Очнулся от чьих-то прикосновений. Надо мной склонилось опухшее от недоедания и побоев лицо солдата.

– Где я?

– Там же, где и мы, в яме, здесь чечены держат рабов, пленников и взбесившихся собак, – ответил солдат, – извини, я медик, осматриваю твои раны. А ты кто? Я тебя видел во дворе, когда нас выгружали из автобуса.

– Выходит, взбесившаяся собака, – усмехнулся я, – девятью месяцами ранее меня похитил Хасан, хозяин этого дома. С тех пор на положении раба.

– А нас под Гудермесом захватили. Госпиталь уничтожили полностью, тяжелораненых убивали как фашисты. Ребята оттуда, легкораненые. – Медик окончил мой осмотр. – Как тебя зовут?

– Павел.

– Ты нам в отцы годишься. Назови свое отчество.

– Павел Иванович.

– Ну что, Павел Иванович, – солдат-медик неодобрительно покачал головой, – дело швах, ранение в ногу пустяковое, кость не задета, в левой руке ранение сквозное, а вот в правом плече застряла пуля. Если не удалить, то через недельку, а может раньше, загнёшься. У тебя уже сейчас высокая температура. Однако есть шанс. Если хочешь, я попробую вытащить пулю, я не хирург, но практику имею, полтора года в армии, да три курса медицинского института…

– Как тебя зовут?

– Сергеем.

– Согласен, Серёжа, всё же хочется жить, – видно, в генах человека да и всего живого на земле заложено стремление жить…

Операцией Сергей занялся немедля. Из бушлата достал перочинный ножичек.

– Не нашли чечены, завалился в дырку кармана.

Подал металлическую миску, обтерев её краем бушлата.

– Извини, Павел Иванович, антисептиком будет твоя же моча.

Затем сунул мне в рот ветвь дерева, подозвал ребят:

– Пацаны, подержите его руки на всякий случай.

Самой операции не помню, так как отключился от болевого шока. Очнулся: плечо перевязано каким-то тряпьём, на камне лежал кусочек свинца, девять грамм. Фамилию своего спасителя так и не узнал, не успел. На следующий день его увели, а через некоторое время в яму вместе с едой боевик Хасана сбросил его бушлат.

Время для меня в волчьей яме остановилось, перестал наблюдать часы, дни, недели… Жил по инерции. Ночью пронизывающий холод, с вечера собираешь тряпьё, а ночью наваливаешь их горой на себя, спишь урывками, просыпаешься от холода или от онемения руки, ноги, или от боли, накатывающей почему-то именно ночью. Днём в яму на короткое время заглядывало солнце, и мы, её обитатели, три солдата и я, грудились на солнечной стороне. В этом году, как я понял охранников, зима в этих местах тёплая, без снега, и в этом смысле пленникам повезло.

В один из дней загремела спускаемая железная лестница.

– Эй, русский! – это меня окликнул боевик, российских солдат чеченцы называют «эй, ты» и тыкают пальцем. – Вылезай.

Сопровождал меня Умар.

– Хозяин приехал, перевозил сына из Турции в Германию, злой шибко, ты не нарывайся, русский, пристрелит.

Хасан сидел за столом. Перед ним стояла бутылка виски и наполненные рюмки.

– Живучий, русский! Сядь. Выпьешь со мной, русский? – Он подвинул одну из рюмок.

– Нет. – Хасан мне был неприятен, я не верил ему ни на йоту.

– Вот, решил отпустить домой. Закир просил за тебя. Отремонтируешь десяток радиостанций для чеченской армии и свободен. – Он кивнул на груду раций, сваленных в углу комнаты. – А теперь можешь поговорить с семьёй. – Хасан подавал радиотелефон космической связи.

Я не решался взять его в руки, чувствуя подвох чеченца.

– Дорогой, забыл номер, помогу тебе. – Он набрал номер, сунул мне в руки трубку, и я отчётливо услышал тревожный родной голос Наташи: «Паша, ты? Паша…»

Не выдержал и закричал в трубку:

– Наташенька, я жив. Береги детей! Может… – Увидел хитрую мину на лице Радуева. – Не верь, не верь этому человеку…

Хасан вырвал из моих рук телефон, а два охранника скрутили мне руки.

– Ты услышала своего мужа, – заговорил в трубку чеченец. – Если через месяц два миллиона долларов не будут у меня, ты никогда не увидишь его. Буду звонить тебе в назначенное время. Ты поняла, женщина? Вот и хорошо. – Хасан ядовито улыбался: «Что, русский, и здесь я тебя победил, обманул».

Ненависть переполнила меня:

– Низкий подонок!

Разбросав конвоиров, рванулся к Хасану. Левая рука не действует, но и одной правой рукой задушу эту сволочь. Очнулся ночью в яме от холода и ужасной боли в затылке, во всём теле.