Я оказалась настолько доверчивой, что все чудачества Михаила принимала за чистую монету. За это он почти по-отечески называл меня «глупышом». А однажды он сделал страшное, по его словам, признание. Оказывается, если бы у него была младшая сестра, он бы хотел, чтобы она походила на меня. Но я от него ждала совсем другого. Но так и не дождавшись, решила действовать сама.

В тот день Михаил пришёл раньше обычного. Он был чем-то обеспокоен. Поделившись со мной опасениями, что начал разговаривать во сне, попросил посидеть рядом с ним с ручкой и листом бумаги, чтобы записать всё, что «вырвется наружу из измученного тела».

Мы условились, что через час я его бужу, и он, блаженно растянувшись на стареньком диване, почти сразу уснул. Минут пятнадцать я раздумывала, ловкий ли это трюк или жесткий контроль над собой? Но потом моё внимание сосредоточилось на его лице.

Оно действительно было красивым, даже, можно сказать, породистым: прямой тонкий нос, брови с изломом, миндалевидные голубые глаза (они сейчас закрыты, но я их прекрасно помню), загнутые длинные ресницы и тонкие твердые губы. Да, пожалуй, будь он артистом кино – его фотографии пользовались бы большим спросом у девчонок. (Этого ещё не хватало!) Мне больше всего нравились в нем даже не глаза, а лукавые искры в них, от которых не спрячешься.

Неужели я в него безнадёжно влюбилась? Нет… Я не хочу. Только потому, что во мне он видел только «кисельную барышню» и «лисичку со скалочкой».

Но теперь он у меня в руках! Я сделала человечка из своего указательного и среднего пальца и, тихонько скомандовав ему: «Банзай!» – отправила на взятие Михаила в плен. Мой человечек прошёлся по его губам, потопал на них за то, что они только и знают, как отдавать приказы и подсмеиваться; взобрался на его нос, перешёл, как по мостику, к глазам, которые никак не хотят замечать во мне привлекательной девушки, взъерошил брови домиком и принялся лохматить волосы, чёрные, как ночь.

Взятие в плен прошло успешно. Противник даже не сопротивлялся, а мирно спал, не проронив ни единого слова. Намаялся бедненький…

И вдруг мне до того стало его жалко! Ведь этот молодой и сильный парень ежедневно рискует собой и может быть замучен по первому подозрению. О том, что то же самое грозит и мне, я не думала. А я ещё и обижаюсь на него…

Неожиданно для самой себя я поцеловала его в щеку. И тут же испугалась своего порыва. Вдруг подумает, что навязываюсь? Но он спал.

Тогда я принялась сочинять его сонное бормотание, включив туда несколько раз своё имя в сопровождении самых нежных прилагательных. Когда, выражаясь языком разведки, дезинформация была готова, принялась его будить. Михаил встал, взлохмаченный и смешной:

– Ну, что я там наговорил?

– Лучше сам читай, а то не поверишь, – сообщила ему равнодушным тоном.

Он стал читать вслух, удивленно поднимая брови:

– Это говорил я?

– Еще.

Он прочитал ещё раз, но уже с выражением:

– Ты довольна?

Я чувствовала себя победительницей. И вдруг Михаил разразился хохотом. Он, смеясь, откинулся назад, потом со стоном ткнулся в листок, лежащий у него на коленях. Немного успокоившись, повернул лицо ко мне и резанул своими лукавинками:

– Грубо сработано. Ты думаешь, я дезу[1] от истины не отличу? Когда записывают за кем-то, то почерк быстрый и неровный, а у тебя все буковки, как на подбор. Но я это сохраню. Ведь это именно то, что ты хотела бы от меня услышать? Так?

– Отдай! – Я попыталась отобрать листочек, но Михаил, ловко увернувшись от меня, запрятал его к себе за пазуху.

Его губы задергались.

– И последний вопрос: Наташенька, как там японцы кричат перед атакой?

– Так ты не спал?! Ты всё это нарочно придумал! – Я поняла, что меня опять разыграли, как ребенка. – Как не стыдно меня дурачить? Ты… ты опять всё подстроил!..

– Я просто узнал некоторые нюансы. Я же разведчик.

– Теперь доволен?

– Даже очень. – Он широко улыбался.

Мне ничего не оставалось делать, как улизнуть во двор, чтобы избежать продолжения разговора.