В декабрьские дни 1942 года в горах Главного хребта бушевали метели, а Терская равнина покрылась глубоким снегом. Реки затянулись льдом, и только кое-где на их присыпанной снегом ледяной глади темнели длинные полыньи, в которых неугомонно плескалась чистая вода.

Почти все время держались крепкие морозы. Деревья, кусты, телеграфные столбы и провода покрылись голубоватым инеем. Дым костров поднимался к небу, ветра почти не было, под ногами поскрипывал снежок. Иногда мороз ослабевал, низко нависшее небо заволакивалось тучами и вновь начинал сыпать снег. Снег шел днем и ночью густыми крупными хлопьями. Он покрывал равнину, заметал дороги и тропы, прятал под чистым покрывалом дымные пожарища, уродливые руины разоренных селений, сотни человеческих трупов.

В эти дни мы жадно следили за тем, что делается под Сталинградом, и понимали, что там наступил час развязки грандиозного сражения. Каждый из нас хотел представить, как все это выглядит на месте: мы слушали радиосводки, набрасывали обстановку на картах, нетерпеливо расспрашивали тех, кому довелось побывать в Сталинграде.

Скупая сводка, переданная по радио 12 декабря, поразила и обрадовала нас гигантскими цифрами вражеских потерь.

Между тем на Кавказе фашисты еще держались. Не имея уже сил для наступления, Клейст приказал своим армиям перейти к жесткой обороне на позициях по Тереку, на перевалах Главного хребта и в предгорьях Западного Кавказа, от Туапсе до Новороссийска.

Днем и ночью вражеские солдаты вели оборонительные работы: рыли противотанковые рвы, ходы сообщения, строили дзоты, утепляли блиндажи и землянки; они отобрали у населения тысячи одеял, подушек, ковров, горы всякого домашнего тряпья и свезли все это в окопы. Цепенея от холода, они закутывались в шерстяные платки и на ноги наматывали мешки, полотенца, наволочки.

Зарывшись в землю, гитлеровцы упорно отбивали все наши атаки, вели оборонительные работы и тревожили нашу пехоту ночными поисками.

На Буденновском направлении враги прочно удерживали свой рубеж в песках по линии Урожайное – Ачикулак – Ага-Батырь. Здесь у Клейста по-прежнему действовали африканский корпус «F», кавалерийский полк фон Юнгшульце, сводный пехотный полк и отдельные батальоны. Танковыми контратаками и огнем пушек и шестиствольных минометов генералу Фельми удалось приостановить быстрое продвижение гвардейской казачьей конницы. Казаки вновь спешились и перешли к упорному прогрызанию вражеской обороны.

На Моздокском направлении, где у Клейста находились 111-я пехотная дивизия генерала Рекнагеля, 50-я пехотная дивизия, 3-я танковая дивизия, десяток отдельных батальонов полевой жандармерии, самокатный дорожно-строительный и другие, гитлеровцы прочно держали оборонительный рубеж по линии Кизилов – Авалов – Стодеревская. Отводя удар от фланга 3-й танковой дивизии, Клейсту пришлось оставить большую станицу Ищерскую, но у Стодеревской, прикрывающей Моздок, фашисты все же укрепились.

На Владикавказском направлении, после неудачной для них Гизельской операции, гитлеровские войска перешли к обороне на рубеже, врезавшемся клином между Тереком и горами по линии Змейская – Ардон – Дзауджикау – Алагир – Дур-Дур.

Этот наиболее опасный для вражеской группы участок обороняла потрепанная в боях 13-я танковая дивизия, полки дивизии СС «Викинг», 2-я горнопехотная дивизия, остатки разбитого полка «Гранденбург» и несколько моторизованных батальонов. Оборону клинообразного рубежа прикрывали двадцать дивизионов артиллерии, дивизион реактивных минометов, авиация и танки.

На засыпанных снегом высокогорных перевалах Главного хребта уже со второй половины ноября установилось то «стабилизированное положение», которое выражалось в том, что засевший в отдельных «отсеках» противник изредка вел беспокоящий огонь, выжидая развязки сражения на равнине.

Что касается предгорий Западного Кавказа, то и здесь гитлеровцы после нашего контрудара под Туапсе отказались от активных действий и начали лихорадочно укрепляться севернее Туапсе, у Горячего Ключа и в районе Новороссийска.

Всего в группе Клейста в эту пору было до тридцати дивизий, пять отдельных полков и тридцать пять отдельных батальонов. Повинуясь командованию, фашистские солдаты упорно обороняли занятые ими рубежи.

«Что касается нашего перехода к обороне, то никакая сила не заставит германское командование напрасно проливать кровь своих солдат, – писали в это время гитлеровцы. – Все, кого это касается, пусть знают, что немецкое наступление на Кавказе будет происходить именно в тот момент, который командование найдет для этого подходящим…»

Однако гигантское наступление Красной Армии под Сталинградом, захватив в свою орбиту всю 6-ю армию Паулюса, с каждым днем изменяло обстановку, и мы все понимали, что близок час общего перехода наших войск в наступление, которое коснется и нашего фронта и выметет захватчиков из пределов Кавказа.

Гвардейское соединение генерал-майора Хижняка занимало участок за селением Гизель.

Землянка, в которой жил Иван Лукич Хижняк, стояла в лесу, окруженная невысокими, засыпанными снегом деревьями. Объехав все подчиненные ему части, генерал вернулся в свою землянку вечером, снял отяжелевшую от влаги шинель, стащил сапоги, надел меховые туфли и подсел к железной печке, потирая руки.

Я тоже разделся, попросил разрешения закурить и принялся шагать по землянке, чтобы согреть ноги.

Некоторое время мы молчали. Зимние сумерки скрадывали очертания предметов, а жаркое пламя горящих в печке дров выхватывало из темноты только край свешенной со стены карты, серое солдатское одеяло на походной кровати и коренастую фигуру самого генерала, сидевшего на низком табурете.

Весь исполосованный штыковыми и сабельными рубцами, шрамами пулевых и осколочных ранений, генерал Хижняк, один из старейших ветеранов Красной Армии, был широко известен на Кубани. Там, в кубанских станицах, прошла его юность, там он батрачил у кулаков, там в годы Гражданской войны командовал Ейским революционным полком. Знаменитый кубанский герой Иван Кочубей был другом Хижняка, и генерал в часы отдыха любил вспоминать легендарные похождения Вани Кочубея.

Широкоплечий, коренастый, со щетинистыми седыми волосами, Иван Лукич отличался простотой и той чисто народной хитростью, которая присуща многим украинцам. Это был безусловно храбрый воин, исполнительный и осторожный командир с природным умом и с большим опытом.

– Вот видите, – сказал он мне, слегка отстраняясь от пышущей жаром печки, – сидят проклятые гитлерюки на своих рубежах, будто цепью их приковали. Ну, они, кажется, дождутся, что их прихлопнут сразу с двух сторон. Нам надо вышибить их из укреплений, а в степи они уж не смогут удержаться. Чтоб ударить как следует, надо еще силенок накопить. Но теперь уж, видно, ждать нам недолго осталось. А податься им будет некуда, как перережем ростовскую дорогу.

– У них есть еще выход на Керчь, – попробовал возразить я.

– Что ж на Керчь? Переправить через пролив такую махину – это не шутка. У него ведь тут не две и не три дивизии, а добрых двадцать пять. Попробуйте сразу переправить через пролив такую банду.

Генерал помолчал. Молодой боец принес и поставил на стол чайник с кипятком, печенье и два стакана. Мы присели к столу.

– Да, наступил важный перелом, – тихо сказал Хижняк, отхлебывая горячий чай, – это все чувствуют, и у каждого сейчас ожидание чего-то значительного. Сталинград все перевернул, теперь уже каждый солдат понимает, что оборона наша закончилась и вот-вот начнется наступление.

– Да, надоело людям торчать в обороне!

– Еще как надоело! Особенно после летнего отступления, когда стыдно было в глаза смотреть друг другу. Вы помните, какие разговоры велись в народе? «Что же наша армия-защитница оставляет нас на произвол судьбы?» Разве можно все это забыть? Конечно, каждый, кто пережил это, теперь ждет наступления, как праздника…

Он опять замолчал, задумчиво глядя на колеблющийся огонек коптилки. Разрисованное морозом и запорошенное снегом окошко землянки светилось в полумраке голубовато-зеленым светом. Слышно было, как за окном шумит ветер и поскрипывает под ногами часового снег.

– За ним теперь надо следить не спуская глаз, – сказал генерал.

И хотя генерал не сказал, за кем именно надо следить, было понятно, что речь идет о противнике, потому что словом «он» на фронте обычно именовали врага.

– За ним надо следить, потому что он, почуяв недоброе, может сняться с позиций. Я приказал разведчикам, чтобы его ни на одно мгновение не теряли из виду.

Закинув руки за шею, генерал потянулся и сказал, растягивая слова:

– Вот ведь будет радость, когда мы перейдем наконец в общее наступление.

– Еще бы!

– Так долго ждали мы, что больше ждать невмоготу. Сегодня уже двадцать второе декабря. Скоро Новый год. Объезжал я батальоны, а солдаты прямо говорят: «Что ж, товарищ генерал, Новый год будем в обороне встречать или вперед пойдем?» Пообещал и им, что пойдем вперед…

Он поднялся с табурета, застегнул китель, нахлобучил шапку и кинул мне:

– Выйдем, что ли?

Мы вышли из землянки. Вокруг шумели и поскрипывали деревья. Ветер крутил над лесом снег, наметал на полянах сугробы, посвистывал в обледенелых ветвях. За лесом, на горизонте, зеленели отсветы ракет и метались лучи прожекторов. Сквозь шум ветра оттуда доносилось хлопанье пулеметов, и глухо бухали взрывы.

Поеживаясь от холода, мы вернулись в землянку. Боец уже постелил нам постели – генералу на его походной койке, мне на складной, обтянутой брезентом раскладушке.

Кряхтя и позевывая, Хижняк снял сапоги, китель и лег.

Я тоже лег, но долго не мог уснуть. На столе хозяйничала появившаяся откуда-то мышь. Часовой за окном надрывно кашлял, потом разговаривал с кем-то вполголоса. Обрывки тревожных мыслей беспокоили меня: то я вспоминал убитого на горе Лысой Володю, то кашляющего кровью Селиванова, то встречу с партизанами в бурунах, то свою семью.

Проснулся от громкого стука в дверь.

Хижняк уже сидел на своей кровати. Перед ним стоял засыпанный снегом человек и, торопясь, глотая слова, докладывал скороговоркой:

– Товарищ генерал! Получен приказ о переходе в наступление…

Не дослушав доклада, Хижняк вскочил с кровати, оделся и хрипло крикнул прибывшему офицеру:

– Немедленно вызывайте начальника штаба и командиров частей. Ну вот!.. Ну вот… – бросил он мне взволнованно. – Начинается… В добрый час… А мы только вечером говорили…

– Наступление!

– Наступление!

– Теперь пойдем вперед!

– Теперь мы с ним рассчитаемся!

Такие разговоры в ночь на 23 декабря можно было слышать в каждом взводе, в штабах, на узлах связи, в окопах, на аэродромах. Все пришло в движение.

По телефонному кабелю во всех направлениях полетели слова коротких приказов, рапортов, донесений. В течение часа все было поднято с мест: готовились к бою солдаты, штабные офицеры, летчики; подогревая моторы машин зажженной паклей, засуетились шоферы; обозники стали запрягать лошадей; по дорогам, разбрасывая снег, неслись мотоциклеты.

Сбитая с оборонительных рубежей между Тереком и горами танковая дивизия полковника доктора Кюна, полк «Бранденбург», эсэсовцы дивизии «Викинг» и горнопехотная дивизия генерала Думитреску начали отход на север и северо-запад.

При отходе гитлеровцы стали взрывать за собой мосты, жечь дома, мельницы, колхозные фермы, подпиливать и рушить на дорогу телеграфные столбы; они закладывали тысячи мин и сооружали множество противотанковых препятствий.

До отступления фашисты избегали публично расстреливать людей и делали это тайно, увозя арестованных куда-нибудь за город. Теперь, отступая, они чинили свои зверства открыто, словно мстили мирным жителям за то поражение, которое потерпели на фронте.

– Нельзя задерживаться, – тревожились бойцы, – перебьет он, подлюга, весь народ!

– Всех не перебьет! – угрюмо говорили другие. – Ну и мы с ним, гадом, расправимся так, что он внукам своим закажет соваться к нам…

В течение ночи и следующего дня гвардейцы генерала Хижняка одним ударом сбили с оборонительных рубежей вражеские арьергарды, настигли отступающие головные силы фашистов и ударили им в спину.

Двадцать третьего декабря были освобождены первые населенные пункты Терской равнины: Дзауджикау, Кадгарон, Ардон, Алагир, Ногкау. Они лежали перед нами, повитые черным дымом пожарищ, изуродованные взрывами, и снег вокруг них был пепельно-серого цвета.

Вечером я сидел в одном из окраинных домов Ногкау и слушал, как капитан Савельев, командир батальона, допрашивал пленного унтер-офицера Герберта Инцмера, служившего в 13-й танковой дивизии.

Унтер-офицер в промокшей одежде – под ним подломился лед, и наши бойцы вытащили его из воды – сидел на лавке и, тупо уставившись на огонек фонаря, монотонно давал показания, которые сидящая у стола девушка-переводчица записывала в толстую конторскую книгу.

Вот часть его показаний:

«Офицеры нам никогда не сообщали о Сталинграде, – заявил Инцмер, – но мы в последние дни узнали об этом от солдат-отпускников, которые возвращались из Германии и, в свою очередь, услышали о сталинградской катастрофе от летчиков транспортных самолетов, которые посылались к Волге. Лишь после того, как факт окружения армии Паулюса стал известен солдатам, нам глухо сообщили о том, что под Сталинградом 65 русских дивизий окружили две немецкие дивизии, но что якобы эти русские дивизии уже почти окружены и, чтобы окончательно замкнуть там кольцо вокруг русских, требуются дополнительные войска, а поэтому мы должны слегка сократить фронт на Кавказе…

Вчера меня с двадцатью человеками оставили, чтобы прикрыть отступление батальона, но русские прорвались очень быстро, и нам пришлось бежать. Мы вскочили в приготовленную для нас трехтонную машину, однако дорога уже была перерезана русскими, и мы сдались в плен безо всякого сопротивления.

Нам говорили, что отступать мы будем только до Георгиевска, но среди солдат уже ходил слух, что германская армия отступает потому, что русские перешли в решительное наступление. Настроение у всех было подавленное, часто можно было слышать разговоры о том, что мы попали в тяжелый переплет, что произошла какая-то катастрофа. Многие боялись, что русские могут отрезать нас, окружить и уничтожить. Некоторые из солдат утешали себя надеждой, что скоро начнутся дипломатические переговоры и будет заключен мир, хотя бы для этого Германии и пришлось оставить занятые ею советские территории».

Тридцать первого декабря я уже был с батальоном Савельева в отбитом у противника большом осетинском селении Дур-Дур. К этому времени нашими войсками были уже взяты Красногор, Дигора, Мостидзах и Карман-Синдзикау. Все время сбивая вражеские арьергарды, наши войска держались на спине противника и не давали ему ни на час передышки.

Отдыхая в жарко натопленном доме гостеприимного старика осетина, мы с капитаном Савельевым вспомнили, что завтра Новый год, и решили встретить его. Ординарец Савельева добыл бутылку спирту, улыбающийся хозяин поставил на стол овечий сыр и кувшин с вином, и мы уселись вокруг стола, включив радиоприемник.

Нам всем было особенно приятно услышать в этот вечер Москву.

И мы услышали новогоднюю речь Михаила Ивановича Калинина, который упомянул о наших войсках на Кавказе.

– Не забыл Калиныч и нас, – радостно сказал Савельев, – уже знает, как мы гоним фашистов с Кавказа…

Капитан Савельев приподнял жестяную кружку со спиртом, подумал и сказал серьезно и торжественно:

– Товарищи! До Нового года немного осталось. Но мы не можем ждать полуночи, нам сейчас надо выступать. Я хотел бы выпить за наше наступление и за большую победу. Вот Михаил Иванович говорил только что о том, что положение на всем фронте изменяется в нашу пользу. Прямо скажу вам, что у меня на душе полегчало, когда я услышал сегодня эти слова. Москва знает, что надо делать, и следит за каждым из нас. Выпьем же, товарищи, за Москву, за наше солдатское счастье в новом, тысяча девятьсот сорок третьем году…

Мы все выпили и через десять минут покинули Дур-Дур.

В эту новогоднюю ночь гвардейская пехота завязала бои на подступах к селению Чикола, в котором гитлеровцы создали опорный пункт обороны, прикрывавший отступление из главных сил. В нескольких километрах от Чиколы вспыхнул яростный бой на высотах у селения Сурх-Дигора. Туда ворвалась небольшая группа бойцов во главе с командиром роты Коротаевым. Бойцы Вторушкин, Катрич, Грудеев, Симбол, Галушко, Чеботков, Семиверстов забросали фашистов гранатами, расстреливали убегавших вражеских солдат из ручных пулеметов.

Удар на Сурх-Дигору отвлек внимание противника, и тогда гвардейцы атаковали селение Чикола. На окраинах его завязались рукопашные схватки. Зажженное гитлеровцами, оно пылало, как факел, издалека освещая сугробы снега. К утру селение было взято.

Теперь уже вся вражеская группировка отступала в направлении к Прохладному, причем отступала поспешно, взрывая свои склады боеприпасов, сжигая выбывшие из строя машины, бросая военное имущество.

Одновременно с оттягиванием левого крыла Клейст отдал приказ о том, чтобы 1-я альпийская дивизия «Эдельвейс» покинула высокогорные перевалы и немедленно спустилась в равнину. Однако, разбитая на множество мелких групп, дивизия не смогла совершить одновременный отход. Лишь часть ее успела спуститься с гор и присоединиться к отступающим фашистским войскам, а запоздавшие отряды егерей, не сумевшие оторваться быстро и незаметно, оказывались в зоне, уже занятой советскими войсками. Некоторые из них без всякого сопротивления сдались в плен, а наиболее упрямые поворачивали в горы и бродили по ущельям.

В холмистых лесах близ селения Чикола добровольно сдалась в плен группа гитлеровских егерей – девять человек. Они пришли на хутор, где располагался наш отдыхающий стрелковый полк, подняли на штыках белые платки, молча прошагали по короткой, развороченной танками хуторской улице и остановились у штаба. Не дожидаясь приказа, немцы обмели полами шинелей снег на крыльце и аккуратно сложили на ступеньках винтовки, два ручных пулемета, гранаты и патроны.

Этих егерей привел их начальник – молодой, красивый фельдфебель Юлиус Фосс. Когда мы, группа офицеров во главе с командиром полка, вышли на крыльцо, фельдфебель Фосс скомандовал егерям, те мгновенно вытянулись, а сам Фосс, поблескивая светло-голубыми глазами, отрапортовал о прибытии группы солдат, которые не хотят воевать против советских людей и, хотя имели возможность вслед за другими покинуть позиции в лесу и отступить со своей частью, решили добровольно сдаться советским войскам, чтобы «не участвовать в разбое и злодейских грабежах» гитлеровцев, «позорящих немецкую нацию».

Все, что взволнованно и несколько торжественно проговорил фельдфебель Фосс, тотчас же перевел наш полковой врач.

Штаб размещался в хуторской школе, чудом уцелевшей от разгрома, и командир полка, выслушав непривычный рапорт фельдфебеля, приказал ординарцу освободить пять парт, а егерям отрывисто бросил:

– Ну что ж, заходите…

Немцы вместе с нами вошли в штаб. Им подали девять удвоенных порций борща и крутой, сдобренной маслом каши, налили по стакану водки. После обеда, который прошел в молчании, командир полка усадил немцев на сдвинутые к стене парты и сказал:

– А теперь попрошу вас рассказать о том, как вы пришли к мысли сдать оружие и осудить все то, что творили и творят по приказу Гитлера ваши войска.

Потряхивая белокурыми, зачесанными набок волосами, Юлиус Фосс заговорил медленно:

– Среди нас, сидящих здесь перед вами, нет ни одного нациста. Пятеро моих товарищей, в том числе и я, – рабочие, трое – крестьяне, один, вот этот, в очках, – деревенский учитель. Кроме того…

Фельдфебель на секунду замялся.

– Кроме того, – взглянул на него шагавший по классу командир полка.

– Кроме того, я коммунист, – волнуясь, сказал Фосс. – Три года я вынужден был скрывать это на родине и тут, среди моих товарищей. Думаю, что товарищи простят мне мою скрытность. Они, как и я, перейдя в тысяча девятьсот сорок первом году советскую границу, сразу поняли, в какое подлое дело втянул их фюрер. Мы не раз говорили об этом. Мы видели убийства, пожары и грабежи, которые совершались на вашей земле по приказу имперской канцелярии, и для нас стало ясно, что это – катастрофа Германии и великая трагедия немецкого народа…

Тронув за плечо своего соседа, небритого, с изможденным лицом человека в очках, фельдфебель сказал:

– Вы, учитель Беге, можете подтвердить, как долго пришлось нам с вами говорить с товарищами. Помните? Ведь некоторые полагали, что, сдаваясь в плен с оружием в руках, мы совершаем измену. Сейчас все понимают, что это не так, что нельзя марать, позорить свой народ оружием разбойника и убийцы, что наиболее честно и правильно – обезвредить это оружие, то есть сдать противнику, у которого чистое знамя, чистая совесть и чистые руки. Так у нас возникла мысль: при первом удобном случае уйти к вам и снять с себя ненавистные знаки солдат Гитлера…

Проговорив это, Юлиус Фосс снял с пилотки кокарду, расстегнул серый китель, снял нагрудный знак, вынул из кармана жетон и воинскую книжку и положил все это на парту. Его примеру последовали остальные восемь егерей.

– Вот, – сказал Фосс, – мы давно ждали этого момента и считаем, что каждый из нас еще пригодится той Германии, в которой не будет Гитлера и гитлеровцев.

– Совершенно верно, – улыбаясь, добавил тщедушный Беге, – мы все думаем именно так и верим в то, что теперь уже гитлеровский строй не избежит своей участи…

– Да, в этом вы можете не сомневаться, – сказал командир полка, – и я думаю, что вам будет предоставлена полная возможность поработать для новой Германии…

В этот же день пленных егерей искупали в полковой бане, выдали им по две смены белья, переодели в теплые стеганые штаны и фуфайки и отправили с соответствующей документацией в тыл. Полк перед вечером покинул хутор. Я отправился вместе с полком и, сидя в машине, слушая монотонный шум ветра, долго думал о Юлиусе Фоссе и его словах. Так же как и он, я верил в то, что Германия станет свободной, что такие люди, как Фосс и его товарищи, возродят ее, укрепят дух и волю своего народа, станут трудиться на общее благо. В этот темный, озаренный дальними отсветами зимний вечер я подумал и о том, что таких, как Юлиус Фосс, в Германии, должно быть, немало и что только они могут стать ее опорой и надеждой.

Над Терской равниной бушуют сумасшедшие ветры. Они несут по степи тучи снега, наметают гигантские сугробы, в которых буксуют грузовые машины и проваливаются с головой лошади. Весь горизонт затянут дымной метельной пеленой.

На пути фашистского отступления взорваны все мосты; они торчат, выбросив к пасмурному небу вздыбленные взрывом бетонные крепления. Вокруг мостов зарыты в снег десятки тысяч мин. Одетые в полушубки, белые, как снежные бабы, наши саперы бредут по сугробам с длинными щупами в руках, разыскивая вражеские мины и проделывая в снегу узкие проходы, куда сейчас же устремляются войска.

Гитлеровцы уже не успевают хоронить убитых. Над дорогой, полузасыпанной снегом, торчат одеревенелые, почерневшие от мороза трупы. То здесь, то там темнеют в степи неподвижные танки, перевернутые вверх колесами машины, зарядные ящики, понтоны, телеги. Все это припорошено снегом.

Красная Армия наступает. На десятки километров растянулись в степи полки и батальоны. Люди бредут по пояс в снегу, наклонившись вперед, и над ними густым облаком плывет белесоватый пар.

Дороги так засыпаны снегом, что обозы не поспевают за наступающими войсками. Сотни машин стоят в ожидании расчистки дорог от мин и снежных заносов. Весь бензин, который удается подбросить, поступает танкистам и летчикам. Генеральские ординарцы бегают с бачками в руках, выпрашивая на аэродромах бензин и масло.

Но ждать нельзя. Впрягшись в лямки, бойцы тащат на себе самодельные сани, на которых горой сложены мины, снаряды и патроны.

– Там, где конь не пройдет, – человек пройдет, – говорят бойцы.

– Человек будет повернее машины…

Бойцы оставляют вещи, даже отказываются от сухарей, чтобы взять с собой побольше боеприпасов.

– Без сухаря не помрешь, а без патрона сейчас нельзя!

– На пустой желудок даже лучше идти – скорее врага догонишь…

– Да и в снег меньше проваливаешься…

Так, подбадривая друг друга шутками и смехом, тысячи бойцов идут по Терской равнине, белые от инея, голодные, но не чувствующие ни холода, ни голода, ни усталости. Ведь они идут вперед, гонят захватчиков, и это воодушевляет, придает силы, и они готовы все вынести, лишь бы только не дать ненавистному врагу оторваться и уйти, уклонившись от боя.

Бои кипят по всей равнине и по всей моздокской степи. Третьего января советская пехота после короткого штурма овладела городами Моздок и Малгобек, которые уже были обойдены казачьей конницей, нависшей над тылами моздокской группировки фашистов.

Печальная картина предстала перед нашими бойцами в только что освобожденном Моздоке. Над городом висела густая туча дыма. Почти вся улица Кирова, одна из лучших в городе, представляла собой пылающие руины. Собор взорван. Сотни деревянных домов гитлеровцы разобрали для строительства дзотов.

Гестаповцы замучили в Моздоке множество мирных жителей и пленных красноармейцев. Первое время гестаповцы производили расстрелы за городом, на хуторе Троицком и в степи, а в последние дни – прямо в городе. Во многих подвалах моздокских домов советские пехотинцы находили трупы обмороженных, расстрелянных и замученных людей.

Мне пришлось увидеть страшный «лазарет» для военнопленных на Кооперативной улице, в доме номер 15. Когда я вошел в этот дом, сердце сжалось от боли и ярости: окна были выбиты, на полу высились грязные сугробы снега, а по этому снегу, смешанному с навозом и соломой, среди обледенелой мочи, испражнений и обглоданных конских костей ползали желтые, изможденные люди, еле прикрытые задубевшим на морозе, окровавленным тряпьем. По углам, сложенные один на другой и присыпанные снегом, лежали трупы. Живых тут осталось сорок девять человек. Один, пятидесятый, умер при нас…

Точно окаменевшие, стояли на пороге этого ужасного дома четыре солдата, которые пришли сюда вместе со мной. Они долго молча смотрели на обросших, жалких, похожих на привидения людей. И когда эти люди, безжизненно улыбаясь и плача, стали целовать сапоги и полы шинелей пришедших солдат, молодой ефрейтор-армянин в короткой шинели – он стоял рядом со мной – заскрежетал зубами, по-детски всхлипнул и, махнув рукой, выбежал на улицу, сжимая автомат.

Лагерь военнопленных размещался и в доме номер 12 на улице Кирова. Из трехсот человек уцелели только семьдесят. Остальные умерли от голода и мучений…

Почти по всему Моздоку я видел торчащие из снежных сугробов кресты немецких могил. На вокзальной площади этих стандартных деревянных крестов сотни. На большинстве из них дата – 10 и 11 октября 1942 года. Я вспомнил, что в эти дни фашистская пехота Рекнагеля лезла на шоссе Моздок – Вознесенская, стремясь пробиться к югу. На этом шоссе гитлеровцев встретили солдаты полковника Рубанюка и танкисты Филиппова. Очевидно, привокзальное вражеское кладбище выросло в результате этой встречи.

Гитлеровцы покидали Моздок торопясь. Во многих домах еще стояли на столах небольшие эрзац-елки, украшенные одинаковым набором мелких флажков, золочеными ангелочками и двумя-тремя тощими свечками.

– Это они к Рождеству в посылках получали, – объяснили мне женщины.

– Что ж, успели они повеселиться вокруг елок? – поинтересовался я.

– Какое уж тут веселье! – усмехнулись женщины. – Им в это время не до веселья было. Соберутся, правда, шнапс свой пьют кружками, а как опьянеют да начнут петь – будто покойников отпевают…

В одном из полуразрушенных домов на улице Кирова я увидел Григория Осмоловского, комиссара партизанского отряда «Терек», с которым я встречался в степных бурунах.

Осмоловский сидел на табурете, записывая что-то карандашом в блокноте, его окружала группа людей. Увидев меня, он весело усмехнулся, протянул мне руку и закричал:

– Ну вот, дождались мы наконец! Вернулись в Моздок! Видел, что паразит сделал с городом? Теперь устанавливаем тут Советскую власть. Работы по горло.

Он протягивает мне листок, на котором отпечатан на машинке приказ генерала Хоменко:

«С сего числа город Моздок считать освобожденным от фашистских оккупантов. Все законы Советской власти с сего числа вступают в силу на общих основаниях…»

– Все в порядке! – смеется Осмоловский. – Коротко и ясно.

Сотни жителей Моздока вышли на улицы. Они бродят по городу, обнимают бойцов, расспрашивают их о положении на фронтах, о Москве, о близких. На воротах и на крышах домов вывешены красные флаги.

А по улицам непрерывным потоком движутся на запад наши наступающие полки.

Навстречу им медленно идет колонна пленных гитлеровцев. В длинных шинелях, закутанные в платки и одеяла, они бредут, угрюмо опустив головы.

Погода все время меняется: мороз спадает, снег становится тяжелым и рыхлым, днем стоят такие густые туманы, что в десяти шагах ничего не видно. Когда они рассеиваются, над Терской равниной светит солнце, а под снегом начинают журчать ручейки. В такие часы дороги превращаются в жидкое месиво, по которому, разбрызгивая воду, бредут мокрые пехотинцы. Но появление январского солнца – только минутный каприз кавказского климата. К ночи мороз крепчает, оттаявшие за день деревья покрываются пушистым инеем. Разливы воды на дорогах замерзают, и начинается гололедица. Люди идут в обледенелых, тяжелых шинелях, обозные кони спотыкаются и падают; окутанные паром грузовики, звеня цепями, буксуют на ледяных подъемах.

Но ничто в эти дни не может остановить наступающие армии нашей Северной группы. Оторвавшись от своих запаздывающих тылов, десятки тысяч бойцов и офицеров с боями движутся на северо-запад, не давая гитлеровцам опомниться и организовать оборону на подготовленных рубежах.

Прорвав оборону севернее Моздока, конница Селиванова и Кириченко, поддерживаемая танками, вырвалась вперед, форсировала замерзшие степные каналы и реки и устремилась к двум крупным опорным пунктам вражеской обороны – селениям Солдато-Александровское и Воронцово-Александровское.

В ночь на 4 января гвардейцы генерал-майора Захарова вышли на подступы к Нальчику. Озаренный пламенем Нальчик был перед ними на расстоянии одного броска.

Командир 3-го стрелкового батальона гвардии капитан Накин, возглавив штурмовую группу, первым кинулся к пылающим нальчикским окраинам.

Весь город уже содрогался от взрывов, грохота, треска. В дыму и пламени мелькали темные фигуры удиравших в сторону ипподрома фашистских солдат. С востока, юга и севера в город входила советская пехота.

Очередная сводка Совинформбюро коротко сообщила:

«Четвертого января наши войска после решительной атаки овладели городом и железнодорожной станцией Нальчик».

В течение трех суток, с 5 по 8 января, войска генерала Масленникова взяли Прохладный, Майский, Котляревскую, Кызбурун, Баксан, Старую Крепость, Курскую, Новопавловскую, Горькую Балку, Старомарьинский, ряд железнодорожных станций и вышли на ближние подступы к Пятигорску и Минеральным Водам.

Девятого января берлинское радио огорошило своих слушателей сообщением об «отходе» Клейста, причем сделало это так, чтобы немцы не поняли, что заставило гитлеровскую армию покинуть свои позиции.

«Седьмого января вечером, – сообщило радио, – в Берлине стало известно, что германские войска на Восточном Кавказе планомерно проводят сокращение линии фронта посредством снятия выдвинутых вперед опорных пунктов. Советские атаки на германские арьергарды остались безуспешными, несмотря на введение в бой крупных танковых сил».

Берлинское сообщение было сделано в ту пору, когда группа Клейста откатилась уже на сто тридцать километров и не смогла удержаться ни на одном рубеже. Клейст не мог остановить бегства своих дивизий. Каждому фашистскому солдату мерещилось окружение, и каждый из них стремился возможно быстрее уйти на запад. Правда, это еще не было катастрофой, но вера в свои силы у гитлеровских солдат уже была поколеблена.

Я подъезжал к хутору близ Баксана, когда стало смеркаться. Шоферу надо было подклеить камеру, и он попросил меня сделать на ночь остановку. Мы добрались до конца улицы и, выбрав домик, в котором не было видно никаких разрушений, остановились у ворот. На зычный шоферский сигнал из дома вышел бородатый старик на костылях. Он открыл ворота, и мы въехали во двор.

Шофер стал возиться с машиной, а меня старик повел в дом. Дом этот, состоящий из одной большой горницы и тесной кухоньки, был битком набит отдыхающими бойцами. Сняв сапоги и разукрасив всю печь мокрыми портянками и шинелями, бойцы лежали на соломе, толстым слоем устилавшей пол. Низкая горница была наполнена паром и махорочным дымом.

У стола, расстегнув гимнастерку, сидел высокий, плечистый человек. Пышный чуб его свешивался прямо на глаза, большие смуглые руки были кинуты на стол, на котором поблескивали части разобранного ручного пулемета. Два немецких светильника в залитых парафином картонных коробках смутно освещали скуластое, с грубыми чертами лицо сидящего у стола человека.

Когда он поднял голову, я сразу узнал его: это был старшина Иван Глуз, тот самый, который командовал ротой на горе Лысой, где я провел трое суток и где погиб 16-летний Володя Череда. Впрочем, теперь уже Иван Глуз не был старшиной – на его защитных петлицах алели лейтенантские кубики, а на гимнастерке сверкали ордена Красного Знамени и медаль «За отвагу».

– О! Старый знакомый! – весело закричал Глуз. – Сколько лет, сколько зим!

– Говорят, гора с горой не сходится…

Мы обнялись.

Протирая промасленной тряпкой части пулемета и с резким щелканьем ставя их на место, Глуз рассказал мне, каким образом он покинул побережье и оказался на Тереке.

– Я там, на этой чертовой горе, сидел с хлопцами аж до октября месяца, – скаля белые зубы, сказал он. – Ей-богу, надоела она мне хуже горькой редьки. За это время мы отбили шестьдесят три атаки. Это сказать легко… Вы поверите, народ мой в кровавых боях выбывал из строя пачками, а мне хоть бы что! Никакая пуля не брала. Хлопцы уже посмеиваться стали – заколдован, говорят, наш старшина. И вот как пошли они в шестьдесят четвертую атаку, так и продырявили мне руку и ногу…

Глуз приблизил к светильнику лоснящиеся от ружейного масла руки – они были перевиты темными, крепкими, как проволока, жилами, – отвернул рукав и показал мне красноватый шрам выше локтя:

– Во! Видали? Навылет прошла, а кость не задела. В ноге тоже не очень опасное ранение оказалось. Ну, провалялся с месяц в госпитале – в Сочи меня увезли, – и такая меня тоска взяла, что хоть на стенку лезь. Что ж это, думаю, получается? Хлопцы там воюют, а ты тут лежишь, на море смотришь, и девчата за тобой эти самые утки выносят. Собрался я выписываться, в аккурат перевели меня в палату для выздоравливающих, уже документы оформлять стали – и тут на тебе, здравствуйте…

Тряхнув чубом и покосившись на дверь кухоньки, по стенам которой плясали багряные отсветы пылающих в печке дров, Иван Глуз подмигнул мне и засмеялся:

– Сижу я один раз на койке, читаю письмо от Васьки-зенитчика и горюю, что жена моя Маруся осталась в Донбассе и ничего не может написать, и вдруг – представляете? – входит в палату сестра-хозяйка в белом халате и кричит сумасшедшим голосом: «Старшина Иван Глуз!» Вскакиваю я с койки, гляжу, а сестра эта самая бежит ко мне, раскинув руки, и узнаю я, что это не сестра, а собственная моя жена Мария…

– Как же это получилось?

– Да очень просто и получилось. Эвакуировалась она с Донбасса – мы в Юзовке жили, – попала в Ростов, потом в Армавир, а из Армавира ушла с госпиталем в Сочи. Госпиталь этот громадный был, она сразу и не узнала, что я там лежу, а когда документы оформлять стали, дозналась все-таки…

– Ну и где же она теперь?

– Со мной, конечно, где ж ей больше быть!

– Как с вами? Здесь?

– А то ж где?

Глуз еще раз подмигнул и крикнул:

– Маруся!

– Чего тебе, Ваня? – отозвался из кухни звонкий голос. – Погоди немного, картошка сейчас будет. Ты ж любишь, чтоб сухая была и поджаренная, значит, жди!

– Да я не про картошку, Маруся! Выйди, прошу тебя!

– А чтоб тебе, Ваня! Сгорит твоя картошка, сам виноват будешь…

Из дверей кухни показалась высокая, дородная женщина в солдатской гимнастерке, в кирзовых сапогах и в защитных брюках, поверх которых была надета короткая черная юбка. Красивое лицо женщины пылало румянцем, серые глаза под темными бровями смотрели спокойно и весело.

– Вот, – повернулся ко мне Глуз, – извольте радоваться: второй номер пулеметного расчета гвардии красноармеец Мария Никифоровна Глуз…

– Ты что, Ваня? – смутилась женщина. – У меня там картошка жарится, люди ужин ждут, а ты балуешь…

– Да я ничего. Просто товарищ познакомиться хотел, – примирительно сказал Глуз. – Иди, Марусенька, готовь ужин да смотри, чтоб картошка была по всем правилам, а то есть хочется, аж живот подвело.

Женщина ушла. Маленький ефрейтор с худой, детской шеей и курчавыми рыжеватыми волосами – он лежал около стола, вытянув ноги, – сказал грустно:

– Вы, товарищ лейтенант, нашли свою супругу, а найду ли я свою жену и свою дочку – это неизвестно. Они так и не смогли уйти из Пятигорска. Вот приближаемся мы к Пятигорску, а у меня сердце холодеет, честное слово…

– Ничего, Гольдберг, найдешь и ты. Мир не без добрых людей. Спрячут твою жену, если надо.

– Пусть бы ваши слова исполнились, товарищ лейтенант, – печально сказал ефрейтор, – а только болит у меня сердце, словно, знаете, горе чует…

Ефрейтор замолчал. Глуз кончил собирать пулемет, протер тряпкой синеющий вороненой сталью диск, убрал на подоконник масленку, тряпки, шомпол, поставил пулемет в угол и застелил стол газетой. Бородатый старик хозяин – он сидел на табурете возле двери – поднялся и крикнул в кухню:

– Бабка, ты бы скатерку достала товарищам! Чего ж они на газете ужинать будут? Это ж, чай, не фашисты. Заслужили скатерку!

Сгорбленная старушка в черном платье выбежала из кухни в сени, застучала там какими-то ведрами и внесла в горницу аккуратно сложенную цветастую скатерть. Она застелила скатертью стол, разгладила ее ладонями и усмехнулась:

– Для вас не жалко, голубчики, ужинайте. Как раз Рождество ведь, праздник большой. Вот вы по-домашнему и поужинаете.

Пока Мария со старухой, осторожно переступая через ноги лежащих бойцов, носили из кухни сковороды с картошкой, резали хлеб и раскладывали ножи и вилки, Глуз успел рассказать мне о своей службе.

– Командую я штурмовой ротой, – сказал он. – Лейтенанта мне присвоили уже тут, а на Лысой я еще был младшим лейтенантом. С тех пор вроде и времени не так уж много прошло, да много воды утекло.

– Да, воды утекло много, – согласился я, – и воевать мы уже, кажется, научились…

– Обороняться хорошо научились, – задумчиво протянул Глуз, – а наступать только учимся, первую, можно сказать, практику проходим. Но мы эту практику быстро пройдем, по всему видать… Вот у меня два больших боя тут было – под станицей Змейской и под Пришибской, – а за эти два боя людей не узнать, даже молодые настоящими солдатами стали.

– Хватит, Ваня, – прервала Мария, – пусть хлопцы ужинают да спать ложатся, а то ты ведь подымешь их ни свет ни заря…

– Правильно, Марусенька! – закричал Глуз. – Айда, хлопцы, к столу!

Бойцы – их было человек десять – поднялись с пола, перенесли стол на середину горницы и расселись на лавках. Они зевали, потягивались и подшучивали друг над другом.

– Это мои пулеметчики, – сказал Глуз, – они всегда со мной размещаются, потому что я их, орлов, на отдыхе уму-разуму учу.

Один из бойцов порылся в мешке и достал большую, обтянутую серым сукном немецкую флягу.

– Трофейный коньячок, товарищ гвардии лейтенант, – усмехнувшись, сказал боец. – В танке сегодня добыл три фляги.

Ужин прошел шумно и весело. У всех была только одна тема разговора – наступление. Лишь изредка кто-нибудь вспоминал тяжелые дни летних и осенних боев, чтобы назвать имена погибших в этих боях товарищей, но я замечал: как только заговаривали об этом, тотчас же лица всех сидящих за столом мрачнели и воцарялось угрюмое молчание. Видно было, что людям тяжело вспоминать эти полные горечи дни и что теперь каждый охвачен иным настроением – радостью движения вперед.

– Что было, то прошло, – тряхнул головой Глуз, – пущай потом военные профессора разбирают, чего мы недоделали летом, что сделали плохо или не так, как надо. А мы за эту осень многому научились и теперь идем вперед. Я знаю только одно: что наша страна не приучена была к войне. Мы, конечно, понимали, что нам когда-нибудь придется воевать, но не это было у нас в думке, потому что мы смалку учились строить, а не разваливать да поджигать. Ну а теперь, раз они, паразиты, накинулись на нас, пущай держатся, потому что мы не привыкли шутки шутить…

Мы проговорили почти до полуночи, потом бойцы улеглись на соломе и захрапели, только Глуз с женой, чуть опьяневшие, сидели на лавке и негромко пели протяжную песню:

Они пели эту песню вполголоса, тесно прижавшись друг к другу и взявшись за руки, точно мелодия тихой песни перенесла их в родную Юзовку и они увидели свою недавнюю юность.

Улеглись мы во втором часу ночи. Слушая, как шагает по двору часовой, как храпят на соломе усталые бойцы и как, повторяя раскаты далекой пушечной канонады, монотонно дребезжат окна горницы, я ворочался на лавке, курил и думал об одном: найду ли я в Пятигорске свою семью, уцелела ли она в этом кромешном аду?

Глуз поднял своих бойцов в пятом часу. Мы наспех позавтракали. Десять грузовых машин уже ревели на улице разогретыми моторами. Вокруг машин суетились шоферы с факелами в руках. Мороз спал, слегка тянуло теплым и влажным ветром. С голых деревьев шлепались набухшие влагой хлопья снега.

Через несколько минут мы покинули хутор, выбрались на шоссе и в полной темноте поехали на северо-запад.

После короткой остановки на фермах птицесовхоза, где располагался штаб гвардейского батальона, Глуз, получив боевую задачу, двинулся дальше. Его штурмовой роте предстояло прорвать оборонительный рубеж гитлеровцев на реке Малке, форсировать реку и, прижимая противника к шоссе пулеметным и минометным огнем, двигаться вдоль этого шоссе в направлении на станицу Зольскую. Глузу было сказано, что его роту поддержат танки и штурмовая авиация. Атака должна была начаться в семь часов.

В половине седьмого все десять машин, свернув с дороги вправо, остановились в пологой балке. Тут я сразу увидел, в какой строгости держит своих «хлопцев» Иван Глуз и как хорошо он учит их «уму-разуму»: рота бесшумно выгрузилась в темноте, люди быстро заняли свои места и молча двинулись вслед за Глузом на покатый холм, волоча за собой ручные сани с пулеметами, минами и снарядами. Две сорокапятимиллиметровые пушки, которые шли на прицепе, в течение нескольких минут были установлены на склоне холма и приготовлены к бою. Все это делалось без суматохи и ругани, спокойно и ладно – было видно, что каждый боец отлично знает, что это надо сделать именно ему, а другое сделает его товарищ, так же отлично понимавший свою задачу.

Появились первые признаки позднего зимнего рассвета: на горизонте обозначилась узкая светлая полоса, снег вокруг приобрел голубоватые тона, редкие кустики торчащего из снега репейника четко обрисовывались на фоне пасмурного неба.

Глуз был тут вчера с командирами взводов на рекогносцировке и потому вел роту уверенно, хотя и не очень быстро. Он шел впереди с ручным пулеметом через плечо, в коротком дубленом полушубке, в шапке-ушанке и ватных штанах, высокий, плечистый, похожий на охотника, высматривающего зверя. Маруся была где-то справа, в третьем взводе.

Было без четверти семь. Рота вышла на исходный рубеж и залегла в снегу вдоль редкой посадки.

Я приложил бинокль к глазам. Противоположный, левый берег Малки был отчетливо виден: обрывистый спуск к реке, столбики проволочных заграждений, два замаскированных кустами дзота (их сразу можно было узнать по петляющим вокруг темным тропинкам на голубом снегу), левее дзотов несколько приземистых хат, а еще дальше – высоченные, засыпанные снегом скирды соломы.

Где-то правее нас, очень далеко, бухали минометы, а тут было тихо. Только над холмом, за рекой, поднималось над снегом густое облако черного дыма и слышались взрывы.

– Зольскую запалил, сволочь, – сквозь зубы сказал лежавший рядом со мной Глуз.

– Это вроде в Лесгорье горит, – шепотом отозвался ефрейтор Гольдберг, – я знаю эти места, у нас в Лесгорье было пригородное хозяйство. Мы ездили туда с женой сажать картофель. Жена тоже работала в нашем санатории, библиотекарем была…

– Лесгорье левее шоссе, – угрюмо возразил Глуз, – а это Зольская. Видно, еще с ночи зажег, паразит…

Я нетерпеливо посматривал на часы. Было без четырех минут семь. Мне хотелось понаблюдать, как в малкинском бою будет осуществлено взаимодействие четырех родов войск – пехоты, артиллерии, авиации и танков. Как и других офицеров, меня интересовала организация одного из самых решающих факторов боя – полного соответствия согласованных действий во времени, того гармонического слияния работы множества людей и машин, которое послушно одному человеку и своей слаженностью наносит поражение врагу.

Без трех минут семь мы услышали далекое гудение самолетов! Гитлеровцы на противоположном берегу, очевидно, тоже услышали это гудение, потому что пять или шесть вражеских солдат выбежали из землянки и, прыгнув в окоп, исчезли в снегу. Вначале чуть слышно оно приближалось откуда-то слева, нарастая с каждой секундой.

– На заход пошли, – уверенно сказал Глуз.

Еще раз посмотрев на часы, он передал по цепи:

– Приготовиться!

Ровно в семь часов рота Глуза, развернутая уступом вправо, то есть имея два взвода в одной линии, а один несколько позади, за правым флангом, кинулась вперед, обстреливая вражеский берег из винтовок и пулеметов. Снежная гладь реки запестрела темными фигурами атакующих бойцов. Уже почти рассвело, и я подумал, что бойцам следовало надеть маскировочные халаты.

В это мгновение над головой у нас с воем пронеслись снаряды. Столбы земли и снега взметнулись на занятом противником берегу.

Когда люди сбежали с крутого берега на ледяную, припорошенную снегом гладь реки, застрочили фашистские пулеметы. Но, как видно, вражеские пулеметчики были сильно напуганы внезапной атакой, их пули беспорядочно вздымали гребешки снега в стороне от наступающих бойцов, не причиняя им вреда. На реке под снегом гитлеровцы установили мины, но наши саперы еще ночью проделали на льду проходы – они были обозначены едва заметными полосками разлитой нефти, – и бойцы бежали между этими полосками, падали на снег, ползли и, вскочив, снова бежали, беспрерывно стреляя из пулеметов и винтовок.

Я успел заметить, что внизу, под нашим берегом, расположился расчет станкового пулемета. Оба пулеметчика лежали, раскинув ноги, и вели бешеный огонь. В одном из пулеметчиков я узнал по черной юбке жену Глуза, Марию.

Но вот в разноголосый шум боя, точно свирепый ураган, ворвался оглушительный рев наших штурмовиков. Они неслись бреющим полетом перед ротой Глуза слева направо, и трескотня их крупнокалиберных пулеметов на секунду заглушила все остальное. Штурмовики описали круг над холмом и пошли на второй заход.

По правому берегу ударила скрытая за холмом фашистская артиллерия. Нам с Глузом пришлось сбежать вниз, потому что снаряды стали рваться близ кустарника, в котором мы лежали. Правее нас раздалось рычание танков, и четыре громадных КВ, на ходу стреляя из пушек и взметая тучи снега, поползли через реку.

Гитлеровцы не выдержали. Покинув окопы, они побежали влево, их было человек сто. Темные фигуры замелькали среди снежных сугробов. Только один дзот не умолкал, поливая бойцов струями пулеметного огня.

– Кириллов! Заткни ему глотку! – закричал Глуз командиру-артиллеристу.

Выбежав на реку, Глуз повернул наступавший за правым флангом взвод в обход дзота и через пять минут стал взбираться на крутой вражеский берег. Две пушки, выведенные на прямую наводку, ударили по дзоту. Он полыхнул пламенем и замолк.

Вся рота Глуза была уже на правом берегу. Гитлеровцы рассыпались по всей степи и, путаясь в полах шинелей, побежали навстречу двум своим броневикам, которые неслись по шоссе. Но наши штурмовики подожгли один из броневиков, а второй развернулся и ушел на бешеной скорости. Десятки вражеских солдат – среди них было довольно много эсэсовцев, – бросив оружие, сели на снег, подняв руки.

Через десять минут я уже осматривал только что покинутый противником блиндаж.

На земляных ступеньках блиндажа, подогнув ноги, лежал гитлеровский солдат. Он не успел надеть сапоги и умер, сжимая в кулаке серый шерстяной носок…

Темпы нашего наступления все возрастали.

Клейст не смог удержать ни одного из своих рубежей, прикрывавших Пятигорск и Минеральные Воды. Войска, действовавшие на левом фланге наступающей группы Масленникова, к 10 января овладели селениями Малка, Куба, Сармаково и Каменномостское. Войска, наступавшие в центре, в ночь на 10 января врезались клином в линию вражеской обороны, захватили станицы Лысогорскую и Незлобную, раскололи фашистские арьергарды и перерезали шоссейную дорогу Георгиевск – Пятигорск. Гвардейцы Хижняка захватили Пятигорский мясосовхоз и селение Великий Перелом. Наши подвижные части ворвались в тыл противника и повели бои на окраине узловой станции Минеральные Воды.

На станционных путях стояли два длиннейших вражеских эшелона с войсками и снаряжением. Оба эшелона с минуты на минуту ждали отправки. В туманной мгле зимнего дня советские танкисты и моторизованная пехота прорвались прямо к этим эшелонам и обрушили на них ураганный огонь. В вагонах стали рваться снаряды и мины. Сотни гитлеровцев метались между путями и падали под пулями атакующих советских батальонов.

В этот же день через Пятигорск удирали на северо-запад 2-я горнопехотная дивизия генерала Думитреску и разгромленные части фашистских арьергардов. Мест в грузовых машинах не хватало, поэтому многие вражеские солдаты ехали в санях, в которые были впряжены волы, или верхом на волах. Странное зрелище представляли эти закутанные в разноцветные одеяла фигуры всадников на круторогих кубанских волах! Они сидели, скрючившись от холода, а их длинные, обмотанные тряпьем и соломой ноги болтались над усыпанной грязным снегом дорогой.

Клейст явно терял в эти дни укрепление войсками. Сотнями сдавались и расходились в разные стороны румыны, а немецкие дивизии, потерявшие между собой связь, превращали «организованный отход» в бегство, нарушая планы своего командующего. Клейст был поставлен перед фактом беспорядочного бегства его армии на Тамань и на Ростов.

После комбинированного рейда советских войск в направлении на Минеральные Воды командующий Северной группой мощным ударом заставил гитлеровцев покинуть минераловодские курортные города.

Совинформбюро сообщило о победе войск Закавказского фронта:

«11 января на Северном Кавказе группа наших войск после упорных боев овладела городом и железнодорожным узлом Георгиевск, городом и железнодорожным узлом Минеральные Воды, городом и железнодорожным узлом Пятигорск, городом и железнодорожной станцией Кисловодск, городом и железнодорожной станцией Железноводск, городом и железнодорожной станцией Буденновск, а также районными центрами Ачикулак, Архангельское, Александровская. Взяты большие трофеи, которые подсчитываются.

В боях отличились войска генерал-майора Хоменко В. А., генерал-майора Коротеева К. А., генерал-майора Козлова П. М., генерал-майора Мельника К. И., гвардейские кавалерийские соединения генерал-лейтенанта Кириченко Н. Я. и генерал-майора Селиванова А. Г., а также танковые группы генерал-майора Лобанова Г. П. и подполковника Филиппова В. И.».

Как передать те чувства, которые овладели мной, когда я вместе со штурмовой ротой лейтенанта Глуза въезжал в Пятигорск? Увижу ли я хоть кого-нибудь из своей семьи? Что с ними сделали эти палачи и громилы, которые бегут сейчас в сторону Курсавки, оставив содрогающийся от взрывов город?

Глухая боль, тоска, мгновенные вспышки надежды и такие же мгновенно сжимающие сердце сомнения одолевали меня в этот день, 11 января.

Был третий час дня. Вот замелькали среди сугробов домики примыкающей к городу станицы Горячеводской, а за ними, на темном фоне Бештау и Машука, обрисовался Пятигорск, с его тополями и кленами, белыми беседками, взбирающимися по взгорью улицами. Многие дома еще пылали, багровая полоса дыма ползла по склону Машука, бурый снег на Подкумке был исполосован следами машин и телег.

Моя семья жила в домике, который находился на площади, именуемой Конским Базаром. Этот одинокий домик стоял возле лесопильни, у самого Подкумка, и я еще издали увидел, что он цел. Однако мост через Подкумок был взорван, и наш газик не смог перебраться на ту сторону.

Выскочив из машины, я кинулся к домику прямо через реку, на которой темнели полыньи. Сердце мое колотилось, и мне казалось, что я вот-вот упаду.

Я вбежал во двор и замер в холодном поту. Домик был пуст. Сорванная с петель дверь валялась у стены, в сенях лежала гора саперных лопат, по полу были разбросаны немецкие каски, вороха бинтов, какое-то омерзительное тряпье.

Походив по пустым загаженным комнатам, я вышел и медленно побрел к машине. Спросить о семье было не у кого – по соседству не было ни одного дома.

Разыскав объезд, мы перебрались через Подкумок и стали медленно подниматься в гору. По пятигорским улицам шли группы наших солдат. Из всех домов высыпали возбужденные, радостные жители. Повязанные платками женщины подбегали к бойцам, обнимали их и, шагая рядом, плакали, что-то говорили бессвязно, как дети.

На улицах то тут, то там высились покинутые гитлеровцами грузовые и легковые машины, тягачи, пушки, понтоны, мотоциклы. На них пестрели нанесенные разноцветной краской опознавательные знаки – морды ягуаров, волков, обезьян, медведей, скрещенные стрелы, молнии, треугольники, квадраты, и всюду, на каждой машине и каждой пушке, красовалась обведенная желтым кругом литера «К» – знак принадлежности к группе Клейста.

Сотни людей с ведрами и топорами помогали бойцам тушить пожары. По домам уже ходили саперы со своими щупами, разыскивая вражеские мины. В огороженные заборами школьные дворы вели пленных фашистов. Хлопотливые квартирьеры размещали по городу уставших солдат. Рыча и разбрызгивая снег, проходили по улицам танки, тракторы с пушками, крытые брезентом машины. Во всем городе царило то возбуждение, которое выражается в неумолчном гомоне тысячной толпы, в объятиях и поцелуях, в бесконечных расспросах:

– А как Москва?

– Что в Баку?

– Что в Сталинграде?

– А правда, что в Красной Армии введены погоны?

Такие же возбужденные голоса коротко отвечали:

– Москва живет и здравствует…

– До Баку враги не дошли…

– Под Сталинградом они разгромлены…

– В Красной Армии введены погоны…

До самой темноты бродил я по Пятигорску в надежде увидеть кого-нибудь из своих или встретить знакомого, который смог бы сообщить мне об их участи. Но я никого не встретил, хотя люди ходили по улицам толпами.

На следующий день, 12 января, в Пятигорске был митинг. Вокруг трибуны, у цветника, собрались тысячи людей. Все прилегающие к трибуне улицы были заполнены народом. Шел мелкий снежок. Поднявшись на трибуну, я стал разглядывать людей и вдруг услышал хриплый крик человека, назвавшего мое имя.

Это был отец. Я увидел его сверху. Небритый, худой, сгорбленный, в запотевших, поднятых на лоб очках, в какой-то облезшей рыжей шапке, он, всхлипывая и расталкивая людей, пробирался к трибуне.

Я сбежал вниз и закричал издали:

– Все живы?

– Живы, – плача, ответил отец.

Мы сидели в хибарке на Первомайской улице, пили свекольный чай, вокруг меня суетились детишки, и я слушал бесконечный рассказ о том, что произошло за эти пять страшных месяцев.

Жена моя и сын успели 7 августа уйти из Пятигорска пешком, были взяты на дороге какой-то машиной и добрались, как я узнал потом, до Гори. Сестра решила остаться с больными стариками. «Если придется умереть, умрем вместе», – сказала сестра.

Когда пришли гитлеровцы, отец предложил переселиться на другую улицу, где их никто не знал. Какие-то добрые старики приютили их в своем доме на Первомайской улице. Сшив два дорожных мешка, отец и мать бродили по окрестным хуторам, время от времени возвращались в Пятигорск, к сестре с детишками, приносили кукурузную муку, хлеб, картофель – все, что удавалось собрать. Они рубили в лесу дрова, собирали хворост, а мать продавала вязанки дров на рынке.

– Так мы и жили, – сказал отец, – зато ни один из нас не пошел на службу к этой нечисти и не запятнал доброе имя семьи.

Отец достал из кармана паспорт, перелистал его и протянул мне:

– Смотри! Полиция ставила тут на паспорте свой штамп. Наши паспорта чисты, потому что мы не пошли на регистрацию.

– Как же вам удалось сделать это? – спросил я.

– Мы уходили за город, прятались.

Всю ночь просидел я в тесной хибарке на Первомайской улице, а на следующий день, простившись с семьей, уехал догонять наступающие войска.

Наступление продолжается. Мороз становится все сильнее, пронизывающий ветер несет по степи тучи снега. Дикая пурга завывает над степными холмами и скованными льдом реками. Все дороги заметены снежными сугробами.

Войска Коротеева уже миновали Минеральные Воды и вышли на рубеж Канглы – Дунаевка – Новоблагодарное. Гвардейцы Захарова очистили от противника Ессентуки и повернули на Черкесск. Войска Козлова гонят фашистов вдоль железной дороги, на Суворовскую.

Тщетно пытается генерал-полковник Клейст остановить или хотя бы задержать наше наступление. Точно гигантский веер, повернутый ручкой к преследующим советским войскам, расползаются фашистские дивизии по степи, оставляя на заснеженных дорогах тысячи трупов, сожженные машины, пушки.

Правда, правое крыло Клейста еще стоит неподвижно в предгорьях Западного Кавказа. Его генералы еще держат Новороссийск, Краснодар, горные станицы севернее Туапсе, Майкоп. Но и тут настроение вражеских солдат упало. Они уже перестали тревожить наших контратаками и посматривают не вперед, а назад.

Что же касается левого крыла, то оно смято, обращено в бегство, и вся его махина, состоящая из множества людей, машин, лошадей, несется сквозь пургу по степным дорогам в сторону Ставрополя, Краснодара, Ростова.

Уже после того как Минеральные Воды остались далеко позади наступающих войск, гитлеровское информационное бюро вдруг разразилось следующим смехотворным сообщением:

«На Кавказе русские предприняли при помощи сильно выдвинувшегося танкового соединения попытку атаковать город Минеральные Воды. Благодаря решительным действиям одного саперного соединения, которое с небольшим количеством противотанковых орудий упорно оборонялось, попытка противника совершить нападение на город была отбита… Остатки советских войск отброшены далеко на восток».

А в эти самые дни наши гвардейцы, пробираясь сквозь снежную пургу, обледенелые холмы и овраги, 7 января неожиданно для противника оказались уже на подступах к Черкесску.

Снежная метель с ураганным ветром так разбушевалась, что люди валились с ног и ползли по снегу на четвереньках. Фашистский гарнизон Черкесска был уверен, что в такую сумасшедшую погоду ни одна воинская часть не рискнет покинуть позиции и наступать.

Между тем советские гвардейцы незаметно вышли к окраинам Черкесска и ринулись в город. Командир батальона старший лейтенант Команчук шел впереди со своими бойцами. В метельной мгле завязался ожесточенный огневой бой на короткой дистанции. Вражеские солдаты метались от дома к дому, но всюду натыкались на атакующих гвардейцев. Оставив на улицах около тысячи трупов, противник бежал.

Черкесск был освобожден.

Одну за другой покидали гитлеровцы под нашим натиском железнодорожные станции. В течение нескольких дней войска генерала Масленникова взяли Фурсовку, Крым-Гиреево, Петровскую, Спицевку, Кугуты, Киан, к 20 января освободили Невинномысскую, а 21-го – Ставрополь.

В своей весьма туманной и явно невеселой речи пресловутый берлинский «радиогенерал» Дитмар, комментируя события под Сталинградом и на Кавказе, заявил:

«За летним и осенним наступлением германской армии последовал контрудар советской, в размере которого не приходится сомневаться. Цели этого контрудара ясны: русские хотят вырвать из наших рук завоеванные области – результат нашего продвижения от Донца до Кавказа и Волги. Соответственно этому атаки русских теперь являются гораздо более концентрическими, чем в прошлом году. Они начались в конце второй декады ноября и были направлены против фланга германского наступательного клина в районе Сталинграда. На Кавказе тоже развернулись тяжелые для германской армии оборонительные бои. Усиленные атаки русских были направлены главным образом против восточной группы наших войск в районе Терека. Ожесточенные бои в излучине Дона и на Кавказе продолжаются, и конца им еще не видно…»

Генерал Дитмар умолчал о том, что в ту пору Терек уже перестал быть ареной боев, что уже давно исчезла за спиной наступающих советских войск горная панорама и волна сражений перекатывается через Кубань и Ставропольщину.

Мне еще раз довелось побывать в штурмовой роте гвардии лейтенанта Ивана Глуза во время боев на линии Армавир – Кропоткин. В эти дни гвардейцы генерал-майора Хижняка вели наступление от Невинномысской к Армавиру, где гитлеровцы создали мощный узел сопротивления.

Клейст придавал обороне Армавира огромное значение. Тут скрещивались пути нескольких железных дорог, с помощью которых гитлеровское командование маневрировало своими войсками и питало майкопскую группировку. Сюда, к Армавиру, бежали выгнанные из Черкесска полки генерала Клеппа, тут сосредоточились артиллерия и минометы отступающих от Невинномысской фашистских частей. В близлежащих селениях Старая Станица и Фортштадт Клеппу удалось организовать рубеж обороны, Клейст приказал держать его во что бы то ни стало.

Наши полки получили приказ: взять Армавир.

Штурмовая рота Глуза располагалась в полусожженных сараях машинно-тракторной станции, на берегу Кубани. Лишь за час до моего приезда рота вышла из боя и получила возможность отдохнуть до утра.

Сараи были без окон, сквозь все щели валил из них густой дым. Вначале я подумал, что они горят, но, когда мы с шофером, выйдя из машины, подошли к распахнутым дверям, оказалось, что бойцы Глуза разожгли в сарае костры, чтобы согреться и сварить ужин.

Огромный сарай, в который мы вошли, был полон дыма, и я еле разглядел сидевшего у костра Глуза. Черный от копоти, раздетый до пояса, лейтенант деловито осматривал гимнастерку. Свет костра освещал его волосатую грудь, могучие мускулы и крутые плечи. Рядом, накрывшись тулупом, сладко спала Мария.

– Восьмые сутки не раздеваемся, – закричал Глуз. – Так движемся, что даже умыться нет времени. Вот отдыхаем в затишке и ведем истребительный бой с самым страшным противником.

Стащив сапоги, Глуз покосился на Марию, подморгнул мне и сказал вполголоса:

– Пока моя краля спит, пойду искупаюсь.

– Куда? – не понял я. – Разве у вас тут баня есть?

– Какая там баня! – засмеялся Глуз. – Наша баня застряла, буксует где-то под Невинкой, никак выбраться не может. У меня везде своя баня…

Глуз быстро снял штаны, белье и крикнул невидимым из-за дыма бойцам:

– Эй, орлы, кто хочет париться?

Поглаживая живот, он рысью выбежал из сарая и бросился в снежный сугроб. Несколько голых бойцов с гоготом побежали за ним. Они кувыркались в сугробе, толкали друг друга, вздымая тучу снега, прыгали, яростно терли спины, руки, ноги, и от их красных мускулистых тел валил густой пар.

– Э-хх, хор-рошо! – зарычал Глуз, вбегая в сарай.

Схватив полотенце, он ожесточенно растер тело, мгновенно оделся и, выпив стакан водки, стал закусывать круто посоленной краюхой ржаного хлеба.

– Как на свет народился! – сияя блаженством, возгласил он. – Будто сто пудов с себя сбросил. Теперь можно крыть на Армавир.

Повернувшись ко мне, Глуз ткнул пальцем в планшет:

– Вот ведь как движемся – без задержки! А почему? Ума у нас прибавилось, вот почему. Теперь уж мы не лезем на рожон, как бывало, а берем его внезапностью, хитростью, обходим его, проклятого, дороги ему отрезаем, блокируем.

Он застегнул планшет и, закинув его за спину, спросил:

– Вы новый боевой устав читали?

– Читал, хороший устав.

– Что там хороший?! Замечательный, я вам скажу, устав. Вот по этому уставу мы и воюем теперь. Поглядите завтра, что мы ему разыграем под Армавиром…

Закашлявшись от дыма, проснулась Мария. Она села, протерла глаза, заправила под шапку пышные волосы и, поглядев на Глуза, сказала укоризненно:

– Что-то ты очень чистый, Ваня? Опять, наверное, голый в снегу купался?..

– Погоди, Марусенька, – ласково перебил Глуз, – ты сперва с товарищем поздоровайся, а то так, с места в карьер, не годится.

– Извините, пожалуйста, – повернулась ко мне Мария, – за дымом не видно. А Ваню я всегда пробираю за его баловство, потому что он как маленький. Вошла ему блажь в голову купаться в снегу, да еще людей за собой тащит. Простудятся, черти, а потом возись с ними.

– Ничего, Марусенька, не простудимся, мы народ закаленный.

Немножко стесняясь меня, Глуз осторожно касался рукой то плеча, то руки или колена Марии, и я видел, что его скупые прикосновения таят в себе целомудренную любовь сильного и простого человека, который в суровой походной жизни находил счастье в том, что хоть один час в сутки видел любимую женщину, мог поговорить с ней, услышать ее голос.

Ровно в полночь Иван Глуз вывел свою роту из сараев и повел ее сначала по берегу Кубани, а потом, дойдя до пересечения дорог, повернул прямо в степь, оставляя правее горящий Армавир. Рота шла пешком, растянувшись длинной цепочкой по снежной степи. Машины были оставлены в сараях.

– Мы обогнем город и выйдем на дорогу Армавир – Кропоткин, – сказал Глуз, поворачиваясь спиной к ветру. – Фрицы не ждут нас на этой дороге, и, когда наши нажмут на них, они побегут сюда. Тут мы их и встретим как полагается…

Ветер гнал по холмам и оврагам снежную поземку, валил с ног людей, но люди шли не останавливаясь и волочили за собой тяжело нагруженные сани.

Задолго до рассвета рота Глуза вышла к железной дороге, залегла вдоль насыпи и приготовилась к бою.

Темное небо над Армавиром светилось багряными сполохами. Гитлеровцы жгли город. Сквозь бешеный шум ветра оттуда доносились глухие взрывы.

Бой за Армавир начался через полтора часа. Гвардейцы обошли город с юго-востока и, открыв ураганный артиллерийский огонь, ворвались на улицы города. В это время наши части, действовавшие справа, выбили фашистских гренадеров из близлежащих станиц и, оставляя Армавир позади, ринулись в направлении к городу Кропоткину. Вражеские солдаты побежали вдоль дороги, где их встретила кинжальным огнем рота Глуза.

Двадцать третьего января Армавир был освобожден. Он лежал перед бойцами черный и страшный, изуродованный дымящимися развалинами.

В этот же день кавалеристы Селиванова ворвались в Изобильное и понеслись на Расшеватку и Ладовскую Балку.

Двадцать девятого января был взят Кропоткин, а на следующие сутки пехотинцы полковника Шварева и полковника Шевченко стремительной атакой сбили фашистов с тихорецкого рубежа и после короткого боя взяли Тихорецк.

Теперь уже все ростовские коммуникации Клейста были перерезаны советскими войсками, и за его спиной остался один путь – таманские плавни с выходом в Крым через Керченский пролив. Оберегая этот последний путь отхода, Клейст крепко держался за линию Новороссийск – Краснодар.

Дорога наступления! О, как хорошо запомнил я эту дорогу, по которой пробирается мой обледенелый газик! Я запомнил ее еще тогда, в жаркие летние дни. Какой горькой была для нас эта дорога, с ее трагическим, затемненным пылью солнцем, с умирающими в телегах ранеными, с плачущими женщинами, с солдатскими могилами, разбросанными по истоптанной копытами степи!

Прошло сто девяносто два дня, и вот передо мной лежит эта дорога, та самая, по которой мы отступали летом и которая становится теперь дорогой нашей славы.

Зарываясь в сугробы, скользя по обледенелым косогорам, несется вперед испытанный газик, и ветер с хлопаньем рвет его покрытый инеем брезентовый тент…

В дорожных кюветах, точно серые, присыпанные снегом камни, темнеют трупы гитлеровских солдат. Они лежат на склонах снежных холмов, на перекрестках дорог, на ледяных берегах замерзших рек, среди бесчисленных сугробов, под высокой железнодорожной насыпью.

На буром снегу – поваленные набок паровозы, железные остовы платформ, перевернутые вагоны, цистерны. Все мосты взорваны, и вокруг мостов – отброшенные взрывом куски бетона и железа, обломки досок.

Станционные пути забиты вражескими эшелонами. Часть из них сожжена.

Это целый город железных руин с пожелтевшими пометками: Данциг, Линц, Штутгарт, Бреслау, Галле, Штеттин, Эссен, Ганновер, Кельн.

На полусгоревших платформах торчат еще горячие от пламени останки грузовиков, тягачей, пушек, танков. Все это скрючено, изогнуто, смято. На грудах металла – пепельная окалина. Отовсюду тянется приторный, дурманящий запах сожженного пороха.

Ряд за рядом стоят не тронутые огнем бесконечные эшелоны.

На открытых платформах дальнобойные пушки с красным клеймом железного креста, танкетки с белыми орлами, мины в плетеных корзинах с кожаными ручками, снаряды в деревянных ящиках, патроны в картонных коробках, катушки с желтыми и зелеными проводами, витки колючей проволоки…

Еще дальше – крытые вагоны с пшеницей, овсом, фасолью, с белой и черной овечьей шерстью, с картофелем, с печной сажей, которая аккуратно упакована в бумажные тюки.

В теплушках горы мусора, опрокинутые скамьи, груды растоптанных писем и фотографий, сорванные погоны, петлицы, нарукавные ленты. Все это смешалось с рассыпанной мукой и соломой.

В пассажирских вагонах выбиты стекла, и в каждом вагоне деловито хлопочут стаи воробьев…

Станции разбиты, вокзалы взорваны. На путях высятся горы кирпича, железного лома – дикий хаос камня, железа и дерева…

Но уже появились первые рабочие. У подножия страшных, покрытых снегом руин они кажутся гномами.

Коренастый старик в серой стеганке и стоптанных валенках долго стоит над запрокинувшимся прямо на вагоны взорванным висячим мостом, качает головой, потом поворачивается ко мне и говорит негромко:

– Даже не знаешь, с чего начинать. А начинать надо, потому что жизнь, сынок, не может ждать…

Заткнув за пояс брезентовые рукавицы и поплевав на ладони, старик взмахивает тяжелым железным ломом.

Катастрофа Паулюса под Сталинградом совпала с годовщиной «германской империи», провозглашенной в свое время Бисмарком. Вместо вывешивания праздничных флагов немцы по приказу Геббельса надели в эти дни траур…

На весь мир прогремела слава советских воинов, водрузивших над опаленными руинами Сталинграда победное знамя. Советские солдаты и офицеры, одолев у берегов Волги вражеские полчища, положили начало тому великому перелому в войне, который не только предначертал ее исход, но и определил судьбы мира.

Шестого февраля войска генерал-полковника Малиновского взяли Батайск, и в тот же день гитлеровцы оставили Ейск. Завязались ожесточенные бои на ближних подступах к Ростову.

Группа войск генерала Петрова теснила противника на Кубани, приближаясь к Краснодару. Клейсту на короткое время удалось приостановить отход своей 17-й армии и закрепиться на рубеже вдоль реки в станицах Кореновской и Воронежской.

Но Петров, перегруппировав свои силы, сбил фашистов с оборонительного рубежа и вышел на подступы к Краснодару. В это же время был высажен морской десант в тыл противника.

У самого Новороссийска, ограждая город и Цемесскую бухту от ветров, тянется продолговатая, переходящая в низменный мыс красная гора, напоминающая гигантскую фигуру лежащего в море льва. Это место известно под названием Мысхако.

Четвертого февраля 1943 года сюда, на Мысхако, высадился десантный отряд морской пехоты во главе с майором Цезарем Куниковым. Двести моряков высадились на берег ночью и на рассвете оказались в предместье Новороссийка – Станичке, на берегу Цемесской бухты. Днем у Станички завязался бой, а к ночи на Мысхако стала высаживаться вторая партия советских десантников. Пока гитлеровцы опамятовались, русские саперы успели построить блиндажи, глубокие ходы сообщения, заминировали, подступы к переднему краю, приспособили к обороне домики раскинутого неподалеку от Станички винодельческого совхоза.

Так морская пехота создала на окраине Новороссийска Малую Землю – небольшой, протяжением до восьми километров, плацдарм, который стал значительным оперативным фактором в Кубанской битве и имел свою замечательную историю. Война на Кубани, изобиловавшая «паузами», заставила защитников Мысхако просидеть на Малой Земле семь месяцев, беспрерывно отражая атаки врага.

Тщетно пытались фашисты сбросить малоземельцев в море, тщетно забрасывали Мысхако тысячами снарядов – «трижды большевики», как их именовали гитлеровские офицеры, героически выдержали эти ежедневные извержения смертоносного металла и огня. По подсчету малоземельцев, гитлеровцы за семь месяцев сбросили на береговую полоску Мысхако примерно одиннадцать эшелонов металла и все-таки не смогли уничтожить десантников.

Эпопея Мысхако по дате своего завершения далеко выходит за рамки того отрезка времени, о котором я пишу, но уже тогда, в феврале 1943 года, десант Цезаря Куникова сыграл значительную роль в битве за Кавказ и стал одним из самых блестящих ее эпизодов…

Между тем пока большая часть группы Клейста вела бои на Кубани, оторванная от нее меньшая часть без оглядки катилась к Ростову, бросая в снегу технику и снаряжение.

Вот как изобразил это бегство один из его участников капитан фон Ольдберг:

«Наши войска оторвались от противника. Но вглубь германских дивизий проникает угрожающий клин массированных большевистских бронетанковых соединений, создающих теперь непосредственную угрозу для всего южного участка.

Наряду с постоянными волнами большевистских атак, самым ужасным является ударивший в последние дни жестокий мороз. Вдруг среди ночи мороз сдал. Прямо с Черного моря подул ветер. Температура два-три градуса выше нуля. Густые мокрые хлопья снега проносятся мимо прожекторов. Идет дождь. Снежный покров вдавливается под каждым колесом, под каждой гусеницей, из-под цепей высоко летят брызги. Все усиливающийся западный ветер со снегом бьет в лицо, обувь промокла. Прорезиненная ткань хотя и не пропускает влаги, но она висит на теле, мокрая и тяжелая. Просто не знаешь, как быть.

Ноль часов тридцать минут. Вьюга и снегопад не прекращаются. Тяжелая артиллерия заняла позиции. Никто еще ничего не ел. Здесь всегда приходится сначала думать о борьбе, а уже потом о еде».

Гитлеровцы яростно сопротивлялись. Особенно сильное сопротивление они стали оказывать с того момента, как советские дивизии перерезали железную дорогу Тихорецк – Краснодар и вышли на побережье Азовского моря, в район Ейска и Приморско-Ахтарска.

Однако, несмотря на тройной ряд оборонительных рубежей и ожесточенное сопротивление фашистов, к 11 февраля Краснодар оказался в полукольце.

Уничтожить «большевистский клин» гитлеровцам не удалось. Прорвав оборонительный рубеж перед Краснодаром и форсировав Кубань, войска Черноморской группы 12 февраля взяли Краснодар.

В этот же день, обходя Ростов-на-Дону, наши войска овладели городом Шахты, основной угольной базой Ростовской области. На следующий день был взят Новочеркасск.

Начался штурм Ростова.

Я приехал в Батайск 13 февраля, накануне генерального штурма Ростова. Наступила оттепель. По небу плыли по-весеннему белые тучи, снежная пойма Дона так сверкала, что глазам было больно. Из-под снега белели шумливые ручьи, они залили дороги, и по этому голубому разливу, разбрызгивая воду, беспрерывным потоком шли вереницы машин, длиннейшие обозы, пехотные и кавалерийские части.

Иногда тучи закрывали солнце, срывался мелкий снежок, с Дона тянуло холодным ветром, но потом солнечные лучи, пронзив толщу туч, снова начинали сиять над поймой, и тогда совсем близко синел вытянутый по всему горизонту Ростов.

Гитлеровцы называли Ростов «вратами Кавказа», а батайскую дамбу – «переходом из Европы в Азию». Отсюда, из Ростова, они начали летом Кавказскую битву.

Долго стоял я на северной окраине Батайска, всматриваясь в неясные очертания города за рекой: там, невидный отсюда, стоял мой дом, из которого я ушел двести дней назад. Как и все мои товарищи, я за эти двести дней стал значительно старше, опытнее, тверже, потому что большая Кавказская битва закалила мою волю, еще больше обострила любовь к своей земле и ненависть к врагу.

Единственное, что я сохранил во всех походах, как память о доме, был бронзовый бюст Льва Толстого. В долине у Горячего Ключа я оставил белье, шапку, перчатки, бумагу, карандаши, разные мелочи и даже бритву и унес с собой в горы только дневник и этот маленький бюст.

Я стоял, прислонившись спиной к деревянному забору, и смотрел на Ростов.

Над Доном кипело воздушное сражение. Десятки наших и вражеских самолетов носились в воздухе, то взмывая вверх, то падая из туч. На земле, покрытой снегом и свинцово-голубоватыми лужами, беспрерывно рвались снаряды, и все гудело вокруг так, точно гигантское землетрясение кромсало землю на части.

По улицам Батайска сновали тысячи людей. Высокие серые тягачи, загребая гусеницами снег, тащили дальнобойные пушки. На рысях проходили в сторону Койсуга эскадроны донских казаков. Вот прошел и исчез за углом, в садах, дивизион покрытых брезентом «катюш». Вот промчался залепленный снегом мотоцикл офицера связи.

У ворот углового дома я увидел двух оживленно разговаривающих генералов и узнал в них Кириченко и Селиванова. Они стояли в распахнутых шинелях, улыбающиеся и веселые.

– Дождались казаки праздника! – закричал мне Селиванов. – Вчера освободили Краснодар, а к утру возьмем Ростов!

– Теперь уже пойдем вперед, – добавил Кириченко, – и воевать будем по-новому.

В кучке людей, сидевших во дворе возле стога сена, я неожиданно увидел Ивана Глуза и Марию. Расстелив плащ-палатку, они старательно заряжали патронами пулеметные диски.

– А вы как тут оказались? – спросил я. – Ведь ваша часть от Армавира повернула на Краснодар?

– Часть-то повернула, да мы прямо пошли, – усмехнулся Глуз.

– Каким образом?

– Меня контузило, когда переходили Кубань, думал, уж богу душу отдам. Отбросило меня взрывной волной, а тут вражины кинулись в контратаку, и остались мы с Марией отрезанными от роты. С нами был еще парнишка-пулеметчик, первый номер, того скоро убили. Дотащила меня Мария до госпиталя под огнем, а госпиталь оказался не нашего, а Южного фронта. Пролежал я в нем четверо суток и попросился на фронт, вот и послали меня сюда, а тут опять штурмовую роту дали.

– Он хотел было догонять свою прежнюю роту, – улыбаясь, сказала Мария, – так ему объяснили, что и под Ростовом командиры нужны…

Глуз встал, потянулся и нахмурил брови.

– Мне все равно, где воевать, – жестко сказал он, – лишь бы его, паразита, прикончить скорее. А советские солдаты везде одинаковы, теперь они все хотят одного: наступать.

Гитлеровцы готовились к обороне Ростова упорно и долго. Вдоль берега Дона они расставили железные рогатки, обтянули их колючей проволокой, а все подступы к городу заминировали. Железнодорожный мост, мост у Буденновского проспекта и переправа на 29-й линии, в Нахичевани, были взорваны, как только советские войска вышли к Дону. По всему берегу располагались артиллерийские батареи, дзоты, скрытые в подвалах прибрежных домов пулеметные гнезда и сотни снайперских точек.

Однако падение Новочеркасска и выход казачьей конницы через Дон к линии железной дороги Ростов – Таганрог уже нарушили систему вражеской обороны в Ростове. Кроме того, стрелковый батальон старшего лейтенанта Мадояна в ночь на 9 февраля форсировал Дон и овладел вокзалом, захватив небольшой плацдарм в зоне города.

Все это создало для фашистского гарнизона в Ростове чрезвычайно опасную обстановку: войска генерал-полковника Малиновского медленно обходили город с северо-востока и юго-запада.

В ночь на 14 февраля начался штурм Ростова.

Прикрываясь ночной темнотой, отряды советских автоматчиков ворвались с Зеленого острова на Береговую улицу. Расстреливая гитлеровцев, они пронеслись по улицам Нахичевани, вышли на Театральную площадь и завязали бои в парках. Другие отряды выбили вражеских солдат из Красного поселка и завода Ростсельмаш. Охватывая город тесным кольцом, советские войска входили на пылающие ростовские улицы.

Рота Ивана Глуза переходила Дон между вокзалом и Гниловской. Его бойцы бежали по озаренному пламенем звенящему льду, устремляясь к поселку, у которого темнели вмерзшие в лед рыбацкие лодки.

Мария, волоча за собой на салазках станковый пулемет, бежала правее мужа, в двадцати шагах от него. Когда она миновала лодочный причал, лежавший за бортом первой лодки тощий фашист в белом полушубке выстрелил в нее из пистолета.

Подавшись вперед, Мария успела крикнуть слабеющим голосом:

– Ваня!

Глуз обернулся. Его жена лежала на льду лицом вниз. Гитлеровский офицер в белом полушубке полз от лодочного причала к опрокинутой набок барже. Пронзив его насквозь короткой пулеметной очередью, Глуз кинулся к жене. Мария была мертва.

Подняв ее на руки и закинув за локоть брошенные ею лямки пулемета, Глуз побежал на гору. Он бежал, расшвыривая снег, без шапки, с перекошенным от горя и ярости ртом, и пулеметные салазки, раскатываясь на ледяных заносах, летели за ним, точно по воздуху…

Я прошел из конца в конец сквозь пылающий, озаренный пожарами город. Под ногами скрипела кирпичная россыпь горячих руин, скрежетало стекло. На улицы выходили первые жители, проносились машины, шли батальоны стрелков, мерно покачивая примкнутыми штыками.

Обходя дымные развалины, я добрался до своего дома.

Дом был цел. На его дверях блестела табличка:

«Фон Ридель, подполковник и командор».

Поддев тесаком медную табличку, я вырвал ее вместе с винтами и вошел в дом.

На меня пахнуло чужим запахом крепких духов и сигарного дыма. В комнатах стояли незнакомые мне, чужие вещи. Ни одной книги в доме не оказалось.

Я распахнул ставни, развязал вещевой мешок, достал бронзовый бюст и поставил его на подоконник.

За окном по заснеженной мостовой шли наши солдаты. Дойдя до Малого проспекта, они поворачивали направо, к западной части города.

Замотав проволокой дверь дома, я пошел догонять солдат.