Ваня» за словом в карман не полезет.
– Лучше ты приходи, Фриц. Я свинцовыми пряниками угощу тебя, тульскими.
От немецких окопов и в самом деле пахнет вкусно, горячая каша с мясом, а мы глотаем слюни. К нашим новым позициям днём не пройти. Местность открытая, простреливается немцами. Охотятся за каждым бойцом, так и сыплют минами. Мы видим, как погибают наши бойцы, пытающиеся прорваться к нам, связисты, посыльные. Ночью прибыло пополнение, а старшина приволок долгожданный ужин – холодную просяную кашу со вкусом землицы.
В 03 часа 50 минут бойцы проснулись от громовых разрывов снарядов крупного калибра, рвавших ушные перепонки, от всепроникающего смертоносного огня, несущего сотни тысяч осколков горячего металла, от сотрясений земли, дыбившейся и обрушающейся на плечи и головы. Проснулись, чтобы умереть. Немецкая артиллерия из всех видов тяжёлого вооружения, включая миномёты, открыла огонь по нашим новым позициям. Каждый блиндаж, каждый закоулок траншей был нанесён у немцев на карте с точными координатами и привязкой к местности, поэтому била артиллерия врага наверняка. Через полчаса позиции были сровнены с землёй, от усиленной роты в живых остались единицы. Младший лейтенант ползал ещё по дымившейся земле, собирал оставшихся в живых бойцов. Он кричал, так как не слышал своего голоса. Из ушей его сочилась кровь, правая рука повисла плетью.
– Есть кто живой? Живые, ко мне!
В наполовину засыпанном землёй блиндаже собралось двадцать бойцов, половина из них были раненые, некоторые тяжело.
Младший лейтенант, раскачиваясь на корточках, громко причитал (он по-прежнему не слышал ни себя, ни окружающих):
– Одним ударом уничтожить роту, одним ударом, одним артналётом. Где наша артиллерия, где? Почему молчит артиллерия? – Мутным взглядом обвёл оставшихся бойцов. – Приказываю отступить, вернуться на прежние позиции. Ещё один артналёт, атака врага и… Немедленно исполнять.
Усиливающий туман нам на руку. Поддерживая раненых, остатки роты покидали позиции, завоёванные с таким трудом. Младший лейтенант не двигался, оставался на прежнем месте. Один из бойцов подбежал, пытаясь помочь ему подняться. Но он оттолкнул его.
– Я сам, позже.
Через пять минут мы услышали одиночный выстрел пистолета.
– Застрелился?
– А зря. Воевать надо.
– Вот тебе и мальчишка.
В окопах нас встретил новый командир роты. Он кричал и брызгал слюной:
– Почему отступили? Кто приказал? Всех под трибунал отдам.
Вот кого надо судить, а не старшего лейтенанта, нашего бывшего ротного. Где ты был, капитан, когда рота шла в атаку? Почему оставил роту на мальчишку взводного? Почему не погибал с ротой?
После обеда опять полил дождь. Господь Бог омывает слезами погибших. А мы зализываем раны. Ждём пополнения, чтобы выполнить приказ.
Вчера погиб Григорий. Я так и не узнал, откуда он родом (откуда-то из Сибири). Тучи рассеялись. Сегодня первый раз за всё время, что я воюю здесь, появилось солнце. Земля парит. Пахнет луговыми цветами. Как не хочется умирать!
На этой строчке дневник обрывается. Его автор ушёл в бой и, похоже, ушёл навсегда, ушёл в вечность, оставив потомкам живые воспоминания о нескольких днях войны.
Жаль, что дневник не удалось сохранить. Каждую страничку после прочтения приходилось отколупывать пофрагментно, словно чешуйки. Читать текст дневника приходилось с помощью лабораторного микроскопа. После прочтения от блокнота остались лохмотья, горка трухи. Разрозненные фразы, предложения пришлось оформить более-менее в литературном стиле, однако главное – сохранены живые воспоминания, мысли неизвестного солдата. О себе он не оставил сведений. Но и по крупицам, по фактам, которые просматриваются в тексте дневника, думаю, можно найти имя и фамилию солдата. Но об этом будет другой рассказ.