Зато винтовки и карабины свои финны, преимущественно, копировали с нашей «трёхлинейки» конструкции С. И. Мосина. Модификаций их было множество (М-27, М-28, М-29-30 «Шюцкор», М-30, М-39 и так далее), но принцип оставался одним и тем же. Все переделки касались, в основном, удобства обращения с оружием. Как-то, предохранитель мушки от случайных ударов, ложа с шейкой пистолетного типа, кольцо для крепления штык-ножа и тому подобное.

Вечером назначенного дня вся разведывательная группа собралась на нашем берегу Повенецкой губы Онежского озера. Кое-кого из ребят Борис уже знал по прежним рейдам. Начиная с лейтенанта Смирнова и его правой руки сержанта Карпова, карела по национальности и заканчивая парой-тройкой рядовых разведчиков. Остальные были ему неизвестны. «Наверное, добровольцы из других частей», – подумал про себя Соколов, – «А может, и из штаба фронта усиление. Дело, похоже, нешуточное предстоит».

Двинулись, когда совсем стемнело. К тому же, день в марте в Карелии и вовсе короткий. Так, одно название. Всего несколько часов светлого времени. Тем не менее, заснеженный лёд озера действовал в качестве огромного природного отражателя. Посторонние предметы на его фоне выделялись достаточно отчётливо. Поэтому захваченные разведчиками маскхалаты явно были не лишними.

Встав на лыжи, вся группа выстроилась гуськом и быстро пошла к западному берегу так называемым обычным ходом, почти не прибегая к помощи палок. Подобный способ считается наиболее экономичным для передвижения по не обкатанной дороге или по целине. Замыкающий разведчик тащил за собой на верёвке, прицепленной к поясу, большую самодельную метлу, связанную из соснового лапника. Таким образом, проложенная лыжня тотчас заметалась, становясь незаметной для постороннего глаза.

Финны, впрочем, тоже держались настороже. То и дело, над занятым ими берегом ввысь взмывали осветительные ракеты. Тогда наши разведчики, словно по команде, ложились на лёд и продолжали ползти или на лыжах лёжа или же по-пластунски, но опять же на лыжах. И вражеский берег медленно, но неумолимо приближался. Однако ступить на него Борису, на сей раз, так и не довелось. В скором времени его, вместе с другими бойцами группы прикрытия, оставили на импровизированных позициях в ожидании дальнейшего развития событий. Остальные разведчики ушли вперёд.

Выкопав в снегу небольшой окопчик, Борис положил на уплотнённый бруствер свой автомат и принялся до рези в глазах всматриваться в ночную тьму. Время для него, казалось, тянулось бесконечно. Да и холод начинал ощутимо пробирать до костей. Лежать на снегу почти без движения – это вам не на лыжах в охотку бежать! Оттого и приходилось постоянно шевелиться, нога об ногу легонько постукивать, да на пальцы дышать.

А вот если бы Борис отправился дальше с основной разведгруппой, то стал бы свидетелем поистине любопытного события. Дождавшись, когда на берегу показался очередной финский патруль, один из наших разведчиков, единственный, кстати говоря, вышедший на маршрут не во вражеской, а в советской форме, вдруг поднял руки и, размахивая развёрнутым белым платком, побежал к финнам, крича на ходу:

– Суоми! Терве! Не стреляйте! Я сдаюсь!

Остальные же не только не застрелили тотчас предателя, но, напротив, с удовлетворением поползли обратно. Так перешёл линию фронта агент советской разведки Степан Дмитриевич Гуменюк. В его задачу входило внедриться в дислоцировавшийся на тот момент в Петрозаводске «отряд майора Куйсманена». Так, по документам карельского НКВД, проходила 2-я разведывательная рота финской разведки под командованием майора Инто Энсио Куйсманена, активно оперировавшая на оккупированной территории Карелии и охотно вербовавшая в свои ряды изменников родины из числа советских военнопленных или лиц подвергавшихся репрессиям при советской власти и отбывавших срок заключения на севере либо находившихся здесь на высылке. Забегая вперёд, следует сказать, что задание своё Гуменюк выполнил блестяще.

Борис, впрочем, всего этого не знал. Для него прошедшая вылазка запомнилась лишь показавшимся бесцельным ночным переходом на лыжах туда и обратно, вкупе с более чем часовым лежанием в снегу. «Даже пострелять толком не довелось»! – с сожалением мысленно отметил Соколов, – «Вот тебе и разведка! Ничего интересного здесь нет. А если и есть, то явно не в этих лесах».

Думал он, думал, и додумался подать начальству рапорт о переводе на более активный участок фронта. И в скором времени уже записывался в штат 33-й гвардейской стрелковой дивизии, как раз находившейся в стадии переформирования из 3-го воздушно-десантного корпуса. Уж той-то на отсутствие боёв жаловаться не приходилось!

9.

В июле 1942 года 33-я гвардейская стрелковая дивизия заняла полосу обороны в двадцать два километра на самом правом фланге 62-й армии. Позиции 84-го гвардейского стрелкового полка тянулись от хутора Калмыковский и до совхоза «Копонья». Дальше, вплоть до хутора Киселев стоял 91-й гвардейский стрелковый полк. 88-й гвардейский стрелковый полк находился во втором эшелоне дивизии у Калача-на-Дону.

К этому времени бескрайняя донская степь уже почти выгорела от нещадно палившего июльского солнца. Лишь горьковатый запах полыни плыл над растрескавшейся землёй. Тем не менее Борис отыскал несколько кустиков поблекшего чабреца и, вскипятив в котелке воды, вечером заварил себе чай. А потом, прихлёбывая ароматный напиток с пайковым рафинадом, долго сидел в одиночестве у своей «полуторки» и думал. На душе было неспокойно. Из головы никак не уходили тяжкие мысли о том, отчего всё пошло так неладно, раз мы, считай, до самого Дона откатились. Ну, ладно, в сорок первом. Тогда внезапность была. А сейчас? Неужели опять не ждали? И как там родные? Возьмут ли немцы Воронеж? Увы, но на вопросы эти дать ответа пока никто не мог.

Перед самым началом боёв вместо обещанной противотанковой артиллерии в дивизию привезли целых две машины бутылок с зажигательной смесью (КС, или «Коктейль Молотова» – в просторечии). Вместе с ними прибыл и специальный инструктор, прочитавший гвардейцам небольшую лекцию. Речь в ней, само собой, шла о способах борьбы с бронетехникой противника. При помощи тех самых бутылок, разумеется.

– Представьте, на вас идёт танк. Главное – не волноваться и держать себя в руках. Чем он ближе, тем точнее может выстрелить. Однако наступает такой момент, когда пушку опустить ниже уже невозможно – и вы попадаете в своеобразную «мёртвую зону». Но у танка остаётся ещё и пулемет. Поэтому сразу выскакивать из окопа не стоит – скосит мгновенно. Лучше дождаться, когда и пулемёт не сможет вас достать. А танк уже вот он – перед вами. Бросать бутылку в лоб бессмысленно. Впереди у танка самая толстая броня. Жидкость лишь сгорит на ней, не принеся врагу никакого вреда. Да и танкисты смогут вас заметить. Ну и примутся окоп гусеницами утюжить с целью землёй засыпать и заживо похоронить. Опытный же боец танк над собой пропустит и только потом бутылку на корму бросит. Там, где у него радиатор. Однако следует помнить, что за каждым танком обычно идут пехотинцы противника. Вот они-то как раз и могут вас подстрелить…

Плавно текущую речь лектора прервал чей-то потонувший во взрыве общего хохота крик:

– Да как же его подбить?! Его же подбить невозможно!

Шутки кончились 23 июля 1942 года, когда на полосу обороны 84-го гвардейского стрелкового полка обрушились части немецких 16-й танковой и 113-й пехотной дивизий. За первый же день ожесточённых боев они продвинулись на пятнадцать километров, заняв совхоз «1 Мая». А вскоре 84-й полк и вовсе оказался отрезан от основных сил дивизии. Волею судьбы он очутился на самом острие удара рвущейся к Сталинграду 6-й армии Паулюса.

На участке 91-го гвардейского стрелкового полка пока было спокойно. Его очередь пришла 25 июля. По стандартной немецкой схеме той поры, начало наземного наступления предваряла мощная авиационная бомбардировка. Встав в смертоносный круг, пикировщики «Юнкерс-87» с леденящими кровь завываниями сирен методично утюжили позиции гвардейцев. Должный отпор немецким бомбардировщикам попытались было дать смонтированные в кузовах «полуторок» счетверённые зенитные установки «М-4». Куда там! Только зря себя обнаружили. Внимание немцев тотчас переключилось на зенитчиков. Некоторые из бойцов потом утверждали, будто на расположение взвода ПВО обрушилось до семидесяти восьми вражеских бомб. Борис уцелел лишь потому, что вместе с другими шоферами укрылся в заблаговременно отрытую щель. Чего не скажешь о пулемётчиках. Часть из них погибла, часть получила ранения, но были и уцелевшие. Практически все установки оказались выведены из строя. Оценивать ущерб, впрочем, было некогда, поскольку вслед за авиацией на позиции полка поползли и немецкие танки.

Но тут по вражеской колонне ударили искусно замаскированные противотанковые пушки. Потеряв головную машину подбитой, немцы принялись разворачиваться в боевой порядок. Но едва их танки сползали с дороги, как сразу подрывались на минном поле, умело установленном сапёрами лейтенанта Гренгауза. В который уж раз оставшись «безлошадным» после бомбёжки зенитно-пулемётного взвода, Борис побежал в стрелковые окопы. Дела для него и его автомата и впрямь там нашлось предостаточно. И бить наступавшую немецкую пехоту, и срезать выбиравшихся из подбитых танков танкистов. К вечеру он почти оглох от беспрерывного треска и грохота, в горле нестерпимо першило от удушливого дыма, однако хутор Киселев остался в наших руках. Все немецкие атаки в этот день оказались отбиты. Гвардейцам удалось уничтожить перед своими окопами семь вражеских танков. Ещё шестнадцать подорвались на минном поле.

Однако командование дивизии по-прежнему беспокоило отсутствие связи с отрезанным 84-м полком. По приказанию полковника Афанасьева принимались различные меры. В основном они сводились к отправке нарочных. В течение дня было предпринято несколько таких попыток. Вскоре дошла очередь и до Бориса. Вечером его вызвал к себе командир полка. Не став ходить вокруг да около, полковник Горошко сразу перешёл к сути дела:

– Послушай, Соколов, скрывать не стану. Как водитель ты мне сейчас совершенно не нужен. За неимением в полку исправных машин, естественно. Будь ты пулемётчиком или миномётчиком, тогда да – другое дело. А стрелков же у меня пока и своих хватает. Поэтому я и решил отправить тебя для связи в 84-й полк. Не сам конечно, а по приказанию сверху. Уж не обессудь. Парень ты опытный, медаль, вон, имеешь. Надеюсь, справишься.

«В окружение»! – так и ёкнуло внутри у Бориса, однако он постарался ничем не выдать охватившего его волнения. Горошко же, словно подытоживая беседу, щедро плеснул в алюминиевую кружку спирта из фляжки и пододвинул её поближе, вместе с обильно намазанным тушёнкой ломтем хлеба к стоявшему по стойке «смирно» возле стола шофёру.

– Вот всё, что могу. Подкрепись на дорожку. И удачи тебе, братец.

– Служу Советскому Союзу!

Борису и впрямь повезло проскользнуть ночью мимо немецких патрулей и выйти прямо к окруженцам. В результате глубокого прорыва армии Паулюса в «котле» у Верхней Бузиновки оказались разрозненные подразделения 294-го, 297-го, 427-го, 662-го, 676-го, 753-го стрелковых и 84-го и 88-го гвардейских стрелковых полков. Все они ранее входили в состав трёх дивизий Сталинградского фронта. Кроме того, в окружение также попали 40-я танковая бригада, 644-й отдельный танковый полк, 616-й артиллерийский полк и 1177-й и 1188-й истребительно-противотанковые артиллерийские полки.

Уже 25 июля для координации действий всех этих войск в «котёл» самолётом направили начальника оперативного отдела 62-й армии полковника Журавлева. Прибыв на место, он сразу взял управление окружённой группой в свои руки. Параллельно Журавлев установил связь со штабом армии при помощи радиостанции 40-й танковой бригады. Соответственно, отпала нужда и в возвращении Бориса. Да и вряд ли он сумел бы вновь удачно проскочить сквозь многократно уплотнившийся немецкий заслон.

Три дня подряд группа Журавлева удерживала занимаемые рубежи, а потом пошла на прорыв. В этом окруженцам очень помог 13-й танковый корпус полковника Танасчишина. Утром 28 июля танкисты в районе хутора Майоровский соединились с группой Журавлева. Более того. С собой они сумели провести ещё и колонну из двадцати одной машины с горючим и боеприпасами. По мере возможности, помогали наземным частям и лётчики 8-й воздушной армии, бомбившие и штурмовавшие немецкие позиции. В течение дня наши пилоты выполнили 361 вылет и отчитались об одиннадцати сбитых самолетах противника ценой потери десяти собственных (в полосе всего Сталинградского фронта, естественно).

Объединившись, Журавлев с Танасчишиным приняли решение прорываться в направлении Верхней Бузиновки, на соединение с советской 1-й танковой армией. В авангарде, громя всё на своём пути, шёл 13-й танковый корпус. За ним двигалась пехота группы Журавлева и тридцать пять танков 40-й танковой бригады. Ко всем прочим трудностям, от страшной жары и постоянных пожаров вспыхнула степь, и бои пришлось вести в окружении ещё и сплошной стены огня. К вечеру 29 июля совместными усилиями Верхняя Бузиновка была взята.

Новой целью стал хутор Осиновский. С раннего утра следующего дня, в течение десяти часов, 13-й танковый корпус и группа Журавлева беспрерывно атаковали его. В это же время, несколькими километрами южнее, на соединение с ними безуспешно прорывались части 1-й танковой армии. Увы, но проломить немецкий заслон не удалось. Тогда заместитель командующего 1-й танковой армией генерал-майор Пушкин приказал Танасчишину сместить направление удара на север. Оттуда как раз наступала соседняя 4-я танковая армия. Этот маневр наконец увенчался успехом. В 21.00 30 июля корпус Танасчишина и остатки группы Журавлева вышли к своим у хутора Осиновский. «Части измотаны морально, командиры настроены панически», – бесстрастно отмечалось в «Журнале боевых действий» Сталинградского фронта. Ещё бы! Попробовали бы штабные чины повоевать в таких условиях! Недаром в народе говорили: «Хорошо с печи глядеть, как медведь козу дереть».