Поскольку В-2 имел деревянный корпус, то мог без опаски идти лишь при дневном свете, так как ночью многократно возрастал риск наскочить на дрейфующие стволы деревьев и рыбацкие постава и ставни, в изобилии встречавшиеся в море. Только когда на небе всходила луна, движение возобновлялось, причем скорость старались сбросить до минимума. В 16.30 бот прибыл к юго-восточному побережью острова Нюмфур, где первоначально предполагалось отстояться на якоре до восьми вечера. Однако подходящей стоянки найти не удалось, и Клиффорд час спустя на свой страх и риск принял решение выходить в море. Он руководствовался следующими соображениями. От Нюмфура до Мидделбурга порядка двадцати одного часа ходу, а давать свыше полутора тысяч оборотов двигатели тяжело груженного В-2 не смогут.

В открытом море судно встретил крепкий ветер с западо-северо-запада, а волнение достигало пяти баллов. Кроме того, экипаж порядком нервировало то обстоятельство, что всё ещё занятый японцами порт Маноквари находился всего в тридцати милях южнее. К восточному побережью Мидделбурга бот добрался в 14.30 25 июля, где нашел хорошую якорную стоянку с крепким коралловым дном. Одновременно на соседний остров Амстердам отправили сообщение, чтобы на следующий день все индонезийцы собрались для выгрузки доставленного продовольствия.

С этим возникли определенные проблемы. К расположенному на южном побережье посёлку В-2 подошел в 06.00 26 июля. Однако якорь здесь бросить не удалось из-за отвесно уходящего в глубину берегового рифа. Пришлось сместиться к востоку, а разгрузку вести при помощи туземных прау. Покончив с этим, отстаивались на якоре до 05.00 27 июля, после чего взяли курс на остров Большой Айю.

Прибыли туда в час дня и начали медленно дрейфовать на малых оборотах вдоль берегового рифа, не найдя подходящего грунта для надежной якорной стоянки. Вскоре к боту подошло туземное прау, доставившее на борт находившегося на Айю агента разведки. Привезли островитяне и свои товары. Несколько кур, к примеру, вполне можно было купить за пачку сигарет.

В 14.30, покончив со всеми делами, В-2 направился к входу в лагуну острова Северный Айю, найдя её широкой и удобной. Внутри в изобилии водилась рыба и имелись хорошие глубины. Местное население жило преимущественно рыбной ловлей и сбором кокосовых орехов. Отстоявшись в лагуне до 06.30 28 июля, Клиффорд отдал приказ возвращаться на Мидделбург.

До острова дошли в 18.30, отчалили три часа спустя. Во время обратного пути на Биак один из моторов, очевидно уставший бороться с неспокойным морем, начал ощутимо перегреваться. Для того чтобы окончательно не доконать технику, в 02.20 29 июля его заглушили и продолжили плавание на одном двигателе. И без того неспешная скорость в девять узлов упала почти вдвое. В общем, времени для разговоров хватало предостаточно.

Надо сказать, что, курсируя между различными островами, капитан Клиффорд не забывал прельщать местных туземцев перспективами службы в нидерландском торговом флоте. Так, согласно распоряжению командующего голландскими морскими силами в Австралии контр-адмирала Питера Кунрада от 31 января 1945 года, для судов, находящихся в боевой зоне, устанавливались следующие надбавки. К примеру, моторист первого класса и моторист второго класса, но с выполнением обязанностей начальника машинного отделения, должны были получать один гульден двадцать пять центов в день, помощник моториста – пятьдесят центов, ученик моториста, матрос, кок – двадцать пять и так далее. Причём существовали надбавки и за продолжительность службы. Если матрос первого года получал пятнадцать гульденов в месяц, то прослуживший пять лет – уже восемнадцать. Самое большое жалованье полагалось оттрубившим по четырнадцать лет и более. Целых двадцать пять гульденов в месяц!

Боевая же зона начиналась к северу от линии Дарвин – Холландия и далее, к востоку, вдоль северного побережья Новой Гвинеи (включая и австралийские владения). Требования к кандидатам тоже были весьма умеренными. Для кока – умение готовить блюда местной кухни и по минимуму – европейской. Для матроса – знание узлов, манёвров серфботов и лихтеров (начиная от тридцати пяти тонн), способность производить такелажные и палубные работы. Проще всего было устроиться помощником моториста. Никаких особых знаний от них не требовалось. Ну разве что минимальное знакомство с широко распространёнными на малых судах стационарными двигателями фирмы «Форд».

– А у австралийцев с этим, интересно, как? – не преминул полюбопытствовать сейчас Клиффорд у Бориса. – Вы же вроде с их Морской секцией дело имели.

– Точно не скажу, – пожал плечами тот. – Помню только нормы по распределению командного состава. Так, на грузовом моторном судне водоизмещением от двухсот до трёхсот тонн, по штату, полагаются капитан (с таким же точно флотским званием), его первый помощник в чине лейтенанта, второй помощник – уорент-офицер 1-го класса, первый, второй и третий механики, сержант-боцман и капрал-радист (если судно оснащено беспроводной связью). А вот для судов водоизмещением от восьмидесяти пяти до двухсот тонн для поста капитана хватало уже звания лейтенанта. В свою очередь, моторные суда водоизмещением от сорока пяти до восьмидесяти пяти тонн водили уже уорент-офицеры 1-го класса и так далее. Проще всего обстояло дело с моторными судами водоизмещением до двадцати тонн. Капитаном и единственным лицом командного состава там являлся старший сержант. А для баркасов и рабочих лодок и вовсе хватало сержанта-рулевого!

Про размер же их жалованья ничего сказать не могу, поскольку досконально в это дело не вникал. В память мне сильнее врезалось иное. Да что там врезалось, я натурально обалдел, когда узнал, что одно из мобилизованных ANGAU частных судов – моторный кеч с двигателем «Паттерс Атомик» и армейским номером AK477 носит название… «Распутин»! Такой вот привет из недалёкой истории!

– Тю! И чего здесь странного? – махнул рукой Клиффорд. – Имя это здесь весьма популярно. Помню, довелось мне побывать в южной части Нидерландской Новой Гвинеи. Так вот там однажды католический пастор Ян Версхюрен, когда увидел, что его коллега пастор Корнелис Меувесе вернулся из трудного похода по джунглям в грязной, а некогда белоснежной спортивной рубашке и с торчащей во все стороны растрёпанной окладистой бородой, то тоже со смехом сравнил его с ожившим духом Распутина!

31.

Завершающим этапом турне Бориса по союзным тылам стало посещение полевых госпиталей. И это было далеко не случайно. Как и многие другие страны с жарким и влажным климатом, Новая Гвинея была настоящим рассадником всевозможных болезней. Начать, пожалуй, стоит с малярии – подлинного бича здешних мест. Она не щадила ни белых, ни аборигенов. Достаточно сказать, что среди австралийских войск, сражавшихся в районе Буны-Гоны и бухты Милн, заболеваемость малярией достигала чудовищной цифры в двести пятьдесят процентов! То есть каждый солдат фактически переболел дважды, а то и трижды. Мало помогал и современный на тот момент препарат «атебрин». Его таблетки предписывалось принимать строго под контролем офицеров, поскольку имелись случаи, когда этого не делалось. Основанием для прекращения приема препарата (даже при кажущемся выздоровлении) являлся только специальный приказ медицинской службы.

Плазмодии малярии распространяли москиты. Они же переносили и личинки круглых червей филяриев, которые, попадая в организм человека, вызывали хронический застой лимфы с последующим прогрессирующим утолщением кожи и подкожной клетчатки. Чаще всего поражались нижние конечности, порой раздувавшиеся до размеров слоновьих ног. Оттого заболевание это и получило название элефантиаза, или филярии, или, по-простому, «слоновой болезни». Особенно часто страдали от неё папуасы, что отмечал ещё Миклухо-Маклай.

Насекомые переносили и такую тропическую инфекционную болезнь, как фрамбезия. Впрочем, заразиться ей можно было и от непосредственного носителя (чаще всего почему-то поражались дети и подростки в возрасте от трёх до пятнадцати лет) и даже от простого контакта с почвой. Фрамбезией (от французского слова «фрамбоза», означавшего малину) эту болезнь впервые назвал врач Буассье де Саннаж в 1768 году. У человека она вызывает язвы, шанкры, папулы, эрозии кожных покровов и слизистых оболочек, вплоть до поражения костей и суставов. При запущенной форме заметно деформируются нос, лоб, нёбо. Иногда развивается мозговая грыжа. Тело покрывается папилломатозными разрастаниями, напоминающими ягоду малины (отсюда и название). При появлении папулезных фрамбезидов на ладонях, а в особенности – на ступнях, значительно затрудняется движение, вызывая у больных особого типа походку, похожую на перемещение краба. Поэтому подобную форму болезни ещё иногда называют «краб-фрамбезией».

Отсутствие необходимых витаминов в рационе матросов и солдат порой вызывало цингу, бери-бери и прочие авитаминозы. Ну и, наконец, нельзя обойти вниманием целый букет лихорадок – желтую, геморрагическую, денге, брюшной и сыпной тиф, инфекционную и амёбную дизентерию. А венерические болезни? В тропиках встречались не только всем известные сифилис и гонорея, но и мягкий шанкр (шанкроид), доноватоз и болезнь Дюрана-Никола-Фавра. Это только казалось, что местное аборигенное население жило изолированно от всего остального мира. На самом деле побережье Новой Гвинеи давно посещали малайские рыбаки и торговцы, завозившие на остров не только товары, но и смертельно опасные болезни. Оттого миссионеры и европейские исследователи и отмечали высокий процент венерических заболеваний среди местного населения.

Для начала Бориса направили в Исследовательскую секцию ANGAU по борьбе с малярией, занимавшуюся обследованием, в эпидемиологическом отношении, района бухты Милн. Ещё в августе – сентябре 1942 года здесь шли ожесточённые бои с высадившимся с моря японским десантом, однако сейчас места эти давно находились в глубоком австралийском тылу. До войны местное население в основном проживало вдоль побережья, в узкой полосе светлого леса, перемежающегося кокосовыми пальмами. Впрочем, о какой-либо оседлости говорить не приходилось. Как папуасы, так и канаки находились ещё на стадии примитивного подсечно-огневого земледелия и потому часто мигрировали, как только отвоёванный у леса участок земли истощался и переставал давать урожай.

Вражеское вторжение нарушило плавное течение этой тихой первобытной жизни. Для разгрома вражеского десанта в бухту Милн спешно перебрасывались различные подразделения австралийской и американской армий. Всё это вынудило местное население бежать вглубь материка. Но даже после того как фронт сместился далеко на запад, туземцы не спешили возвращаться в обжитые места. Во многих из них, причём – наиболее удобных, по-прежнему продолжали функционировать тыловые части союзников.

К весне 1945 года на сравнительно небольшой территории, привлекшей внимание секции ANGAU по борьбе с малярией, скучилось сразу несколько деревень, как постоянных, так и временных, в которых преимущественно проживали беженцы. Кроме того, здесь же находился госпиталь для туземцев, вместе с постом Королевской папуасской полиции. На первый взгляд условия вокруг были если не идеальными, то близкими к тому. Борису, к примеру, они напомнили читанные до войны южные рассказы Лондона и Стивенсона о жизни полинезийцев на лоне природы. Укромная долина между двух рек, очищенные от кустарника подходы к жилищам, превосходные пляжи, ухоженные и возделанные плантации. Красота!

– Ну, как вам? – поинтересовался возглавлявший Исследовательскую секцию лейтенант Бэйли.

– Райский уголок! – искренне ответил Борис. – Словно картинка из туристического проспекта! Курорт, одним словом.

– Да, курорт, – усмехнулся Бэйли. – Если забыть о малярии. А здесь её подлинный рассадник. В тихих, хорошо прогретых солнцем заводях реки Боде в каждой мерной ложке мы насчитывали не менее пятидесяти комариных личинок! В каждой! Да и для взрослых комаров тоже полное раздолье. Вы местные, с позволения сказать, дома видели?

Борис утвердительно кивнул.

– Вот, – продолжил лейтенант. – Значит, понимаете, о чём идёт речь. Если в других областях Новой Гвинеи папуасы строят свои дома на сваях, то в бухте Милн, из-за дефицита древесины, жилища стоят прямо на земле. Конструкция их чрезвычайно лёгкая и непрочная. Каркас сплетён из ветвей кокосовой пальмы, а стены – из травы кунаи. Никаких окон, естественно, нет. Дверь тоже небольшая. Зачастую она и вовсе делается из старых упаковочных ящиков. Вот где соседство армии пригодилось!

В длину такие хижины обычно двадцать футов, в ширину – шестнадцать, в высоту, до своеобразного конька, двенадцать футов, у стен – от шести до восьми. Внутри никакого освещения и вентиляции. Всё это просто идеальные условия для дневного пребывания малярийных комаров. Порой удавалось поймать их там до пятидесяти восьми особей за раз. Дневной отлов в местах обычного отдыха туземцев вдоль берегов реки дал ещё большую плотность – семьдесят шесть за полтора часа.

А ведь комары, помимо малярии, переносят ещё и лихорадку денге. 19 апреля нами была произведена инспекция туземного трудового лагеря Укака, откуда поступило сразу несколько заболевших. На месте мы выяснили, что комары обильно плодятся в грязных жестяных банках из-под различных консервов, выброшенных на помойку прямо в пределах лагеря. Вот вам и питательная среда! Свалку мы, разумеется, приказали немедленно ликвидировать, а весь мусор впоследствии – сжигать.

– Понятно. Ну и как вы боретесь с этой заразой?

– По-разному, – охотно пояснил Бэйли. – В качестве самого эффективного средства борьбы с взрослыми комарами признано опрыскивание стен туземных хижин двух с половиной процентным раствором ДДТ в дистилляте.

– А, дуст!

– Да, «пыль». Или, если по науке: дихлордифенилтрихлорметилметан! Так вот. Распыление производится при помощи ранцевого опрыскивателя «Рега» на высоту до шести футов с концентрацией приблизительно в сто миллиграммов на квадратный фут. Результаты великолепные. Дохнут практически все! Ну, а если серьёзно, то применение ДДТ, в самом деле, заметно снижает популяцию кровососов. Говорю с полным на то основанием, поскольку это подтверждается ежедневным мониторингом как обработанных, так и оставленных в качестве контрольных, необработанных туземных хижин. Для борьбы же с личинками комаров в окрестные реки недавно запустили мальков рыбы гамбузии.