Прошло двадцать шесть месяцев. Это время было отмечено многими славными событиями. Закаленные в боях дивизии защитников Кавказа вместе со всеми советскими войсками били врага за Днестром и за Вислой, на Дунае и на Одере. Высшие ордена Советского Союза украсили боевые знамена этих дивизий, и не раз они были отмечены в приказах.

И где бы ни был ветеран Кавказской битвы, если он слышал в приказе наименование знакомой части, он восклицал с гордостью:

– Это наши кавказцы!

Весной 1945 года дороги войны привели меня в Германию, и я стал свидетелем великого заключительного наступления Красной Армии с кюстринского плацдарма на Берлин и одиннадцатидневного Берлинского сражения.

Там, в центре Берлина, на Хольцмаркштрассе, я нашел полки, в которых было много ветеранов Кавказской битвы. Эти полки в составе войск генерала Берзарина с боями подвигались вдоль берега Шпрее к Александерплац.

Тридцатого апреля капитан-артиллерист Сергей Гуляев, с которым мы встречались в бою под Владикавказом, предложил мне подняться на чердак девятиэтажного дома, где располагался наблюдательный пункт.

Мы медленно полезли вверх по вздрагивающей от взрывов лестнице. На ступеньках валялись вороха бумаг, сломанные стулья, множество папок с какими-то зелеными карточками. Выше, в мастерской по изготовлению зубных протезов, мы увидели белые зубы, рассыпанные по полу, как речная галька. Еще выше, в ателье дамского платья, покачиваясь от пушечных выстрелов, смотрели на нас мертвыми глазами одетые в радужные шелка восковые манекены.

Пригнувшись, мы прошли через чугунную дверь на чердак.

Берлин лежал под нами.

Темный от копоти, весь в багровых сполохах, грохочущий, сотрясаемый конвульсивной дрожью, город корчился в агонии.

– Скоро конец, – сказал Гуляев.

…Еще никто из нас не знал, что именно этот пасмурный весенний день будет навеки отмечен историей.

Второго мая, во второй половине дня, вдруг наступила тишина.

Эта неожиданная тишина вошла на улицы Берлина как нечто весомое, ощутимое не только слухом, но и всем телом, – мы стали слышать свой голос. Мы услышали даже, как шипят мелкие капли дождя, касаясь раскаленного железа.

Я посмотрел на часы.

Шестнадцать часов три минуты.

Из тоннелей метро вышли первые колонны гитлеровцев.

Впереди, по четыре в ряд, медленно шагали генералы и офицеры в длинных, затянутых ремнями шинелях. На их поясах поблескивали термосы и фляги, за плечами темнели рюкзаки. Они, эти последние офицеры гитлеровской армии, шли по-разному: одни двигались, угрюмо опустив голову, другие, напуская на себя вызывающее фатовство, курили сигары и чересчур подчеркнуто распрямляли плечи, третьи – таких было больше всего, – не скрывая животной радости обреченных было на смерть и вдруг оставшихся в живых людей, блаженно улыбались.

За офицерами бесконечным потоком двигались солдаты. Они шли, не соблюдая строя, спотыкаясь на камнях, прижимая к бокам свернутые одеяла, волоча вещевые мешки. Тут были представлены все рода войск: проходили спешенные кавалеристы с желтыми петлицами, моряки в синих беретах, серые фольксштурмовцы, угрюмые эсэсовцы с одним погоном на правом плече, пехотинцы в камуфлированных плащах, зенитчики, танкисты, жандармы – мрачный сброд в окровавленных бинтах, тряпье, в пыли и копоти.

Потом мы шли по Берлину, осматривая еще дымящийся город.

Слепыми впадинами окон смотрел на нас кайзеровский дворец. Сбоку высилась дворцовая кирха, под куполом которой еще белели мраморные статуи разбойников-меченосцев. Мерцали в отсветах пожара мозаичные стены музея, на которых пестрели выложенные из камешков фигуры древних германцев – покрытых волчьими шкурами длинноволосых людей.

Словно привидение, выплыл на площади огромный памятник Вильгельму Первому: грудастая баба ведет под уздцы першерона, и на першероне восседает венценосный кайзер…

На засыпанной известью площади валялись уродливые, сплющенные обрубки каких-то чугунных гигантов – заломленная ручища со скипетром, двухсаженный сапог со шпорой, похожий на глыбу, расколотая надвое голова…

И вот за Бранденбургскими воротами – рейхсканцелярия Адольфа Гитлера.

Мы входим в длиннейший зал с обвалившимся потолком.

На полу, разметав осколки хрусталя, лежит сбитая бомбой люстра.

В комнате справа – огромный, в два человеческих роста, глобус на дубовой подставке.

Тут Гитлер мечтал о покорении мира.

Я становлюсь на стул, нахожу на глобусе голубой кусок Черного моря и читаю надпись, выложенную на коричневом хребте:

KAUKASUS

Вездесущий фотокорреспондент уже фотографирует у глобуса молодого солдата-пехотинца Илью Иванова, бывшего колхозного конюха, уроженца далекого русского села Огнищанки.

По всем городским и деревенским улицам, по всем дорогам Германии движутся бесконечные потоки людей. Это зрелище, о котором невозможно рассказать. Я знал отступление и наступление многотысячных армий, видел огромные массы солдат, толпы беженцев, но за всю жизнь я нигде, никогда не видел такого океана людей. Казалось, разверзлись земные недра и на поверхность сразу вышли все люди, которые жили и живут на земле и которым надо охватить всю планету в своем великом медлительном шествии.

Это идут спасенные Красной Армией люди, вчерашние пленники и рабы Гитлера, захваченные на фронтах или согнанные в Германию со всех концов света: норвежцы, датчане, французы, украинцы, чехи, бельгийцы, поляки, американцы, белорусы, негры, англичане, австрийцы; больные и здоровые мужчины и женщины, старики и дети, они идут тесными рядами, колонна за колонной, идут с котомками за плечами, толкая спаренные велосипеды, тачки, тележки, детские коляски с наваленными на них мешками, узлами, одеялами, корзинами, чемоданами. Они идут днем и ночью, отдыхают на коротких привалах у дорог, говорят, поют, кричат на разных языках, и лица их озарены радостью.

Еще бы им не радоваться, этим испытавшим тяжкие страдания людям! Кончилась их неволя, позади остались унижения, голод, муки. Оторванные от родной земли, разлученные с близкими, задавленные непосильной работой, запертые, как скот, за колючей проволокой, они годами мучились, плакали, болели, умирали, но те, кто остались жить, не переставали надеяться на то, что солдаты советской земли придут и спасут их. Советские солдаты пришли и спасли.

И вот вовсю светит щедрое весеннее солнце, на лугах зеленеют молодые травы, в лесах, темных от недавних пожаров, щебечут, вьют гнезда птицы. И люди идут и идут навстречу весне, славя своих спасителей…

А в городах, в подворотнях горячих, дымящихся домов, на изрытых воронками площадях, в переулках, стоят молчаливые немецкие женщины, бродят худые дети. Увидев советских солдат, дети с любопытством смотрят на них, вскидывают вверх ручонки и разноголосо кричат:

– Хайль!

И какой-нибудь пожилой старшина-пехотинец, в полинялой от солнца и ветров, белесой от пота, но увешанной орденами гимнастерке, остановится, качнет седеющей головой, расстегнет полевую сумку, захватит горстью усеянный табачными крохами солдатский сахар и скажет детям:

– Ну-ка, хлопчики, ком… угощайтесь…

Потом сядет на корточки, обнимет жесткими, загорелыми руками стайку ребят, на секунду вспомнив своих, далеких, приникнет колючей щекой к теплой детской шее и забормочет, потея от мучительного желания вспомнить, найти хоть одно немецкое слово:

– Ничего, хлопчики, гут, гут… Этого гада, который давил вас, нема. Слышите? Капут ему, крышка… Теперь будете вы расти вольно. Небось, ради этого мы и снесли голову Гитлеру… Ради вас и таких же, как вы, детишек…

Да, ради этого – освобождения народов, спасения наших и немецких детей, ради жизни и свободы всех, кто живет на земле, – выдержали мы тяжкое бремя войны и победили врага. И это все – радостные лица спасенных, сияющие детские глаза, скупая ласка окруженного ребятами старшины – кажется нам сейчас самой высокой и светлой наградой.

Вечером в наш батальон привезли медали «За оборону Кавказа». Медаль эта была учреждена 1 мая 1944 года.

Бойцы выстроились на Александерплац, спиной к сгоревшему кайзеровскому дворцу. Молодой генерал, в защитном плаще, прочитал длинный список награжденных и вручил им медали с изображением Эльбруса.

Медали товарищей, погибших в боях или умерших, были вместе с удостоверениями отправлены на родину их семьям.

Многие не дожили до радостного Дня Победы.

От вражеского снаряда погиб за Керчью генерал Борис Аршинцев. На ледяной глади Дона пала женщина-пулеметчик Мария Глуз. В лесу, под Гизелью, похоронены храбрые бойцы морской пехоты Игнатьев, Дегтяренко, Волчков. Умерли Белошниченко, Стрепухов. Сраженный неизлечимой болезнью, умер в Крыму генерал Селиванов. На вершине горы Лысой, между Черным морем и кубанской равниной, высится гранитная могила Володи Череды, а на снежной горе Кара-Кая есть дикий камень, под которым погребен младший лейтенант Слава Ковзан.

Далеко-далеко от Кавказа, у реки Вислы, в карпатских ущельях, на берегах чешской Лабы и под Берлином, я видел могильные холмики ветеранов Кавказской битвы, тех, кто честно прошел свой солдатский путь, добывая Отчизне победу. Спят они, эти безымянные герои, непробудным сном, и витает над их памятью вечная слава…

Теплой майской ночью я простился с моими старыми фронтовыми друзьями. События уводили меня дальше, к лесным дорогам Чехословакии, где еще дымились последние огнища боев. Там, теснимые нашими полками, будто волчьи стаи, уходили в леса разрозненные вражеские войска.

Белой и голубой сиренью, песнями, приветственными криками встречали нас чехи и словаки, жители только что освобожденных городов и деревень. Мне довелось видеть, как они, эти возвращенные к жизни люди, прижимались к запыленным гимнастеркам наших солдат, как со слезами рассказывали о черных днях оккупации…

В Праге весенним утром, когда, розовея, стали исчезать, таять над Влтавой остатки тумана, я как-то по-особому радостно понял: война окончена.

Тяжело нагруженный пассажирский поезд идет на восток. На Родину возвращаются первые партии солдат-фронтовиков. Медленно уплывают назад зеленые польские поля, перелески, краснокрышие фольварки. Непросохшим цементом, свежей сосной пахнут мосты. На полуразрушенных вокзалах работают строители. Они улыбаются нам, провожают поезд дружным перестуком молотков, лопат, протяжным пением пил…

В вагонах не умолкают разговоры. Обветренные, загорелые солдаты степенно говорят о пахоте, о хлебе, о литье чугуна, о тракторах – обо всем, чем они жили в дни мира и к чему возвращаются сейчас, после долгих суровых испытаний.

Немногословно, сдержанно, тихо говорят солдаты о самом близком и дорогом: о женах и детях, об отцах и матерях, показывают друг другу бережно хранимые фотографии, перечитывают письма. Я понимаю и разделяю эту скупо выраженную, но глубокую и волнующую солдатскую радость – в кармане моей шинели лежит письмо, в котором написано, что меня ждет вся моя большая семья…

Ранним утром поезд останавливается на границе.

Люди выходят из вагонов, обнимаются.

Вот она, наша милая, наша родная земля! Изрытая окопами, израненная воронками, истоптанная танками, она еще пахнет дымом, темнеет пожарищами, но уже наливается новый колос на ее бескрайних нивах, и неустанно творит новую мирную жизнь добрый, могучий, свободный труженик-народ.

Здравствуй же, мать-Родина! Здравствуй, будущее!

Будущее! Сколько раз мечтали, сколько раз говорили мы о нем, сидя в лесных землянках у моря, взбираясь на ледяные перевалы горных хребтов, двигаясь по песчаным заснеженным бурунам! Сколько жизней отдано за наше мирное, счастливое будущее, сколько крови за него пролито!

Будущее – это жизнь. А жизнь ни одну секунду не стоит на месте, и завтрашний день предстает перед нами, как день сегодняшний, такой, каким мы его представляли…

Народ наш залечил раны земли, воздвиг новые селения и города, насадил множество молодых деревьев и цветов, и все в этот майский день источает густой, по-весеннему волнующий запах земных щедрот: и полноводная река, и заречные травы, и зеленые клены, и влажная резеда в озаренных солнцем клумбах.

Мы стоим у причала. Издалека доносится до нас протяжный гудок. На розовеющей реке, у излучины, показывается белый, как лебедь, теплоход. Впервые прошел он по великому водному пути, сотворенному людьми в степях, – Волго-Донскому каналу имени Ленина.

На борту теплохода, среди многих пассажиров, те, кого мы ждем, – гости из Германской Демократической Республики. Обрадованные и смущенные дружеской встречей, они стоят на палубе, обнажив головы, а снизу к ним тянется лес приветственно вскинутых рук.

Какие же трагические события в истории народов должны были произойти, какой дорогой ценой должны были заплатить люди за то, чтобы отстоять свободу, правду, добро, защитить право каждого человека на счастье!

Немецкие делегаты медленно спускаются по сходням. Впереди идет коренастый человек с короткими рыжеватыми волосами. Я слышал о нем – гитлеровцы годами томили его в тюрьме, мучили, он дважды бежал из лагеря, бродил на чужбине и наконец дождался часа свободы. Вот он пробирается сквозь толпу людей, молчаливый, потрясенный, и за ним идут его товарищи, мужчины и женщины, граждане новой Германии.

Рыжеватый человек останавливается, прижимая к груди цветы. По его щеке медленно стекает слеза. Подняв тяжеловатую, с жесткими рабочими пальцами руку, он произносит по-русски:

– Да здравствует Советский Союз! Да здравствует мир!

И все люди отвечают:

– Да здравствует мир!