Мне снился сон. «Жара. Знойное солнце. Я хочу пить. Рядом журчит ручей, каскадом льётся сверху вода. Дотянулся до струи, вода приятно охлаждает лицо, пытаюсь зачерпнуть ладошкой воду…»

Очнулся. Каменный сарай, похоже, раньше здесь держали скотину. Надо мной стоит Ахмет и льёт на лицо струйкой воду из кувшина. Рядом человек с автоматом.

– Русский открыл глаза, Ахмет, – говорит он.

Ахмет прекратил лить воду, кувшин поставил рядом со мной и развернулся, чтобы уйти.

– Ахмет, скажи, где я нахожусь?

Ахмет молча повернулся и указал на кувшин и поднос с лепёшкой, сыром и куском мяса, мол, пей и ешь, а не задавай вопросы, затем повернулся к человеку с автоматом и кивнул головой, мол, скажи ему.

– Ахмет не говорит совсем, плохие люди в детстве ему отрезали язык, – сказал человек с автоматом. – А находишься ты в селении Ус…ан. Мы принесли тебе воду и поесть. Говорят, ты хорошо дерёшься, а, русский?

Ответа не требовалось. А сам вопрос был риторическим. Чеченец с автоматом и Ахмет вышли из сарая. Ах! Как же хочется есть! Хватаю с подноса мясо, сыр, лепёшку и ем, ем, ем. Ем и запиваю водой из кувшина. Съел всё, последние крошки с подноса отправил в рот. Только после того, как более-менее утолил голод, у меня вернулась способность думать. Голова раскалывается, и мысли обрывочные, бессвязные:

«Итак, я в плену, как Жилин по Толстому, – невольно горько сравнил ситуацию, – правда, не сижу в яме. Селение называется Ус…, а, чёрт с ним, не запомнил, да и всё равно не знаю, где, в какой части Чечни находится аул. Надо карту. Вначале осмотреться. Зачем я им нужен? На улице, по-видимому, вечереет. Сколько времени прошло после моего похищения? Ладно, скоро всё узнаю, а пока приведу себя в порядок…»

Остатками воды из кувшина я смыл кровь с лица. Затем подошел к единственному оконцу. Горы, кругом горы. Видна часть улочки, мальчишки на велосипедах промчались стайкой. Старуха, а может, женщина с укутанным лицом, погоняет корову прутиком. Дымок стелется, насыщая воздух вечерними запахами приготовляемой пищи. А ведь всё как у нас в русской деревне в летний вечер: пригнали коров, топятся летние кухни, ребята гоняют на великах… Эх! Что не поделили мы друг с другом? Зачем сжимаем кулаки, хватаемся за ножи?..

Долго не мог заснуть. Сидел у оконца, похожего на бойницу, и думал о превратностях судьбы. Стемнело. Вершины гор – сказочные великаны, обступили аул полукругом, верные и вечные стражи. Небо, какое близкое небо, сияет мириадами звёзд. А звёзды здесь намного крупнее, чем у нас в Сибири, не зря обсерватории строят в горах…

Проснулся рано – от блеянья овец и мычания коров. Солнце нестерпимо ярким турецким ятаганом сверкало над шапками снежных вершин. Ясное безоблачное небо окрасило синевой склоны зелёных гор. Как красиво. Если выживу, попробую написать картину. Ну и пусть, что не учился живописи. Если выживу… Да, в той стороне, где солнце, где большая гора, там восток, там мой дом, моя семья.

Зашёл Ахмет. Поставил кувшин с водой и поднос с едой. Опять лепёшка и каша – жёлтая масса, наверное, кукурузная мамалыга. А может, так называют кукурузную кашу молдаване?

– Слышь, Ахмет, извини, если причинил тебе боль в драке. Но зачем вы меня украли, ведь у меня семья: жена, дети, старенькая мать. Я ехал в командировку, вас не трогал.

Ахмет, мне показалось, покачал головой: то ли соглашаясь, что творить беззаконие нехорошо, то ли от безразличия. В глаза ему заглянуть я так и не смог. Он забрал вчерашние: поднос и кувшин, – и вышел, а я приступил к завтраку. Голодовку объявлять – вряд ли кто из бандитов поймёт, а силы, думаю, ещё понадобятся.

Через час в сарай вошёл вооружённый автоматом чеченец.

– Иди за мной, тебя ждёт Хасан.

Двухэтажный огромный дом, выложен из природного камня и красного кирпича. К дому пристроена деревянная терраса с высоким крыльцом. И дом, и многочисленные пристройки, в том числе сарай, в котором я находился, обнесены высоким каменным забором. «Замок, крепость, а не дом, – подумал я. – Разоружить чеченца хватит нескольких секунд. Но что дальше? Сколько охранников в доме? Как выбраться?..»

Вооружённый чеченец ввёл меня в одну из комнат дома. У дверей стоял ещё один чеченец-охранник, тоже вооружённый автоматом. За столом сидел Хасан в камуфляжной форме десантника. Голова его была обвязана, лицо опухшее. «Похоже, хорошо вчера приложил его фейсом о кузов машины», – не без удовольствия подумал я. Хасан встал, подошёл ко мне и вдруг с размаху ударил меня в лицо кулаком с зажатым в него пистолетом.

– Запомни, я не люблю оставаться в долгу.

– Подонок, – прохрипел я, выплёвывая с кровью передние зубы, – это не я, ты напал на меня…

Хасан вновь замахнулся. Я перехватил руку, но провести приём не успел, охранник, стоявший позади, обрушил на мою голову приклад автомата. Без сознания, по-видимому, был недолго, очнулся от того, что меня лежачего ногами избивали охранники.

– Хватит, – приказал им Хасан. – Так будет каждый раз, когда ты поднимешь на чеченца руку, а ещё я прострелю тебе по очерёдности руки, а затем ноги. – Он стоял надо мной с взведённым пистолетом, затем наклонился и прошипел: – Ты понял, русский?

– Понял, – униженно ответил я.

– Карашо, что понял. А теперь я буду с тобой говорить.

Он кивнул охранникам, чтобы те усадили меня. Я оттолкнул их. С трудом самостоятельно встал и, хромая, подошёл к стулу. Я был зол на себя, за минутную слабость, за страх быть подстреленным, за раболепство перед силой, несправедливостью.

– Гордый? – Хасан презрительно прищурил глаза. – Не любишь, когда унижают? А когда твой народ унижал, позорил и уничтожал мой народ, что он чувствовал? Меня ещё не было, но мне рассказывали старики, моя мама. В аул пришли военные, русские. Они убивали взрослых и детей, кого не убили, посадили на грузовики и увезли в Грозный, откуда в товарниках отправили на чужбину. У меня было три брата, один из них умер в пути от голода. Я родился позже, но отца не помню, он умер, едва увидев меня новорожденным, у него было прострелено лёгкое.

Да, я читал о репрессиях чеченцев и ингушей в годы Великой Отечественной войны, о депортации их в казахские и киргизские степи. Но эти события не затрагивали меня, происходили давно, меня и в помине не было, и далеко от моего дома, и даже казались правильными для тех лет. Из-за многочисленных банд, нападавших на красноармейцев, на обозы, склады, госпиталя, горцев объявили пособниками фашистов, хотя тысячи чеченцев и ингушей сражались с фашизмом. И всё же подвергать гонениям весь народ неправильно. Да, наверное, это неправильно. Точно неправильно. Это зло, а зло порождает ещё большее зло, и сегодня оно коснулось меня. Как, как бороться со злом? Кто научит?

Распухшими, окровавленными губами я прошептал Хасану в ответ:

– Это не мой народ виноват в чеченской трагедии 1944 года, в этом виновны его правители с армией палачей и предателей своего народа. Русский народ не менее твоего народа пострадал от своих правителей.

– Ты умный, русский, много знаешь. Но запомни: вы, все русские, виноваты во всех наших бедах, хотя бы потому, что поработили мой вольный народ. Будете платить нам контрибуций. Знаешь, что такой контрибуций? Ха-ха-ха, – заклекотал Хасан.

– Твой народ вольный, но малочисленный и не защищённый от экспансии более сильных и многочисленных народов – естественный исторический процесс. И не знаю, что лучше твоему народу – прогибаться под турками, а может, англичанами, или жить в одной семье с нами, русскими. – Не знаю, зачем, но я пытался полемизировать с Хасаном, может, надеялся, что он отпустит меня.

– Хватит болтать, я хочу тебе сказать: ты мой пленник, раб. Скоро приедет мой сын. У него есть трубка, по которой можно говорить с любым человеком во всем мире («Спутниковая связь», – понял я). Так вот, ты наберёшь номер своего домашнего телефона и скажешь, чтобы твоя жена, родственники, друзья собрали выкуп: один миллион долларов, – иначе я убью тебя.

– Можешь сразу убить. Я простой инженер, а миллион долларов – это огромные деньги. Моя жена не сможет собрать такие деньги.

– Если любит, соберёт, – Хасан оскалил свои жёлтые зубы, – а я знаю, она тебя очень любит. – Он из пластикового конверта (это был мой конверт с документами) достал фотографию, где моя Наташа склонила голову на моё плечо, а дети с двух сторон прильнули к нам.

– Отдай!

– Паспорт, фотография и командировочные документы будут храниться у меня как в отделе кадров. А теперь иди! – приказал он, но что-то вспомнив, остановил: – Хотя постой. Ты ехал в воинскую часть ремонтировать радиоаппаратуру?

– Да.

– Ты инженер, умеешь ремонтировать гражданскую аппаратуру?

– Да.

– Отремонтируешь телевизор, к тебе будет особое отношение, мы, чеченцы, уважаем грамотных, технически образованных людей.

– Мне нужны мои инструменты. Понадобится подвод к телевизионной антенне. – ответил я.

– Эй! Ахмед! – крикнул Хасан. Ахмед, как я понял, был личным слугой Хасана и появился незамедлительно, словно стоял за дверью, а может, так оно и было. – Ахмед, принеси чемодан русского и захвати неисправный телевизор. Он будет ремонтировать его здесь. Присматривай за ним, – сказал Хасан, поднимаясь из-за стола. В дверях он остановился: – Да, русский, убежать, уехать отсюда ты не сможешь, даже не думай. Дорога отсюда одна и она охраняется. Даже в период покорения Кавказа этот горный аул не смогли захватить царские солдаты, а в сталинские времена при выселении нашего народа солдаты вошли в селение только тогда, когда последний воин был убит. Аул защищали наравне с мужчинами женщины и дети. Хотя и прошло очень много времени, но население всё помнит. Здесь не любят русских. А если ты всё же попытаешься бежать, я посажу тебя в волчью яму, зиндан, – оскалился местный наполеон.