Узок и мутен Терек в том месте, где еще малым ручьем бежит он сначала по ледяному склону Казбека, а потом, обогнув гору-гигант, спускается все ниже к северу. Но вот он, уже бурливый и все более стремительный, прорывается в Дарьяльское ущелье, с грохотом ворочает тяжелые камни и мчит среди высоких гор свои шумные воды все дальше и дальше на север.

Чем ближе подходит Терек к равнине, тем шире становится его русло, а когда, перерезав город Владикавказ, река поворачивает на северо-запад, не узнать уже терских берегов: они низки, усыпаны галькой, и успокоенные воды точно отдыхают после быстрого бега.

Образуя множество островов возле Александровской, Котляровской, Майского, Терек поворачивает близ станицы Екатериноградской на восток и превращается тут в широкую степную реку, которая извилистой лентой течет мимо старых казачьих станиц и поселков и, разлившись в заболоченной дельте на несколько рукавов, впадает в Каспийское море.

От Владикавказа до Котляровской Терек течет почти параллельно Главному Кавказскому хребту и цепи поросших лесами Черных гор. Оттуда, из ледников Главного хребта, перерезав ущельями гряду Черных гор и исполосовав каменистыми руслами неширокую равнину между хребтом и рекой, в Терек вливаются быстрые горные речки – Малка, Ардон, Урух, Баксан, Урвань – с бесчисленным множеством речушек-притоков и ручьев – Архонка, Фиагдон, Белая, Дур-Дур, Скуммидон, Касалкум, Черек, Лескен, Чегем – и тьмой всякой безыменной мелочи.

На берегах Терека до сих пор высятся поросшие травой земляные валы – остатки старых русских крепостей. Бок о бок с этими руинами белеют домики терских станиц, зеленеют сады, а вдоль широкой равнины проложены рельсы железной дороги.

Отсюда, с Терской равнины, прямые дороги ведут к нефтяному Грозному, а через Махачкалинские и Дербентские ворота лежит путь к сердцу советской нефтяной промышленности – Баку…

Второго июня 1942 года командующий 1-й танковой армией фашистской группы «Юг» генерал-полковник фон Клейст присутствовал на особо важном совещании в ставке Гитлера. Клейста предупредили, что совещание это совершенно секретное, что к участию в нем допущены очень немногие лица и что вслед за этим последуют исторические события, в которых генерал-фельдмаршалу Листу и ему надлежит выполнить «важные предначертания фюрера».

Клейст уже знал, что после крымских операций группа Листа будет двинута на Кавказ, к нефтяным месторождениям, но он не предполагал, что вопрос о нефти займет на совещании такое место. Правда, все подчеркивали, что нефть – это только средство, а цель – Москва, но о нефти говорили все, даже рейхсминистр Альфред Розенберг, хотя в его функции входила лишь разработка плана «преобразования Кавказа».

Клейста больше всего поразил сам Гитлер, который руководил совещанием: он сидел сутулясь, нервно потирая виски, молча слушал доклады, а потом ударил кулаком по столу и закричал, глядя на фельдмаршала Листа:

– Если я не получу русскую нефть, я должен буду покончить с этой войной!

В конце совещания генерал-фельдмаршал Лист и генерал-полковник Клейст получили приказ Гитлера: готовить войска к большой Кавказской операции и овладеть главными нефтяными центрами СССР, что должно было способствовать выполнению основной задачи – полному разгрому Красной Армии и захвату Москвы.

Двадцать восьмого июня огромная группа войск фельдмаршала Листа начала наступление против нашего Юго-Западного фронта.

Чем дальше продвигались фашистские войска, тем большую оперативную самостоятельность получал Клейст, танковая армада которого в течение двух месяцев достигла Моздока и подошла к терскому рубежу. Фельдмаршал Лист явно оттеснялся на второй план и вскоре приказом Гитлера был отозван в ставку, где ему предложили покинуть армию.

Вместо Листа командующим Кавказской группой «А» был назначен Клейст, и он сделал все от него зависящее, чтобы выиграть операцию и добыть гитлеровской армии нефть. Но между группой Клейста и совсем близкой нефтью лежал терский оборонительный рубеж.

Для прорыва терского рубежа Клейст сосредоточил на левом крыле группы «А» крепкий кулак. Основным тараном служила 1-я танковая армия, состоявшая из трех дивизий: 3, 13 и 23-й – и части армии генерала Руоффа.

На левом крыле фашистов сосредоточилось примерно восемь дивизий и 8-й авиационный корпус генерала авиации Фибиха, который находился в подчинении командующего 4-м воздушным флотом фельдмаршала Вольфрама Рихтгофена, обеспечивавшего с воздуха Сталинградскую и Кавказскую операции.

Клейст полагал, что такая сильная группировка легко прорвет терский рубеж и откроет путь к нефти.

Лето на Тереке было сухое и жаркое. Даже холмистые перелески у самой гряды Черных гор пожелтели от солнца, а на равнине высохли травы и поблекла тронутая августовским суховеем кукуруза. На широких и ровных станичных улицах толстым слоем лежала горячая бархатная пыль. В осетинских селениях на кольях высоких плетней длинными гирляндами висели связки яблок, нанизанные на шпагат листья табака и золотистые кукурузные початки.

Все лето по дорогам Кабарды и Осетии шли толпы беженцев. А когда фашисты заняли Пятигорск, новые беженцы запрудили арбами, телегами и тачками всю равнину. Они двигались вдоль Терека к Владикавказу, разделяясь на два потока: один поток двигался прямо на Грозный, а другой сворачивал по Военно-Грузинской дороге на Тбилиси.

В Терской равнине стоял неумолчный гомон. Изнывая от жары, люди рыли окопы, противотанковые рвы, вкапывали в сухую землю надолбы и ставили колючие ежи. Солдаты в побелевших от солнца пилотках сооружали доты, маскировали бурьяном низкие бронеколпаки вдоль дорог, устанавливали в станичных садах пушки и минометы.

На северо-западе, где-то близ рек Баксан и Малка, непрерывно гремела пушечная канонада. Это с боями отходили наши части, хотя и измотанные, но все еще сопротивлявшиеся бешеному напору врага.

Фашисты продвигались быстро. Три танковые дивизии и мотопехота при поддержке авиации прорвали рубеж на реке Малке, вышли к Баксану и заняли город Прохладный, откуда можно было начинать Терскую операцию.

Гитлеровские генералы были уверены, что их войска с ходу форсируют Терек и, выйдя между Терским и Сунженским хребтами в долину Алхан-Чурт, овладеют Грозным и его нефтепромыслами.

В начале сентября, после захвата Прохладного и Моздока, фашистские дивизии подошли к Тереку на участке от Моздока до Баксана, но форсировать его с ходу не смогли. Наши войска сумели отразить первую мощную волну вражеского танкового наступления и удержали терский рубеж.

Главная ставка Гитлера вынуждена была сообщить 9 сентября 1942 года:

«У Терека советские войска пытаются остановить продвижение немецкой армии в направлении Грозного. Река Терек в районе боевых действий имеет 500 метров ширины и 2 метра глубины. Быстрота течения этой реки и заболоченные берега делают ее весьма серьезным препятствием, для преодоления которого требуется некоторый промежуток времени».

Начались длительные, упорные, чрезвычайно кровопролитные бои.

Рота лейтенанта Николая Перелешина занимала оборону на кирпичном заводе, между селениями Гнаденбург и Раздольное. Заводик стоял совсем близко от южного берега Терека, на окраине селения, откуда хорошо были видны занятая гитлеровцами станица Павлодольская, постройки машинно-тракторной станции на противоположном берегу.

Место для обороны оказалось удобным. Заводской двор был забит высокими штабелями кирпича, из которого бойцы Перелешина соорудили противотанковые завалы, отличные пулеметные гнезда, просторные блиндажи с рельсовыми перекрытиями.

Между Павлодольской, где уже стояли фашисты, и кирпичным заводом, в котором расположилась рота Перелешина, протекал Терек. В задачу роты входила оборона небольшого, протяженностью шестьсот метров, берегового участка – полосы речных камней с песчаными холмиками, негусто поросшими вербой и дубняком.

Лейтенант Николай Перелешин, окончивший пехотное училище до войны, был в боях под Харьковом, где получил серьезное ранение, потом лежал в госпитале и только в конце августа принял роту. Грубоватый и резкий, он не терпел никаких нарушений уставных правил и строго взыскивал за малейшую провинность. В роте многие его побаивались.

Политрук роты, пожилой и спокойный Григор Левонян, до войны работал воспитателем в детском доме, и эта профессия выработала в нем мягкость и уравновешенность. Политрук видел, что Перелешин, подчас не разобравшись как следует, кричит на бойцов, но пока ничего не говорил лейтенанту, думая, что тот остепенится и «войдет в колею».

Личный состав роты сразу же не понравился Перелешину: за исключением полутора десятков вернувшихся из госпиталя кадровых бойцов, в роте не было обстрелянных людей, она состояла из зеленой молодежи, призванной недавно из горных районов Армении. Когда Перелешин приехал в Малгобек, где тогда находилась его рота, он ужаснулся: перед ним стояли в самых вольных позах, сутулясь или засунув руки в карманы, совсем молодые парни. Перелешин громко поздоровался с ними, они хором прокричали что-то по-армянски, а некоторые в знак приветствия даже сняли шапки.

Лейтенант, удивленный и раздосадованный, посмотрел на политрука.

– Что это такое? – спросил он.

Политрук Левонян, который привел это новое пополнение в Малгобек, ответил не смущаясь:

– Ты не сердись, лейтенант. Ребята сегодня получат обмундирование и сразу другой вид примут.

– А по-русски они говорят? – упавшим голосом обронил Перелешин.

– Говорить почти не говорят, но процентов на десять понимают, – объяснил Левонян.

Подозвав широкоплечего старшину-украинца, Перелешин сказал:

– Сегодня же остричь их и переодеть. Завтра я проверю, что они знают…

На следующий день новобранцы стояли перед лейтенантом наголо остриженные, в новеньких мешковатых гимнастерках, в пилотках, в тяжелых солдатских ботинках, с винтовками в руках. Они выглядели лучше, но после стрижки казались похудевшими и застенчивыми.

Понаблюдав, как под командой старшины парни выполняют ружейные приемы, перестраиваются и маршируют, Перелешин немного успокоился, но все же его сердце сжалось от предчувствия, что молодые бойцы подведут его в первом же бою.

Он остановил роту, подошел к правофланговому (политрук Левонян шел следом за лейтенантом) и спросил высокого юношу, у которого из широкого ворота гимнастерки выпирала худая шея:

– Как фамилия?

Политрук из-за спины Перелешина быстро перевел вопрос.

– Саакян! – довольно бодро ответил юноша.

– А твоя фамилия? – спросил лейтенант второго бойца.

– Саакян! – последовал ответ.

– А твоя?

– Саакян!

Перелешин кинул через плечо политруку:

– Что они, все Саакяны? Целая рота Саакянов?

– Нет, зачем же? – обиделся политрук. – По фамилии Саакян в роте числится семнадцать человек. А есть Петросян, Симонян, Багдасарян, Геворкян, Назарян. Этих тоже по нескольку человек.

– Как же это получилось?

– Они из одних селений, там живут все их родственники.

– Как же я их различать буду? – ужаснулся Перелешин.

– Ничего, лейтенант, привыкнешь. Научим их русскому языку, натренируем немножко, и все будет в порядке…

Через две недели после этого разговора рота Перелешина покинула Малгобек, двое суток простояла на ферме овцеводческого совхоза, потом была отправлена на передовую – оборонять береговой участок кирпичного завода между селениями Гнаденбург и Раздольное.

Территория завода была уже пуста. Ценное имущество, как видно, успели эвакуировать, а рабочие разошлись по домам. Перелешин приказал оборудовать командный пункт в глубоком мрачном подвале, над которым высилась целая гора плотно утоптанной глины. В подвале поставили телефон, сделали деревянные нары и повесили у потолка фонарь «летучая мышь». Здесь же поселились Перелешин и Левонян.

Они вдвоем осмотрели участок обороны, отметили на карте каждую извилину довольно пологого берега, кустарники, окраинные дворы Гнаденбурга – все, что могло оказаться важным и удобным для обороны.

Перелешин решил расположить два взвода на самом берегу реки, а третий – на территории завода. Первый взвод отрыл себе окопы между кромкой берега и надречными дворами селения, соединенными с окопами глубокими ходами сообщения. Этим взводом командовал младший лейтенант Геворк Саакян, только что прибывший в роту из училища.

Второй взвод старшины Вдовиченко, здоровенного флегматика-украинца, окопался в зарослях ивняка у самой воды и был соединен ходами сообщения с заводским двором. Перелешин уважал Степана Вдовиченко за его огромную физическую силу, за то, что старшина был отличным служакой и требовательным командиром. Поэтому второй взвод и был направлен Перелешиным на участок, который казался ему наиболее опасным.

Третий взвод – им командовал старшина Никифор Голоблев, бывший моряк, – занял территорию завода и должен был стать главным опорным пунктом роты.

У Саакяна и Вдовиченко было по одному станковому пулемету, по одному миномету и по два расчета противотанковых ружей. У Голоблева – два пулемета, два миномета и четыре расчета ПТР. Кроме того, Перелешину была придана одна противотанковая пушка, ее расположили чуть правее завода, так, чтобы артиллеристы могли наблюдать за противоположным берегом реки и, если понадобится, бить прямой наводкой. Орудийным расчетом командовал молодой сержант Семен Шустиков, бывший слесарь Кировского завода.

В тот день, когда рота Перелешина заняла кирпичный завод, фашистский головной танковый отряд из дивизии генерала Вестгофена выскочил на разъезд Черноярский, расположенный по железнодорожной линии Прохладный – Моздок, примерно в двадцати километрах от завода. На следующее утро танкисты Вестгофена были уже в станице Павлодольской, стоящей на северном берегу Терека, прямо против кирпичного завода.

За два часа до этого взвод Саакяна пропустил через Терек на Гнаденбург бойцов отходившего от железной дороги пехотного батальона. Бойцы переправлялись на самодельных плотах, они были оборваны, забрызганы грязью, и их появление смутило необстрелянных людей Саакяна.

Коверкая русские слова, один из бойцов взвода спросил:

– Как там дела?

Хмурый сержант с перевязанной рукой, который переправлял людей через реку, сердито отрубил:

– Сегодня сам узнаешь, как дела, и не раз маму вспомнишь…

В девять часов утра на заводском дворе разорвался первый снаряд, пущенный гитлеровцами по Павлодольской.

– Ну, политрук, теперь начинается, – сказал Перелешин Левоняну.

Они стояли на площадке высокой заводской печи, где за массивной кирпичной стеной и рельсовыми укрытиями располагался наблюдательный пункт.

– Я пойду к Геворку, – сказал Левонян.

– Зачем?

– Надо поговорить с ребятами.

– Беседу проводить? Газеты читать? Им сейчас не до газет… – пробурчал Перелешин.

Левонян нахмурился. Он давно заметил, что лейтенант несколько пренебрежительно относится к мероприятиям, которые он проводит во взводах. Обычно политрук отмалчивался, но сейчас, перед лицом близкой опасности, он счел нужным сказать:

– Нет, Николай, не газеты читать, а поговорить с людьми по душам и хотя бы в первые минуты побыть рядом с ними. Они живые люди, и у них есть страх…

– Иди! – махнул рукой Перелешин.

Он уже не слышал, что говорил Левонян. Припав к объективу стереотрубы, он смотрел на вражеский берег. Из-за длинного сарая, белевшего на окраине Павлодольской, ударил шестиствольный миномет. Мины не долетели до южного берега и упали в воду, взметнув белые гейзеры пены. По дороге из Ново-Осетиновской в Павлодольскую промчались, оставляя за собой клубы пыли, тяжелые грузовые машины с прицепами, на которых темнели длинные понтоны.

– К переправе готовятся, паразиты! – с тоской и злобой сказал Перелешин.

Оставив у стереотрубы наблюдателя, лейтенант сбежал по кирпичным ступеням вниз и стал звонить в батальон, чтобы Павлодольскую накрыли огнем.

– Их там собралась чертова куча! – кричал он в трубку. – Дайте раза два по сараю восточнее станицы! За сараем у них «ванюша»!

– Ладно, ладно, Перелешин, – хрипло гудел командир батальона, – сейчас свяжусь. Ты смотри в оба, особенно ночью…

Два вражеских танка выскочили из станичной улицы к самому берегу, постреляли минут пять и ушли. Во взводе Саакяна защелкали противотанковые ружья и дробно застучала длинная пулеметная очередь.

Услышав стрельбу, взбешенный Перелешин покрутил телефон и закричал в трубку:

– Ты чего там стреляешь? Раньше времени обнаружить себя хочешь?

– Фашистские танки, товарищ лейтенант, – оправдывался испуганный криком Саакян.

– Ну и черт с ними! Что они, через реку поплывут, что ли? Прежде чем что-нибудь делать, головой надо думать…

– Есть головой думать, товарищ лейтенант! – отозвался Саакян.

Гитлеровцы к переправе пока не приступали. Обнаружив место расположения саакяновского взвода, они обрушили на селение Гнаденбург шквальный огонь тяжелых минометов и пушек. Перелешин сам побежал в этот взвод. Не стесняясь присутствия бойцов, лейтенант закричал еще издали:

– Какому вас черту учили в училище! Обнаружили себя, теперь получайте!

Красивый Саакян, с темными усиками над детскими губами, зарделся от стыда:

– Виноват, товарищ лейтенант…

– Головой думать надо! – перебил Перелешин. – Ваше дело – следить за противником и, если он попытается наводить переправу, воспрепятствовать этому огнем, а вы палите в белый свет, как в копейку. Во-первых, без переправы танк вам не опасен, во-вторых, вы отсюда ни черта ему не сделаете вашими ружьями. Понятно?

– Понятно, товарищ лейтенант.

Бойцы, припав к стенке окопа, не сводили глаз с сердитого лейтенанта, ожидая, что он обрушится сейчас на них.

– Ну а вы, орлы? – закричал Перелешин. – Дрожите небось?

Услышав в голосе лейтенанта нотки смешливости, бойцы заулыбались. Но Перелешин тотчас же нахмурился и, скользнув взглядом по фигурам парней, закричал:

– Почему поясные ремни пораспустили, как бабы? А обмотки? Не можете с обмотками обращаться? Если еще раз замечу кого-нибудь в таком виде, голову оторву! Сегодня у вас обмотки размотаются, а завтра вы мне танк противника пропустите! Надо следить за собой, тогда вы и за врагом следить будете…

Фашисты все время вели беглый минометный огонь по селению, осколки с резким вжиканьем разлетались над головами; бойцы прижимались к земле, и многие из них побледнели от страха. Перелешин видел это и своими грубоватыми замечаниями по поводу распустившихся обмоток хотел им внушить, что вокруг ничего страшного нет, что в окопах всегда так будет и что на такие пустяки, как огонь противника, не стоит обращать никакого внимания.

Так прошло четыре дня. Днем и ночью стоял в степи гул пушечной канонады, земля сотрясалась от частых бомбовых разрывов, черный дым густой тучей навис над изрезанной окопами и воронками равниной, над станицами и над потемневшими лесами Черных гор.

В ночь на пятые сутки гитлеровцы начали скрытно подвозить к берегу понтоны. Разведчики второго взвода обнаружили это. Сержант Шустиков выпустил в темноте по северному берегу десять снарядов и разогнал вражеских понтонеров. Тогда фашисты обрушили на южный берег весь огонь своих пушек и стали бомбить береговую полосу, селение и кирпичный завод, чтобы под прикрытием огня построить переправу.

Взлетали вверх вырванные с корнями деревья, тяжелые булыжники, длинные бревна перекрытий и блиндажей, рушились кирпичные заводские стены, белые домики селения, и всюду стоял едкий, густой дым и кисловатый запах сгоревшего металла.

Больше всего пострадал взвод младшего лейтенанта Саакяна – половина его бойцов выбыла из строя. Но ни один из юношей не дрогнул, не побежал, не оставил окопов. Короткие часы «огневого крещения» уже успели превратить их в солдат, умеющих подавлять в себе чувство страха.

Гитлеровцам все же удалось построить на реке понтонный мост. Правда, это им дорого стоило: пушка Шустикова, пулеметчики и минометчики Вдовиченко и Голоблева, несмотря на бешеный огонь вражеской артиллерии, десятками сметали фашистских солдат с низких понтонов, топили их в терских волнах, разносили в клочья на берегу, где они накапливались для атаки. Однако, несмотря на потери, фашисты соорудили мост, по которому ринулись на южный берег их первые танки…

Лейтенант Перелешин больше всего боялся появления танков. Он хорошо знал, что при встрече с танками самое главное – устоять, выдержать, подавить в себе невыносимо гнетущее желание бежать из окопа. Он знал это и боялся, что его мальчики не выдержат страшного испытания.

Правда, в окопах были противотанковые ружья, гранаты, зажигательные бутылки, но что все это стоит без сильной человеческой воли, которая в состоянии подавить даже страх смерти?

– Не устоят наши орлы! – с тревогой говорил Перелешин политруку.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что тут нужна большая душевная сила…

Политрук неуверенно успокаивал:

– Выстоят…

– Выстоят! – оборвал Перелешин. – Ты-то сам знаешь, что такое танковая атака?

– Нет, Николай, не знаю, – простодушно соглашался политрук, – но я буду среди ребят…

Когда наблюдатели доложили, что гитлеровцы, несмотря на огонь, заканчивают наводку моста, Перелешин и Левонян побежали к берегу. Лейтенант повернул на левый фланг, к Саакяну, так как знал, что враги прежде всего полезут к селению, а политрука Левоняна послал к Вдовиченко.

Было раннее сентябрьское утро. Красноватое солнце уже поднялось довольно высоко над береговым кустарником, и по всей долине розовели тающие полоски тумана. Небо было чистое, глубокое, такое, какое только бывает осенним утром. Но все вокруг гремело, бушевало. Фашисты вели из Павлодольской беглый минометно-артиллерийский огонь, готовя танковую атаку.

Пригнувшись, лейтенант Перелешин вскочил в окоп. Бойцы оглянулись и, увидев лейтенанта, стали незаметно поправлять пояса; красивый Геворк Саакян, с побледневшим лицом, в измятой расстегнутой шинели, стоял в правом углу окопа, напряженно всматриваясь в смутные, подернутые туманом очертания берега.

– Товарищ лейтенант, на северном берегу работают танковые моторы, – ломким, срывающимся голосом закричал он. – Видно, противник готовится…

– Застегните шинель и не кричите! – перебил Перелешин. – Бронебойщики на месте?

– Так точно!

– Приготовьте гранаты и зажигательные бутылки, – коротко и жестко сказал лейтенант. – Я пойду к бронебойщикам, а вы оставайтесь тут. Из окопа не выпускать ни одного человека. Первого же бегущего расстрелять на месте. Если это не будет сделано, танки раздавят вас всех. Понятно?

– Понятно, товарищ лейтенант.

– Ну вот, действуйте!

Гнездо первой пары бронебойщиков было выдвинуто метров на сорок вперед. Нахлобучив фуражку, Перелешин съежился и, не оглядываясь, побежал по узкому ходу сообщения. Где-то справа разорвалась мина. В лицо Перелешину ударила туча песку. Он сплюнул и побежал быстрее.

Бронебойщики стояли спиной к ходу сообщения, прижавшись друг к другу. Длинное, неуклюжее ружье лежало между ними на бруствере. На дне окопчика зеленели ивовые прутья с увядшими, растоптанными листьями; в земляной нише поблескивали сваленные грудой большие медные патроны; на патронах лежали фляги и замотанный в промасленную тряпку кусок хлеба.

Увидев командира роты, бронебойщики испуганно вытянулись.

Перелешин скользнул взглядом по их смущенным лицам и спросил:

– Как фамилия?

– Багдасарян, товарищ лейтенант, – торопясь, ответил один из парней, стоявший ближе к Перелешину.

– А твоя?

– Багдасарян, товарищ лейтенант, – как эхо повторил второй парень.

– Братья?

Бронебойщики переглянулись и ответили в один голос:

– Нет…

Перелешин потрогал рукой ружье и, прижавшись плечом к брустверу, бегло осмотрел ориентиры. До Терека было метров триста. Между рекой и гнездом бронебойщиков высились две старые вербы.

«Сто пятьдесят метров», – мысленно отметил Перелешин.

Еще ближе, метрах в семидесяти от гнезда, чернела глубокая бомбовая воронка. Совсем близко, метрах в двадцати, валялось корявое, покрытое зеленым мохом бревно, должно быть, занесенное сюда еще весенним разливом.

– Я останусь с вами, – сказал Перелешин, посматривая на парней. – Сейчас пойдут вражеские танки. Стрелять надо спокойно. Когда танки дойдут до тех двух деревьев, – раздвинув два пальца, он указал рукой, – переведете прицел. Дойдут до воронки – стреляйте в последний раз, прячьте ружья в окоп и берите гранаты. Понятно?

– Понятно, товарищ лейтенант, – ответили бронебойщики.

Фашисты усилили огонь. В промежутках между частыми разрывами слышен был ровный и звонкий гул танковых моторов. Заслонив южный конец понтонного моста завесой огневого вала, гитлеровцы готовились к решающей минуте.

«Эх, дать бы сюда штук пять самолетов!» – с тоской подумал Перелешин.

Он всматривался в побледневшие лица бронебойщиков и в сотый раз спрашивал себя: выдержат или не выдержат?

Вдруг вражеские пушки сразу умолкли, точно кто-то смахнул их с берега. Наступила зловещая тишина.

«Сейчас!» – мелькнула у Перелешина короткая, как молния, мысль. Парни беспокойно оглянулись.

– Боец Багдасарян! – почти спокойно сказал Перелешин. – Поправьте пилотку и смотрите вперед, а не назад. Сзади все в порядке…

Парни механическим движением поправили съехавшие на затылок пилотки и приникли к ружью. Ровный голос лейтенанта подействовал на них, как ледяное прикосновение, и они, повинуясь этому странно успокаивающему голосу, заглушили в себе лихорадочную дрожь и смотрели вперед, туда, где вот-вот должны были показаться стальные чудовища.

На одно мгновение встревожила Перелешина мысль о том, что он поступает неправильно, оставаясь здесь, с бронебойщиками, что его место позади, там, откуда нужно руководить боем, но он понимал, что если эти два парня дрогнут и побегут, не выдержав первого удара, все будет кончено, потому что паника охватит их товарищей и тогда уже никто не остановит обезумевших людей.

Подобно приближающемуся урагану, загрохотали танки. Вот их тяжелые гусеницы уже застучали по мосту. Скрежет, лязганье, захлебывающиеся пулеметные очереди разорвали тишину. У самого берега сверкнули вспышки пламени.

«Это пушка Шустикова, – отметил Перелешин. – Нервничает, дурак, и стреляет раньше времени…»

Парни снова оглянулись. В их глазах стояло выражение ужаса.

Перелешин положил им на плечи тяжелые руки.

– Идут вражеские танки! – закричал он протяжно. – Не торопись и целься лучше!

Из розового прибрежного тумана вынырнули черные силуэты танков. Справа, из кустарников, где оборонялся взвод Вдовиченко, нестройно защелкали противотанковые ружья. Неподалеку разорвался снаряд. Ветер донес до окопчика сладковатый запах жженого металла и селитры.

Припав к ружью, боец выстрелил один раз, потом второй, третий…

– Не торопись! – закричал Перелешин. – Целиться надо!

Боец, выждав секунду, выстрелил еще раз. Башня переднего танка, выползая из тумана, неуклонно двигалась вперед. Перелешин мучительно боролся с желанием выхватить у смуглого парня ружье и стрелять самому, но он подавил в себе это желание и захрипел над самым ухом бойца:

– Спокойнее, спокойнее!

Боец отмахнулся локтем и припал к ружью. Один за другим грохнули два выстрела. Передний танк замер. Из темного полукружия его приземистой башни вырвалась беловатая струйка дыма.

– Молодец, Багдасарян! Есть один! – восторженно крикнул Перелешин.

– Давай зажигательные! – гортанно крикнул парень.

Второй номер выбросил на бруствер два патрона с ярко-красной полоской. С металлическим краканьем щелкнул затвор.

Танки, слева и справа обходя подбитый головной танк, быстро приближались к старым вербам. Уже со всех сторон посвистывали пули. Подхваченные взрывами снарядов, взлетали вверх камни. Полыхнув клубами багрово-черного дыма, дрогнул и остановился танк, который шел справа.

«Это Шустиков долбанул!» – подумал Перелешин.

Но огонь Шустикова не остановил фашистов. Пять танков, скрежеща по камням, шли прямо на окопчик. Уже хорошо были видны острые траки их гусениц, тонкие стволы пушек, черные, обведенные белыми полосами кресты на броне. У воронки танки разделились: три, обогнув ее, устремились к селению, а два шли на окопы Саакяна.

Бронебойщики все еще стреляли.

– Прячь ружье, бери гранаты! – закричал Перелешин.

Парни нырнули в окоп. Ствол ружья больно ударил Перелешина по колену. Лейтенант схватил две связки гранат и, размахнувшись, бросил под гусеницы ревущего танка. Раздался оглушительный грохот. Второй танк, огромный, пышущий жаром, пронесся над окопчиком, руша камни, рыча траками и разбрызгивая горячее масло.

– Кидай ему в зад! – прохрипел засыпанный землей Перелешин.

Но танк, подбитый пушкой Шустикова, уже вертелся в десяти шагах от окопчика. Из открывшегося люка стали выпрыгивать танкисты.

Один из бойцов поднял тяжелое ружье, выстрелил и пригвоздил к земле бегущего фашиста. Еще двух почти в упор застрелил из пистолета Перелешин.

Второй боец, белый как мел, лежал на дне окопчика, подогнув колени и зажимая руками шею: между скрюченными пальцами текла кровь… Боец боязливо посматривал на лейтенанта черными, влажными глазами, ожидая разноса за ранение.

Но грозный лейтенант вдруг опустился на колени, вытер, размазывая грязь, свой потный лоб, наклонился и поцеловал бойца в щеку и в губы. Потом он поцеловал второго парня и сказал хрипло:

– Молодцы Багдасаряны! Орлы! Представляю к награде. Танковую атаку отбили!

Так стрелковая рота лейтенанта Николая Перелешина после «крещения огнем» получила еще более страшное «крещение железом» и удержала рубеж. Недавние пастухи и виноградари, застенчивые парни из самых глухих горных селений Армении, в течение двух недель превратились в стойких и упорных солдат.

Однако то, что они пережили на кирпичном заводе, было только началом ниспосланных им войной суровых и трудных испытаний. На шестнадцатые сутки обороны раненный в руку, но не покидавший строя политрук Григор Левонян привез из батальона приказ: покинуть завод и немедленно отходить в направлении к Чеченской балке, так как фашисты форсировали Терек в четырех местах и движутся на город Малгобек.

К этому времени уже вся танковая дивизия генерала Вестгофена и 111-я пехотная дивизия генерала Рекнагеля были за Тереком. Бои бушевали на обоих берегах.

Это были страдные дни и ночи, когда растянутые зигзагом по Терской равнине советские пехотные полки беспрерывно отражали все более мощные танковые удары фашистов. Уже давно почернели от дыма неубранные кукурузные поля и покрылись желтой ржавчиной рельсы мертвой железной дороги; уже торчали по всей степи трубы сожженных селений, уже как будто не осталось в этой мрачной степи ни одного клочка целой, не истерзанной разрывами земли, а гитлеровские войска все еще не могли прорвать терский рубеж так, чтобы выйти в долину Алхан-Чурт и устремиться к Грозному.

Танковая армия Макензена топталась вдоль Терека, как огромное стадо неуклюжих слонов, и, выйдя на южный берег в районе Моздока, уперлась в глубокую советскую оборону на линии Эльхотово – Илларионовка – гора Курп – Малгобек – Вознесенская…

Похудевшие, покрытые пылью и копотью, шатаясь от бессонных ночей и усталости, наши бойцы стреляли из винтовок и пулеметов, из пушек и бронебоек, сотнями и тысячами убивали вражеских солдат, поджигали фашистские танки, и все казалось, что не будет конца этим ползущим по степи рычащим чудовищам и никогда не иссякнут серые лавины бегущих за танками вражеских автоматчиков.

Генерал Клейст считал Терскую операцию прежде всего танковой операцией и был уверен, что танковая армия Макензена разнесет вдребезги нашу оборону и, пройдя, точно броневой каток, по Терской равнине, откроет путь к Грозному.

Однако произошло нечто иное: советская пехота намертво вросла в терские берега и встречала вражеских танкистов таким огнем, что прославленные в европейских походах танкисты гибли один за другим или бесславно поворачивали назад.

Пятнадцатого сентября в сводке гитлеровской ставки появилось весьма тревожное для фашистов сообщение:

«Советская Армия, прикрывающая подступы к нефтеносному грозненскому участку, предпринимает отчаянные контратаки, чтобы задержать продвижение германских частей; особенно напряженные бои происходят на обоих берегах Терека».

В сорока восьми километрах от Моздока, близ долины Алхан-Чурт, расположен нефтяной городок Малгобек. Хотя Малгобекский нефтяной район по добыче значительно уступал Грозненскому, но тем не менее Клейст надеялся, что захват Малгобека будет очень высоко оценен ставкой Гитлера, который в каждой своей директиве напоминал о нефти и был очень недоволен тем, что специальная хозяйственная команда «Викадо-6», приданная группе «А», не смогла наладить добычу нефти в Майкопе. Клейст хорошо помнил также истерический выкрик фюрера на секретном совещании 2 июня: «Если я не получу русскую нефть, я должен буду покончить с этой войной!» Поэтому, как только гитлеровские гренадеры и танкисты форсировали Терек близ Моздока и устремились по автомобильной дороге на юг, Клейст отдал приказ: штурмовать Малгобек таким внезапным ударом, чтобы уцелели нефтепромыслы, и немедленно организовать добычу нефти.

Захватив на южном берегу Терека ряд станиц и расширив свой плацдарм, фашисты после небольшой перегруппировки выдвинули вперед крупные танковые группы, посадили на танки автоматчиков, полагая, что путь к Малгобеку открыт.

Западнее Малгобека, в глубокой Чеченской балке и на фермах овцеводческого совхоза, держали оборону стрелковое соединение полковника Рубанюка и приданная ему танковая бригада майора Филиппова.

Когда вражеские танкисты с многочисленным десантом автоматчиков ринулись по автомобильной дороге в направлении к Малгобеку, полковник Рубанюк и майор Филиппов получили приказ: перерезать коммуникации врага и лишить его возможности подвоза резервов и боеприпасов. Пехота Рубанюка и танки Филиппова ударили по флангу противника. Гитлеровцы бросились в контратаки. Излюбленный прием противника – танковые клещи – не принес ему желаемых результатов. Советские пехотинцы, пропуская вражеские танки через свои боевые порядки, в упор расстреливали автоматчиков, а как только пехота заканчивала огневой бой с автоматчиками, вступали в дело пушки и танки Филиппова. Укрываясь в засадах, где-нибудь за холмами или в кукурузных полях, советские танкисты яростно налетали в самый критический момент боя на противника и обращали его в бегство.

Свыше двух недель длились эти упорные бои на подступах к Малгобеку. Фашистские захватчики оставили тут сотни трупов. Обгорелые остовы их танков маячили по всем высотам. За двадцать суток стрелки Рубанюка отбили двадцать три танковые атаки и четырнадцать пехотных атак врага и нанесли ему значительный урон.

Правда, отстоять Малгобек не удалось. Фашисты бросили сюда большие силы и обрушили на позиции обороняющихся мощные удары с воздуха. Исход многодневной операции решила появившаяся под Малгобеком моторизованная дивизия СС «Викинг», снятая с правого фланга. Клейст не пожалел свою лучшую дивизию, бросил ее в лобовой штурм и поддержал стремительный удар дивизии танками и авиацией. Малгобек несколько раз переходил из рук в руки и в конце концов пал.

На месте, где еще недавно стоял этот городок, пламенело огромное пожарище. Черные клубы дыма густой тучей плыли над выжженной степью, над холмами и окрестными станицами. Несмотря на то что уже начались первые осенние холода, ветер далеко разносил тошнотворный трупный смрад. Там, где маячили вышки нефтяных промыслов, бушевало пламя. Улицы Малгобека превратились в пустыню.

Выполняя приказ Гитлера, моторизованные и танковые дивизии генерала Клейста ринулись в направлении на Грозный, чтобы одним ударом смять нашу оборону и захватить нефть.

На правом берегу Терека, между Прохладным и Владикавказом, есть большое осетинское селение Эльхотово. Оно стоит на шоссейной дороге, примерно в шестидесяти километрах от Владикавказа. Тут же рядом проходит линия железной дороги Прохладный – Грозный; отсюда идут грунтовые дороги на Ардон, Алагир, Беслан; близ Эльхотово находится Татартупское ущелье, откуда начинается горный путь из Северной Осетии в Кабарду.

В Эльхотово много фруктовых садов; домики чистые, с деревянными террасами, а просторные дворы огорожены искусно сделанными плетнями; улицы в Эльхотово ровные, очень широкие, осененные деревьями; над крышами домов и над вершинами деревьев выступают острый кирпичный минарет и круглый купол магометанской мечети.

Терек вьется у самого селения, широкий, быстроводный, вскидывающий целую пену меж прибрежных камней, но довольно спокойный и прозрачный на глубоких местах. Чуть южнее Эльхотово, у Карджина, Дарг-Коха и Красногора, терские воды принимают в свое русло мутноватые, бурливые потоки речек Дур-Дура, Белой, Архонки, Черной и их многочисленных притоков.

Эльхотово стоит на Терской равнине, но она тянется тут неширокой полосой, и почти к самому селению подходят две гряды поросших лесами гор.

Еще у́же становится Терская равнина при выезде из селения по направлению к Владикавказу. Две гряды гор, которые тянутся с обеих сторон параллельно реке, сходятся тут еще ближе, образуя как бы высокие стены, огораживающие с северо-востока и юго-запада русло реки Терек. Это место издавна именуется Эльхотовскими воротами. Через них проходят поезда, автомашины, телеги – все, что движется по направлению к Владикавказу.

Терская долина в Эльхотовских воротах не шире четырех-пяти километров. Когда-то в старину тут высились девственные леса, потом эти леса были вырублены, и о них напоминают гигантские надречные ивы, растущие среди камней в десяти – пятнадцати метрах одна от другой. Стволы их зияют черными громадными дуплами, в которых может уместиться человек. Травы и кустарники тоже не растут сплошной полосой, а зеленеют, словно оазисы, то здесь, то там, открывая солнцу серые полосы диких камней и ярко-желтые островки песков.

Горы, образующие Эльхотовские ворота, покрыты довольно густым лесом, перерезаны узкими ущельями и оврагами. Эти горы не очень велики, но отсутствие дорог, крутые подъемы и спуски никогда не привлекали сюда путников.

Эльхотовские ворота оказались осенью 1942 года на пути генерала Клейста, который в конце августа поставил своим войскам задачу захватить Владикавказ и Грозный.

Для прорыва через Эльхотовские ворота к Владикавказу гитлеровское командование бросило 370-ю пехотную дивизию генерал-майора Клеппа, входившую в 52-й армейский корпус.

Дивизия эта сформировалась во Франции за пять месяцев до Эльхотовской операции. В начале лета 1942 года дивизия была переброшена из Эпернея в Донбасс, некоторое время стояла в городе Шахты, близ Ростова, в августе действовала под Элистой, затем была направлена в район Эльхотово.

Вместе с 370-й дивизией под Эльхотово действовала 13-я танковая дивизия генерал-майора Траугота Герра, который нисколько не сомневался в том, что его танкисты прорвут Эльхотовские ворота и откроют путь на Владикавказ, – им не впервые предстояла такая «таранная» операция.

После того как был взят город Прохладный, фашисты, собрав силы, начали штурмовать Эльхотово, чтобы выйти к «воротам».

Узнав о приближении врага, жители Илларионовки, Эльхотово, Змейской и других станиц стали покидать насиженные места и уходить в горы. Они уходили целыми колхозами, увозя с собой домашний скарб, угоняя овец и коров и оставляя на произвол судьбы опустевшие дворы.

Среди беженцев почти не было мужчин – дома оставались немногие старики, а главное – женщины и дети. Бесконечным табором двинулись они по горным дорогам и не знали, где им можно будет остановиться и пережить суровую зиму.

– Высоко в горы забиваться нельзя, – говорили старики, – мы там помрем с голоду… Поднимемся на кряж, станем в лесу лагерем и будем дожидаться конца боев…

Так они и сделали. Загнав скот в укромные лощины, беженцы остановились на поросших густым лесом горах, построили землянки и стали ждать.

Внизу, совсем близко, белели пустые домики Змейской, Эльхотово, надречных хуторов. Станицы и хутора казались мертвыми: над ними не вился ни один дымок. А с севера и с запада уже метались по дорогам клубы пыли. Это шли на штурм Эльхотово танкисты Траугота Герра и гренадеры Клеппа. Начиналась кровавая эльхотовская эпопея.

Среди других пехотных частей, занявших рубеж обороны в Эльхотовских воротах, был и стрелковый батальон капитана Лишанкова, которому отвели небольшой участок между станицей Илларионовкой и линией железной дороги. В тылу батальона высилась гора Зеко, а чуть левее, в долине, где блестели воды Терека, как на ладони был виден неширокий проход через «ворота», – две прибрежные полосы, усыпанные камнями, среди которых торчали темные ивы.

Капитан Лишанков, белорус по национальности, до этого знал Кавказ только по книгам Пушкина, Лермонтова и Толстого.

Он заочно успел полюбить этот край, где горные вершины упираются в синее небо и неумолчно поют песни звонкие ручьи. Он давно мечтал о поездке на Кавказ, чтобы посмотреть горы и запечатлеть в своем сердце то, что когда-то вдохновило любимых им поэтов. Но ему до войны не довелось побывать на Кавказе, и вот теперь он прибыл сюда с батальоном, чтобы защищать узкий проход на реке Терек.

Двадцатого сентября Лишанков наспех записал в походном блокноте:

«Наконец сбылась моя мечта. Я – на Кавказе! Но не как турист, а как воин, призванный грудью защищать этот чудесный край…»

Четверо суток бойцы Лишанкова укрепляли свой рубеж. Днем и ночью на взгорье визжали пилы и стучали топоры: люди строили дзоты, рыли окопы, пулеметные гнезда, ходы сообщения. Отсюда, с горы, видно было, как неутомимые саперы работали по обоим берегам реки, закладывая тысячи противотанковых, противопехотных мин и множество разных «сюрпризов», которые везде будут подстерегать врага: под каждым четвертым по счету деревом, на песке, на шоссейной дороге, под шпалами и рельсами железнодорожной насыпи, под камнями, в кустарниках, в траве, даже в реке, у берегов которой вздумали бы идти вражеские танкисты.

Наблюдая, как саперы минируют Эльхотовские ворота, бойцы Лишанкова говорили:

– Тут теперь сам черт ногу сломит!

– Ежели доведется идти в наступление, то сами взлетим на воздух.

– Подожди до наступления, – обрывали «старики» какого-нибудь чересчур горячего парня, – об этом еще рано толковать. Сперва надо отбить его, паразита…

– Отобьем! – уверяли молодые.

– Скажешь «гоп», когда перескочишь!

Укрепляя участок, бойцы видели, как из Эльхотово потянулись в горы подводы с беженцами, стада коров, овечьи отары. Все это двигалось медленно, вздымая за Тереком гигантскую тучу густой пыли, которая тяжелыми клубами плыла вдоль дороги, а потом поднималась выше, редела и исчезала в лесах.

– Уходят люди, – мрачно говорили бойцы.

– А чего же им сидеть? Конечно, уходят, потому что неохота жизнь потерять из-за хаты или стога соломы…

– Оно, конечно, так, а все ж таки…

Человек не договаривал, что «все ж таки», но все чувствовали то же, что и он: вид опустевших селений наводил тоску, был первым грозным предзнаменованием.

Батальон капитана Лишанкова был хорошо снабжен боеприпасами и обеспечен поддержкой артиллерии: роте лейтенанта Ибрагимова была придана рота 82-миллиметровых минометов, роте лейтенанта Козельского – две батареи 45-миллиметровых пушек, пулеметный взвод, взвод противотанковых ружей и два взвода автоматчиков. Кроме того, Лишанкову была обещана помощь бронепоездов, которые по вызову капитана могли выйти из Дарг-Коха и со станции Беслан и обстрелять из своих пушек наступающих фашистских танкистов.

Двадцать четвертого сентября, перед вечером, капитан Лишанков осматривал свой участок. Вечер был тихий и ясный. На западе розовели снежные вершины Главного хребта, лесистые склоны Черных гор уже были подернуты сумеречной дымкой, над заречным лесом курились едва приметные дымки костров – это укрывшиеся в лесу беженцы готовили ужин.

Лишанков, невысокий, спокойный человек, в полинялой гимнастерке, в наброшенной на плечи стеганке, помахивая дубовой веточкой, ходил по участку батальона, осматривая дзоты и пулеметные гнезда, перебрасывался с бойцами двумя-тремя словами и, указав, что и как доделывать, шел дальше.

Настроение у него было торжественное, немного тревожное и немного грустное, какое обычно бывает перед боем, когда человек еще не знает, когда бой начнется, но знает, что он обязательно начнется и обязательно унесет с собой жизни тех, кто сейчас здоровается при встрече, разговаривает, не подозревая о том, что его ждет в ближайшие часы.

На желтой полосе кукурузного поля, вытянутого по склону холма близ станции Эльхотово, стоял в боевом охранении взвод лейтенанта Погорелова. Между окопчиками, где лежали бойцы Погорелова, темнели гнезда бронебойщиков старшего лейтенанта Морозова, а позади, закрытые негустым кустарником, виднелись пушки. Это была батарея 45-миллиметровых противотанковых пушек.

Постояв у окопа, Лишанков поговорил с Погореловым, выкурил папиросу и выслушал разведчиков, которые доложили ему о движении противника. Из их рассказов капитан понял, что фашисты стремительно приближаются к Эльхотово и не позже завтрашнего дня войдут в зону боевых действий батальона. О приближении врага можно было судить и по звуку пушечных выстрелов, которые теперь погромыхивали где-то совсем близко.

– Ну как, хлопцы, выдержим? – улыбаясь, спросил Лишанков у бойцов, которые сидели в окопе на охапке соломы.

Бойцы – их было человек восемь – покосились на командира батальона и стали подниматься.

– Сидите! – Лишанков махнул рукой. – Я спрашиваю: выдержим?

Он не сказал, что именно надо «выдержать», но этого и не нужно было говорить – бойцы поняли его.

Один из них, белозубый, чернобровый парень, заглядывая Лишанкову в лицо, сказал со вздохом:

– Выдержим, товарищ капитан!

Парень произнес эти слова негромко, и то, что он вздохнул, отвечая на вопрос, понравилось Лишанкову. Капитан не любил показного молодечества, той напускной храбрости, под личиной которой часто прячется страх.

– Выдержать будет трудно, – подумав, сказал капитан. – У него тут много танков и броневиков. Но надо выдержать. Таков приказ…

– Выдержим, товарищ капитан, – ответили бойцы.

Им тоже нравилось, что командир батальона говорит спокойно, не рисуясь и не преуменьшая опасности, и потому они так же просто и спокойно отвечали ему.

Лишанков простился с бойцами и, пройдя несколько шагов, увидел лежащего на разостланной шинели маленького пулеметчика Аравушкина. Капитану показалось, что Аравушкин спит, но тот вскочил и вытянулся.

– Здравствуй, Аравушкин, – ласково сказал Лишанков.

– Здравия желаю, товарищ капитан, – весело ответил пулеметчик.

– Что, Аравушкин, отдыхал?

– Никак нет, товарищ капитан, лежал, думал…

– О чем же ты думал? – спросил Лишанков.

Пулеметчик застенчиво посмотрел на него и развел руками:

– Так, про разные дела думал, товарищ капитан. Баба у меня хворает… Вот вчера получил письмо, пишет, что измучилась совсем…

Он помолчал и добавил другим тоном, суховатым и жестким:

– Маловато у меня патронов, а ходить за ними далеко. Может, можно подкинуть мне диска три-четыре?

– Подкинем, Аравушкин. Я скажу лейтенанту. Ты только тут не подкачай…

– Зачем же? Я, товарищ капитан, выполню все, что положено.

Покидая боевое охранение, Лишанков предупредил начальника разведки лейтенанта Лагутина, чтобы его люди следили за противником, напомнил Погорелову, чтобы тот добавил пулеметчику Аравушкину патронов, проверил связь, простился и пошел к себе на командный пункт.

Когда он возвращался, почти совсем стемнело. Он шел медленно, заложив руки за спину и насвистывая какую-то протяжную мелодию. Вечер был тихий, безветренный, на темном небе мерцали большие звезды, и Лишанков решил, что звезды тут крупнее, чем в Белоруссии. «Должно быть, потому, что горы приближают к звездам», – подумал он.

Его и сейчас не покидало состояние торжественной грусти и тревоги. Но теперь тревога ослабевала, уходила куда-то, уступая место холодноватой и спокойной уверенности в том, что люди выдержат тяжелое испытание, не растеряются и не побегут. Эта уверенность родилась в нем не только потому, что он нашел всех подчиненных ему людей на своих местах, но и потому, что эти люди – и чернобровый парень в окопе, и пулеметчик Аравушкин, и говорливый лейтенант Лагутин, и Погорелов – были спокойны и ждали боя без страха, без сомнений и без хвастливого озорства…

На следующий день, 25 сентября, передовые батальоны 13-й танковой дивизии генерала Траугота Герра вышли на ближние подступы к селению и станции Эльхотово, одной группой завязали тут бой, а другой пошли в обход, к высоте, где держал оборону стрелковый батальон Лишанкова.

По Терской долине и по ущельям загрохотало эхо орудийной перестрелки. Длинные пулеметные очереди и захлебывающееся, похожее на лай хлопанье автоматов слились в неумолчный гул, сквозь который почти неслышным стал резкий скрежет лязгающих гусеницами танков. Уже вся долина была повита темной пеленой дыма: горела зажженная снарядами кукуруза, огненными факелами пылали на станции скирды сена, в селении загорелись десятки домов.

Взвод лейтенанта Погорелова принял на себя первый удар фашистов. Вражеские танки шли сюда группами по пять-шесть машин, за ними бежали пехотинцы с засученными рукавами, в покрытых пылью касках. Танки шли не очень быстро, на ходу простреливая кустарники и дорогу, а пехотинцы то забегали вправо и, рассыпавшись цепью, поливали из автоматов шелестящую под ветром кукурузу, то скапливались в одном месте и бежали за танками.

Лишанков хорошо видел с горы, как вражеские танки напоролись на полосу кукурузы, вдоль которой лежали стрелки и бронебойщики Погорелова. Откуда-то сзади ударили наши гвардейские минометы. Над горами прокатилось их грозное басовое рычание, и вверх, точно хвостатые кометы, одна за другой понеслись огненные мины.

Фашисты забегали по склону высоты, как встревоженные муравьи. Черные гейзеры взметенной земли полыхнули, расшвыривая кусты и камни. Четыре шедших впереди танка бросились назад, но два из них были накрыты вторым залпом «катюш» и загорелись.

Капитан Лишанков бросился к полевому телефону. Он вызвал к аппарату командира «катюш» майора Дятленко и закричал:

– Здорово! В самый раз! Спасибо!

Потом он приник к биноклю. Вторая группа вражеских танков вынырнула из кустарника и устремилась к кукурузному полю. За танками опять бежали пехотинцы, стрелявшие из автоматов. Из кукурузы хлестко захлопали бронебойные ружья, потом застрекотали пулеметы…

Пока капитан Лишанков наблюдал за полем боя, пулеметчик Аравушкин лежал у самого края кукурузного поля, дожидаясь удобного момента, чтобы открыть стрельбу. Теперь он уже не думал ни о больной жене, ни о ее письме, потому что все его мысли были прикованы к вражеским танкам и к серым фигуркам фашистских солдат, которые мельтешили на склоне высоты, то опускаясь на землю, то вновь вскакивая и короткими перебежками приближаясь к кукурузнику.

Аравушкин был неторопливый и степенный человек. Где-то в глубине его сознания застыло ощущение близкой опасности, но он, подавляя это раздражительно-назойливое ощущение, терпеливо ожидал приближения врагов, чтобы стрелять наверняка.

Ожидание, пожалуй, страшнее самого боя, и только человек твердый и решительный может усилием воли подавить в себе непреоборимое желание стрелять, как только покажется враг. Подавить такое желание очень трудно еще и потому, что тут нет никаких правил, потому, что нельзя сказать заранее – надо ли открыть огонь именно в эту, а не в ту секунду. Тут надо полагаться на свой разум, опыт и волю и действовать в зависимости от местности, обстановки, количества патронов, направления ветра и множества других мелочей, которые обстрелянный солдат успевает охватить, прежде чем принять решение.

Аравушкин решил подпустить фашистов ближе.

«Они идут в гору, – подумал он, – и скоро выдохнутся».

Он подождал еще несколько минут и, когда вражеские солдаты подошли совсем близко, открыл огонь. Укрытый за камнем пулемет работал безотказно. Аравушкин увидел, как гитлеровцы рванулись назад, пять или шесть солдат упали. Но человек десять, пригибаясь и нелепо размахивая руками, еще бежали вперед и оказались не более чем в сорока шагах от того места, где лежал Аравушкин. Он повернул пулемет и, прищурившись, дал длинную очередь. Фашисты попадали и стали расползаться в разные стороны. Справа и сзади затрещали одиночные выстрелы лежащих в окопе бойцов.

Два танка с ревом и лязганьем промчались по полю к зарослям, где стояли укрытые ветками пушки старшего лейтенанта Новикова. Захлопали противотанковые ружья, потом ударили пушки. Потянуло едким запахом дыма, бензиновой гари и горелого масла. Вокруг все трещало, сверкало огнями; клубы пыли неслись по склону высоты, смешиваясь с черным дымом.

Первая атака гитлеровцев была отбита.

Двадцать седьмого сентября утро было туманное. Туман лежал в низине белесоватой густой пеленой, на которой кое-где темнели хорошо видимые с холмов верхушки деревьев. Ближние высоты светились радужными отблесками спрятанного за облаком солнца. Ветра не было.

Фашисты уже захватили селение Эльхотово, установили на огородах, в садах и на улицах пушки и с девяти часов начали обстрел высот, на склонах которых засела советская пехота. Точно молнии, мелькали в тумане огненные вспышки разрывов, по-волчьи рычали немецкие шестиствольные минометы, и тяжелые мины с воем проносились над Тереком и разрывались с таким треском, словно кто-то рвал на части крепкий холст.

В десятом часу фашистский танковый батальон вырвался из Эльхотово и, обходя дорогу, ринулся в узкий проход прямо по терскому берегу. Но эта сумасшедшая попытка лобового прорыва была заранее обречена на неудачу. Каждое дерево в Эльхотовских воротах было пристреляно советскими артиллеристами, и мины тут были рассыпаны по всей равнине. На пятнадцатой минуте танки стали взрываться на минах, а еще через минуту наши артиллеристы обрушили туда мощный удар всех своих пушек.

Терский проход напоминал кипящий котел: окрашивая туман в багряные тона, клокотало пламя зажженного кустарника, летели вверх вырванные с корнем деревья, тяжелые камни, бревна; жирными клубами черного дыма окутались горящие танки.

Потеряв шесть или семь танков, фашисты откатились назад.

Озлобленные неудачей генералы Клепп и Герр бросили на высоты бомбардировочную авиацию, которая около часа прочесывала фугасными и зажигательными бомбами леса, скрещения дорог и горные уступы. Следом за бомбежкой снова начался артиллерийский обстрел, потом снова пошли в атаку гренадеры Клеппа…

В течение 27 сентября батальон капитана Лишанкова отразил шесть вражеских атак. Снова и снова косил фашистов своим пулеметом Аравушкин. Беспрерывно меняя позиции, то притаившись в кукурузе, то прячась где-нибудь у камня, стрелял почерневший от копоти пулеметчик Пешков; командир минометной роты старший лейтенант Буров, заметив, что командир стрелкового взвода тяжело ранен, дважды водил пехотинцев в контратаку; уже изнемогли и оглохли от грохота бронебойщики Морозова и валились с ног усталые артиллеристы Новикова; уже по всему склону валялись трупы вражеских солдат и дымились сожженные танки, но гитлеровцы с каким-то тупым упорством шли в атаку волна за волной.

Особенно яростно бросались на прорыв фашистские танки. Они круглые сутки рокотали на эльхотовских улицах, потом пятерками и шестерками вырывались на окраину, полосовали своими траками покатые склоны высот, обстреливали из пушек лес и, оставив на дороге или на скате несколько горящих машин, откатывались обратно, чтобы через час вырваться из Эльхотово и начать новую атаку.

Иногда какому-нибудь танку удавалось прорваться к первой линии нашей обороны. Он осатанело утюжил пулеметные гнезда, давил своей пышущей жаром многотонной тушей окопы, с диким ревом вертелся на месте, делал убийственные восьмерки, раздирая гусеницами трупы людей, валя деревья, разнося землянки и засыпая ходы сообщения.

Но редко какому из этих бешеных танков удавалось вернуться назад и скрыться в эльхотовских улицах. Наши бойцы, забыв от ненависти о страхе, забрасывали их гранатами и зажигательными бутылками, били по ним в упор из пушек и бронебоек. И если вражеские танкисты, выскочив из загоревшейся машины, пытались спастись бегством, их мгновенно пронзали десятки пуль.

Но даже сильные духом бывалые солдаты уже изнемогали в этой напряженной борьбе с танками. В секунды коротких передышек они почти не разговаривали друг с другом, только облизывали языком воспаленные губы и тоскливо посматривали на негреющее, равнодушное солнце – скорее бы ночь! Уже тошнило бойцов от запаха селитры, жженого металла, крови и кипящего масла, который долго держится на месте танкового боя. Нервы людей стали сдавать.

В одно из таких мгновений, когда видно было по всему, что люди уже не в силах сдержать натиск врага, разведчики лейтенанта Лагутина доложили командиру батальона, что на юго-восточной окраине Эльхотово накапливается большая группа тяжелых и средних танков.

Капитан Лишанков молча посмотрел на разведчиков покрасневшими от бессонницы глазами и, сняв трубку, закричал в телефон:

– Прошу прислать Ивана Петровича и Федора Павловича! Без них не выдержу!

Этими именами условно называли бронепоезда из дивизиона майора Кононенко.

Тяжелые и нескладные были эти бронепоезда. Их вагоны не отличались ни строгой точностью линий, ни изящной обточкой, ни шлифовкой. Бронепоезда Кононенко с массивными, точно горные каменные глыбы, площадками, с тяжеловесными башнями и закованными в стотонные стальные кожухи паровозами были построены наспех.

В далекой Сибири сооружали эти бронепоезда рабочие-металлисты. У них не было времени наводить красоту. Недосыпая ночей, заковывали паровозы в толстенную броню котельщики Новосибирского депо; рабочие Нижнего Тагила оборудовали бронеплощадки.

Добровольцы из Барнаула, Инской, из Новосибирска, Прокопьевска заняли места в тесных отсеках вагонов у пушек и пулеметов и повели поезда на фронт. Приказом командования сибирские бронепоезда были брошены на Кавказ и заняли участок на железнодорожной линии Беслан – Эльхотово.

Они поддерживали мощью своего огня всех защитников Эльхотовских ворот, и храбрую курсантскую бригаду, и полки, оборонявшие Терек, – всех, кто нуждался в их «огоньке».

Так было и в тот страдный день, когда капитан Лишанков вызвал «тяжелый дивизион».

Оба бронепоезда вышли из Дарг-Коха и на всех парах пошли к Эльхотово. Шпалы содрогались под их тяжестью, и рельсы глухо стонали, прогибаясь под их колесами. Бронепоезда подоспели как раз вовремя: большие группы вражеских танков под прикрытием авиации ринулись на штурм Эльхотовских ворот…

Бронепоезда открыли огонь с короткой дистанции.

Начался один из самых ожесточенных и кровопролитных боев. Пикирующие вражеские бомбардировщики, кружась каруселью, беспрерывно бомбили наш оборонительный рубеж. Уже невозможно было дышать от пыли и чада. Противники почти не видели друг друга, хотя то здесь, то там вспыхивали рукопашные схватки. Горели леса над Тереком, и туча густого дыма заволокла всю равнину.

Фашистские летчики, нащупав позиции бронепоездов, обрушили на них десятки фугасных бомб. Полуголые, облитые потом артиллеристы и пулеметчики Кононенко отбивали двойную атаку – танков и самолетов. Ермакович, Бородуля, Прасолов, Омельчук, Попович, Диков, Костин, Стремоухов, Важинский – десятки ожесточившихся, покрытых кровью людей стреляли из пушек и пулеметов, обливались водой, чтобы не задохнуться в отсеках от жары, и снова стреляли.

На бронепоезда в один из заходов налетело семьдесят пять самолетов. Раненый наводчик Федор Корешенков бьет из пушки и насквозь пробивает фашистский самолет, из которого один за другим выбрасываются летчики.

В одном из вагонов загорелись ящики со снарядами. Пятьсот смертоносных снарядов было в этих ящиках, а рядом тридцать тысяч патронов!

Окровавленный, черный, бросается туда подносчик Афанасий Вадилевский и начинает растаскивать и тушить ящики. На помощь ему бегут товарищи.

Взрыв предотвращен.

Вражеские самолеты уже отбомбились, но танки лезут и лезут, стремясь во что бы то ни стало смять и рассеять редеющие ряды защитников Эльхотовских ворот.

– Держаться до последнего! – приказывает Лишанков.

– Бить паразитов до конца! – приказывает его сосед.

– Отбить фашистскую сволочь! – приказывает командир курсантской бригады.

– Накрыть гадов минами! – приказывает «катюшам» майор Дятленко.

«Держаться», «отбить», «накрыть» – эти короткие слова несутся по кабелю полевых телефонов, и, если кабель рвется, его зубами соединяют раненые связисты.

Эти слова выкрикивают связные, бегущие сквозь пламя от взвода к взводу:

– Держаться!

– Отбить!

– Накрыть!

Командир 13-й танковой дивизии генерал Траугот Герр взбешен. За всю войну его дивизия не встречала такого сопротивления.

Генералу Герру почтительно докладывают, что русская пехота стоит в Эльхотовских воротах насмерть и не пропускает ни одного танка.

Чепуха! Генерал посылает в бой новый батальон. Этот прорвется!

Генералу докладывают: и этот батальон откатился назад, потеряв четыре горящие машины, – русские стоят насмерть.

Чепуха! Ересь! Генерал Траугот Герр сам поведет в бой своих танкистов и распахнет для армии фюрера эти сатанинские ворота!

Рычит во дворе знаменитая генеральская машина, один из лучших танков 1-й армии. Генерал уже в шлеме, в перчатках. Он исчезает в люке танка и мчится в бой вместе с батальоном…

Впереди – дым, пламя, грохот, чад.

Тяжкий удар советского снаряда по броне генеральского танка. За ним – пули двух бронебойных ружей. Водитель поворачивает машину вспять. За ней, грохоча по камням, несутся остальные танки.

Через пятнадцать минут два высоких санитара в очках выносят из танка и кладут на носилки безжизненное, окровавленное тело генерала.

Генерал Траугот Герр так и не взял Эльхотовских ворот. 13-ю танковую дивизию на короткое время принимает полковник Кризоли, чтобы через несколько дней сдать ее полковнику доктору Кюну.

Советская пехота стоит в Эльхотовских воротах насмерть.

Десять суток подряд длится под Эльхотово ни на мгновение не утихающая битва. На десятые сутки битва несколько ослабевает, но потом вспыхивает с прежней силой.

Советские войска не пропустили фашистов через Эльхотовские ворота. Они отразили сотни танковых атак, выдержали множество ударов вражеской авиации, а когда гитлеровцы подожгли вокруг Эльхотово леса, бойцы устояли и в яростной стихии огня.

Сотни наших бойцов сложили свои головы близ поросшей вербами Терской долины, на склонах лесистых высот, на широком Эльхотовском шоссе и под насыпью железной дороги. Их героическую смерть не омрачили и те, кто остался в живых, – фашистские танки тут не прошли.

Клейст уже понял, что его замысел не удался. Непомерно много крови требуют эти «ворота». Они уже стоят Клейсту нескольких тысяч солдат и сотен танков. Гитлеровский командующий готов отказаться от дальнейшего выполнения своего оперативного плана на этом участке. Прямой путь на Владикавказ заперт советской пехотой и артиллерией.

Надо искать другой путь. И в мыслях Клейста созревает новый замысел, гораздо более рискованный, но и гораздо более коварный: обойти Эльхотовские ворота справа и прорваться к Владикавказу по узкому коридору у самого подножия Черных гор.

Командующий, осторожный и предусмотрительный, не зараженный авантюризмом, безусловно отказался бы при сложившейся ситуации наступать на Владикавказ, потому что удерживаемые советскими войсками Эльхотовские ворота таили серьезную опасность: обходящий «ворота» на правом фланге мог в свою очередь быть обойден ударом от Эльхотово в направлении к Черным горам.

Но Клейст не отказался от мысли о Владикавказе, потому что он считал проигранное им эльхотовское сражение «случайностью», потому что гитлеровский командующий был глубоко убежден в том, что русские не смогут противопоставить его войскам организованную, достойную внимания силу…

Правда, гитлеровский командующий рассчитывал и на то, что его противник, прикованный к линии Моздок – Эльхотово, не сможет сманеврировать так быстро, чтобы успеть сосредоточить в районе Владикавказа крупные силы и отразить удар.

Решение было принято. Клейст отдал приказ о наступлении на город Владикавказ, чтобы одним ударом закрыть Военно-Грузинскую дорогу и разорвать растянутые на тысячу километров наши горные коммуникации.

Осенние холодные ветры снесли уже с деревьев последнюю листву, на широкой равнине почернели травы, небо затянулось тучами, и полили дожди.

Кто жил на Северном Кавказе, тот хорошо знает, что значит затяжной осенний дождь, который не прекращается неделями и заливает Терскую долину, точно в дни Всемирного потопа. То мелкий и тихий моросит дождь днем и ночью, пропитывая землю, то он вдруг хлынет буйным ливнем, неся с Черных гор мутные потоки воды. Множество рек, речек и речушек выходят при этом из берегов, сносят мосты, размывают дороги и покрывают все вокруг мутно-желтым разливом грязи. Легкие ночные заморозки, особенно если при этом дует северный ветер, покрывают разлив тонкой коркой льда, но грязь еще не затвердевает, а становится густой и вязкой.

Кусок хлеба, спрятанный в вещевом мешке, превращается в липкий клейстер. Затвор и ствол винтовки ржавеют. От мокрой шинели идет пар. Сапоги покрываются зеленью. Везде тебя настигает проклятый дождь, и всюду слышится смертельно надоевший звук чавкающей, хлюпающей, брызгающей грязи. На дне окопа – вода; в ходах сообщения – вода; в землянках – вода; куда ни прислонишься – мокро; к чему ни прикоснешься – грязь.

Да, плохо в ту осень было пехотинцу на Терской равнине, где он сидел в залитых водой окопах. Но еще хуже было солдатам-обозникам.

Ходкое выражение «просидеть в обозе», несущее в себе оттенок презрения к легкой как будто участи обозника, должно быть сдано в архив. Неимоверно тяжелым был труд пожилого солдата-обозника на Кавказе в памятную осень 1942 года. Всегда под дождем, в холоде и в грязи колесил этот солдат по размытым терским дорогам, успевая подвезти на своей телеге муку и патроны, бензин и снаряды, сапоги и сено – все, что было нужно войскам.

Он умел вытащить застрявшую в промоинах телегу, находил среди разливов какие-то известные только ему объезды, часами трясся от холода, выстаивая очереди у мостов, оберегал от дождей свой груз. На своей крепкой спине он перетащил тысячи пудов на склады, со складов, на станции, со станций и никогда не жаловался на усталость. Молчаливо выслушивал он ядовитые упреки какого-нибудь горячего юнца-сержанта, презрительно называвшего его тыловой крысой, и степенно продолжал делать свое незаметное, но важное дело, стоически вынося и грязь, и холод, и бесконечные налеты вражеских бомбардировщиков, которые часто превращали дороги в месиво камней и щепок…

Это случилось у реки Урух в последних числах октября, когда фашисты уже взяли Нальчик.

Гвардейский минометный дивизион в бою близ Аргудана вышел навстречу вражеской колонне, дал по ней залп, зажег много грузовиков и повернул обратно, в направлении на хутор Озрек, где находился зарядный пункт. В нескольких километрах от Озрека, который, как оказалось, уже был занят фашистами, дивизион был внезапно обстрелян вражескими танками. В грохоте рвущихся снарядов, в дыму и пламени никто не заметил, что одна из машин подбита и остановилась у самой реки.

В этой машине находились два человека: командир установки – гвардии сержант Дмитрий Жеребко и водитель – гвардии красноармеец Петр Красненков. Оглушенный взрывом Красненков выскочил из кабины, быстро осмотрел ходовую часть и доложил Жеребко:

– Разбиты два ската, рессора, трубка карданного вала и тормозная трубка. Машина двигаться не может. Что будем делать?

Уже смеркалось. Холодные волны хлюпали под самым радиатором машины, бессильно уткнувшейся в реку. Справа багровело зарево далекого пожара, а где-то сзади погромыхивали пушки прорвавшихся в тыл вражеских танков.

К счастью, фашисты не заметили подбитую машину. Увлеченные преследованием, танкисты пронеслись мимо нее и исчезли за холмом.

Коренастый пожилой Красненков, вытирая замасленные ладони о штаны комбинезона, спросил юношу-сержанта:

– Ну, Митя, что же будем делать?

Жеребко опустил голову. Рядом с ним, изуродованная и бессильная, стояла знаменитая «катюша», о которой гвардейцы уже сложили песни, та самая «катюша», за которой охотились фашисты и дорого дали бы, чтобы захватить эту машину.

– Что же, Петя, – сказал Жеребко, – давай заложим тол и взорвем машину, а сами будем отбиваться до последнего.

Они достали тол, разложили его по всем углам машины и, не глядя друг на друга, сели на ступеньке.

– Знаешь что… давай покурим, – сквозь зубы сказал Красненков, – перед смертью, говорят, всегда хочется покурить.

Они свернули цигарки и закурили, пряча огоньки в кулак. Красненков сердито сплюнул и кинул, затягиваясь крепким дымом:

– Вот помрем мы, Митя, и никто о нас не узнает – ни наши гвардейцы, ни семьи.

– А мы напишем им, – ответил Жеребко. – У меня есть карандаш и бумага. Мы им напишем, Петя, а письмо положим под камень, может, люди найдут когда-нибудь.

Разложив на коленях полевую сумку, Жеребко писал, шепотом повторяя написанные строки:

«Товарищ командир, товарищи гвардейцы! У реки Урух нас окружили и обстреляли вражеские танки. Снаряд попал в нашу машину, разбил левую сторону ходовой части и вывел из строя задний мост. Мотор и сама установка целы. Ночь решит все. Мы погибнем с машиной, но врагу ее не отдадим. Мы сдержим клятву, данную нами у гвардейского знамени».

Пока Жеребко писал, Красненков ползал под машиной, постукивая ключом по разбитым деталям, примерял какие-то болты, потом высунул голову и сказал:

– Митя! А что, если попробовать?

– Чего?

– Я говорю: что, если попробовать ремонт?

– Попробуй, Петя, – вспыхнул Жеребко, – попробуй, дорогой. Сделай все, что можно.

Жеребко спрятал письмо под большой камень и встал с винтовкой в стороне, а Красненков начал ремонт. Уже совсем стемнело, вода в реке прибыла и поднялась под машиной на три пальца. Ощупав ладонями перебитую трубку, Красненков разорвал противогаз, сделал из него шланг и стал крепить его проволокой. Он лежал в холодной воде, стуча зубами и дрожа, инструменты валились из его коченевших пальцев, но он не прекращал работы.

Потом он высунул голову и сказал негромко:

– Нужна крепкая веревка, чтобы подвязать трубу карданного вала, а веревки у нас нет.

Жеребко подумал, потом сказал:

– Хорошо, Петя, я пойду за веревкой.

– Куда? – не понял Красненков.

– В селение.

– Так там же фашисты.

– Ну что же. Авось добуду. Ты тут смотри, в случае чего – взрывай машину!

Жеребко исчез в темноте, а Красненков, вслушиваясь в ночные звуки, лежал в холодной воде и продолжал ремонт. Потом он подложил домкрат, снял изогнутые диски, взял огромный камень и стал выравнивать диски ударами камня: ударит раз и остановится, слушает. Потом бьет второй раз, третий, четвертый. Он уже выправил оба диска, надел их, снял домкрат, а Жеребко все еще не было.

Но вот в темноте послышалось фырканье лошади, и раздался приглушенный голос:

– Это я, Петя!

У машины вырос Жеребко. Он сидел на немецком обозном коне. Конь был со шлеей и постромками.

– Снимай упряжь, Петя! Режь ее на веревку!

Пока Красненков резал упряжь и подвязывал трубу карданного вала, Жеребко рассказал ему, как он пробрался в селение, увидел вражеский обоз и под самым носом у отдыхающих в хате фашистов увел коня…

Они провозились с машиной всю ночь, а перед рассветом Красненков завел мотор. Но двигаться они не решились, так как уже стало совсем светло.

– Знаешь что, – сказал Жеребко, – вот там, ниже, начинается кустарник, веди машину туда, мы ее замаскируем и переждем до вечера.

Красненков дал газ и повернул рычаг скоростей. Машина тяжело двинулась вперед. Они проехали с полкилометра, укрыли машину в зарослях, наломали веток и замаскировали высокий кузов.

Уже совсем рассвело. Над горами светился розовый туман. Быстрые воды Уруха пенились на камнях. От реки тянуло холодом. Пожар в селении погас, только черный дым стелился в долине. По дороге одна за другой побежали вражеские машины, направляясь на юго-восток.

Красненков и Жеребко просидели в кустах целый день. Их томил голод, они вытряхнули из карманов остатки сухарей, разделили их и съели, но после этого есть захотелось еще сильнее.

Перед вечером у реки показались четыре вражеских мотоциклиста. Фашисты ехали прямо к зарослям.

– Будут осматривать кусты, – прошептал Жеребко. – Давай обстреляем их.

Гвардейцы подпустили фашистов ближе и открыли стрельбу. Один из мотоциклистов свалился, трое бросились бежать. Когда они скрылись, Жеребко закричал:

– Петя, садись и давай полный газ!

Закрытая ветками машина поползла вперед, пересекла разбитую снарядами дорогу и пошла по широкой тропе вдоль реки…

За ночь Красненков шесть раз ремонтировал подбитую машину, а Жеребко два раза отстреливался от вражеских солдат, которые бродили у реки. Когда взошло солнце, гвардейцы увидели первых бойцов нашего боевого охранения.

В полдень они подъезжали к селению, где стоял их гвардейский полк. Товарищи окружили машину, бежали за ней по улице, гладили ее побитые борта, качали головой, глядя на диски. Сам командир полка, заслуженный старый артиллерист, вышел навстречу, и, когда с машины сошли бледные, покрытые грязью гвардейцы, он прижал их к своей груди.

Через две недели Военный совет Закавказского фронта наградил Дмитрия Жеребко и Петра Красненкова орденом Ленина.

Тридцать первого октября фашисты, сосредоточив ударную танковую группу на реке Урух (селения Средний и Новый Урух), прорвали оборону на одном из наших участков, смяли танками очаги сопротивления и к вечеру захватили крупные селения Ардон, Дигора, Дур-Дур.

Первого ноября гитлеровцы захватили Алагир и переправились через реку Ардон. Теперь они уже были на ближних подступах к Владикавказу, оставив далеко влево Эльхотовские ворота.

Весь день 1 ноября многочисленные группы вражеских пикирующих бомбардировщиков наносили массированные удары по Владикавказу. Над городом завязались воздушные бои. Под прикрытием истребителей «юнкерсы» сбрасывали фугасные и зажигательные бомбы, чтобы парализовать сопротивление в зоне города.

Одна из бомб попала в городскую столовую, где в это время находились рабочие и служащие, много женщин и детей. Неподалеку загорелось несколько домов. Улицы города окутались черным дымом. На каждом перекрестке лежали убитые дети. Плачущие матери уносили их окровавленные тела.

В ночь с 1 на 2 ноября положение на подступах к Владикавказу стало для Красной Армии чрезвычайно опасным. Гитлеровцам оставалось сделать последний бросок, чтобы захватить этот важнейший в тактическом отношении пункт.

Генерал Клейст отдал приказ штурмовать город.

На штурм Владикавказа Клейст бросил две танковые дивизии, 2-ю горно-пехотную дивизию, особый полк «Бранденбург», 45-й велосипедный батальон, 2-й саперный батальон, 525-й дивизион противотанковой обороны, сводный отряд егерей из дивизии «Эдельвейс», 336-й отдельный пехотный батальон и другие части.

Острием гитлеровского танкового тарана должна была стать 13-я танковая дивизия. Второго ноября эта дивизия захватила большое селение Гизель, превратив его в последний исходный рубеж для атаки. Отсюда, из этого старого осетинского селения, Владикавказ был виден как на ладони – его обрамленная снежными горами панорама белела невдалеке, привлекая взгляды фашистских танкистов, гренадеров, егерей.

В десятом часу утра временно исполняющий обязанности командира 13-й дивизии полковник доктор Кюн обратился к своим солдатам с приказом, в котором говорилось:

«Дивизия совершила мощный бросок до ворот Владикавказа. Взята исходная позиция для наступления на этот город… Штурм Владикавказа будет связан с именем 13-й танковой дивизии, и здесь наша прославленная дивизия будет в первых рядах…»

Доктор Кюн ни на одно мгновение не сомневался в успешном исходе операции. В этот же вечер, обогреваясь после утомительной поездки под дождем в жарко натопленном доме, он написал своему старому другу подполковнику Альтшафену в Кенигсберг, Луизеналлее, 12:

«У меня сейчас большая радость: мне придан кадровый артиллерийский полк. Вы ведь знаете, что уже девять месяцев я командую танковым полком, с которым воюю сейчас на Кавказе. Наш командир дивизии генерал Герр тяжело ранен. Командир танковой гренадерской бригады выбыл по болезни. Таким образом, мне надо радоваться прибытию артиллерийского полка, потому что до приезда нового генерала я временно командую 13-й танковой дивизией и сейчас веду эту гордую дивизию в наступление на Владикавказ».

Это письмо должен был отвезти в Кенигсберг уезжающий по делам службы дивизионный врач, поэтому доктор Кюн мог сообщить своему другу такие подробности, не опасаясь придирок военной цензуры. Он был убежден, что его «гордая» дивизия выполнит под Владикавказом свою миссию…

Угрюмый дот еще не обжит. В нем пахнет влажной землей, цементом и дубовыми стружками. Сверху – тяжесть бетонного потолка, а серые стены обступают со всех сторон так тесно, что негде развернуться. Стандарт дота номер такой-то – три квадратных метра.

На трех квадратных метрах – четыре бойца, четыре автомата, шестнадцать дисков с патронами, сорок гранат, четыре фляги с водой, четыре солдатских мешка. В мешках хлеб, консервы, водка, бинты.

Когда четверо солдат втиснулись в дот, в узких прорезях строго синело холодное осеннее небо и хорошо были видны все три сектора обстрела: в левой амбразуре – острая гряда покрытых снегом гор, в правой – широкая Терская долина с изжелта-бурым разнотравьем и с ровной линией железной дороги, впереди – каменная лента разбитого шоссе, сзади – туманные очертания Владикавказа.

Бойцы вошли в дот по узкому ходу сообщений, сложили вдоль стен вещевые мешки и стали осматриваться. Коренастый сержант с тяжелой челюстью вынул из кармана блокнот и, подставив колено, написал на листке карандашом:

«Гарнизон дота: сержант Алтунин, рядовые Георгий Михеев, Павел Куприянов, Иван Величко. Второе ноября 1942 года».

Написав это, сержант положил листок на пол, накрыл камнем и сказал:

– Ну вот, на случай, если помрем…

Первую ночь они провели без сна: трое сидели, прижавшись друг к другу, сержант дежурил.

Он переходил от амбразуры к амбразуре и ронял:

– Ветер!

Потом снова ходил и глухо говорил в темноту:

– Снежок пролетает…

Утром они впервые в жизни увидели фашистов. Высокие, сутулые, в длиннополых шинелях, фашистские солдаты пробирались через кустарник вдоль шоссе.

Алтунин и Величко стали у средней амбразуры.

– Подпустим ближе, – сквозь зубы сказал Алтунин, – до белого столбика…

Белый столбик недалеко, шагах в сорока. И как только три передних фашиста подошли к нему, Алтунин и Величко стали стрелять. Двумя струйками брызнули на пол пустые гильзы. Запахло дымом. Гитлеровцы с криком побежали назад, а те, у белого столбика, уже не встали…

– Куприянов, приготовь диск! – крикнул Алтунин.

Фашисты застрочили из пулеметов. Их не было видно, только по стенкам дота стучали пули. Казалось, что сечет град…

Шесть раз пытались враги взять дот. Они уже обошли его слева, но Михеев прижал их огнем к земле, и они залегли.

Когда шла шестая по счету атака, Величко не уберегся. В самый разгар боя он заглянул в прорезь амбразуры, вдруг охнул и, царапая пальцами каменную стену, сполз на пол.

– В грудь! – взволнованно крикнул Куприянов.

Алтунин не мог оглянуться. Не переставая стрелять, он прохрипел:

– Куприянов! Перевяжи!..

К вечеру фашисты прекратили стрельбу. Зачем рисковать в такой темноте? Завтра русские все равно сдадутся или умрут.

В прорезях темно. Над дотом спустилась ночь. Тихо так, что даже слышно, как шумит ветер. Ни одного выстрела.

На трех квадратных метрах тесно. Особенно если один должен лежать. Величко лежит, примостив под голову сумку, притихший и недвижный. От него пахнет кровью. Михеев бродит от амбразуры к амбразуре. На его щеку слетают холодные капельки дождя, и он говорит:

– Дождь…

Алтунин и Куприянов сидят плечом к плечу. Они курят, пряча в рукав огоньки папирос. Сержант Федор Алтунин тут старший. Он может приказывать и обычно говорит отрывисто, но сейчас, коснувшись руки Михеева, шепчет застенчиво:

– Жора… Ты ведь парторг роты… Знаешь, жалко, что мое заявление не успели разобрать… Может, и в живых не останешься.

Михеев вслушивается в голос Алтунина и бросает из темноты:

– Иди сюда, Федя… Мы с Куприяновым сейчас разберем.

– А Величко коммунист? – спрашивает Куприянов.

– Величко – не в счет. Он без сознания. Мы вдвоем…

Алтунин становится к амбразуре вместо Михеева, а Михеев достает из-под камня листок. Куприянов подсвечивает ему папиросой, и он пишет на оборотной стороне листка:

«Протокол. Присутствуют члены ВКП(б) Михеев и Куприянов. Слушали: устное заявление товарища Алтунина о принятии его в кандидаты партии… Постановили: товарища Алтунина принять кандидатом в члены ВКП(б)…»

– Может, рассказать биографию? – спрашивает Алтунин.

– Не надо, Федя, – отвечает Михеев, – тут вся твоя биография.

Ночь прошла спокойно. Но на рассвете фашисты полезли опять. На этот раз они шли со всех сторон. Дот оказался в гитлеровском тылу. Тяжелый бетон глухо гудел от ударов. Со стен сыпались вниз отбитые пулями осколки камня. Алтунин содрал с себя гимнастерку и накрыл лицо Величко. В дыму и в пыли ничего не было видно.

Тщетно фашисты кричали им о сдаче – бойцы отвечали выстрелами…

Так миновал день. К ночи снова стало тише. Потянуло холодом. Они сидели на полу, пили водку, устало жевали хлеб. Величко пришел в себя. Он до крови кусал губы, чтобы не стонать, но иногда у него вырывался протяжный и жалобный стон:

– Ох, силы уже нет…

Вокруг дота сады, дороги, луга. Все это уже занято врагами. Только дот стоит, как на острове, и враги не могут его взять… По длинному извиву шнура бегут к переднему краю слова:

– Дот еще держится?

Запорошенный пылью лейтенант-наблюдатель отвечает:

– Пока держится. Я слышу стрельбу…

– Надо помочь доту…

Четыре героя устояли. На пятые сутки со стороны владикавказского кладбища к ним пробрался взвод пехоты. Выйти самостоятельно из дота уже не мог ни один из его защитников, людей вынесли на руках.

С утра 2 ноября доктор Кюн развернул свою дивизию для боя и начал прорыв. Танковая группа Кюна, состоявшая из тяжелых и средних машин, прорвала внешний обвод Владикавказского укрепленного района на участке Фиагдон – Дзауджикау, захватила селение Гизель и вышла к городским окраинам. Тут вражеских танкистов встретили гвардейцы и расположенный рядом полк войск НКВД.

Погода была пасмурная, по ночам шли дожди, но пикирующие бомбардировщики Фибиха, поддерживая танковые атаки Кюна, беспрерывно бомбили наш передний край и сбрасывали на городские улицы зажигательные бомбы.

Целый день 2 ноября вечером и в ночь на 3 ноября доктор Кюн нащупывал танками удобные для прорыва стыки и наступал в направлении на Архонскую, Ногир и Владикавказ.

На городских окраинах, на шоссе, за кладбищем, у стоящего за городом завода «Электроцинк», точно черные факелы, дымились подбитые гитлеровские танки.

Первая неудача не смутила вражеских генералов. Не смутило генералов и то, что их наступающая группа, имея на левом фланге линию Эльхотовские ворота – Беслан, а на правом – линию высоких гор Главного хребта, подобно длинному шилу, врезалась в зону советских войск, упершись в кладбище Владикавказа. Эта символически мрачная ситуация не испортила настроения генералам. Они доложили Клейсту, что Владикавказ падет с часу на час.

«Главные силы русских по-прежнему нацелены на Моздок, – доносил Клейсту доктор Кюн, – это точно установлено нашей разведкой и не подлежит сомнению; следовательно, советское командование не успело произвести необходимую перегруппировку и не сможет в ближайшие дни обеспечить оборону Владикавказа и отразить плотный удар танков на узком участке».

Однако полковник доктор Кюн, при всей тщательности работы его дивизионной разведки, располагал явно ошибочными данными.

Наше командование готовилось не только отразить натиск гитлеровцев на Владикавказ, но и нанести им серьезный удар. Расположение фашистских войск, оказавшихся в узком коридоре между горами и занятой нами железной дорогой, позволяло ударить их по левому флангу и захлопнуть у ворот Владикавказа, как в мышеловке.

Между тем фашисты все более усиливали нажим на Владикавказ, подбрасывая новые танки, пушки, пехотные батальоны.

На ближних подступах к Владикавказу размах сражения все возрастал. Горное эхо разносило громовые отзвуки непрерывной канонады. На улицах города беспрерывно рвались вражеские снаряды. Сидя в окопах и в железобетонных дотах, рассыпанных по равнине, советские бойцы уже несколько суток отражали танковые атаки противника, поджигая тяжелые танки зажигательными бутылками и расстреливая наступающую фашистскую пехоту из винтовок и пулеметов.

Погода стояла пасмурная: то принимался моросить холодный осенний дождь, то шел снежок. Земля была мокрая, к сапогам липла густая грязь. Обозники вместе с городскими жителями без устали подносили на огневые позиции снаряды и мины. По ночам красноватые вражеские ракеты, висевшие на парашютах, освещали изрезанную речками узкую равнину, пригородные сады, кладбище, темные громады близких гор. Сражение не утихало ни днем ни ночью. «Юнкерсы» сбрасывали на город тяжелые бомбы; залпы «катюш» прочерчивали на бездонном черном небе огненные линии хвостатых комет.

Пятого ноября наступило то, что обычно именуется кризисом или переломом, – было видно, что фашисты осуществляют последний бросок, в который вложены без остатка все силы. Теперь исход битвы решали не дни, а часы…

Утром 6 ноября одна наша часть с приданными ей танками перешла в наступление из селения Ногир, но вскоре ей пришлось остановиться. Это показало, что гитлеровцы еще не обессилели.

Вечер 6 ноября я провел в землянке бронебойщиков близ селения Новая Саниба. Это была отличная землянка, глубокая, обложенная камнями и хорошо замаскированная кустарником. Отсюда до окопчиков, в которых обычно дежурили бронебойщики, было не больше двухсот метров.

Мы собрались сюда, чтобы встретить канун праздника Октябрьской революции.

Получилось так, что в землянке в этот вечер не оказалось пожилых людей. Нас было тут человек десять, и все мы с детства привыкли встречать этот праздник с той торжественностью, которая согревает душу радостным ощущением силы и счастья.

Нужно ли говорить о том, какие глубокие чувства волновали нас в этот холодный осенний вечер? Ведь это был канун двадцатипятилетия Октября, дата, отмечающая четверть века нашей новой жизни, той жизни, в которой мы были полновластными хозяевами своего будущего и в радостном труде ковали свое счастье и счастье своего народа.

Сейчас мы сидели на примятом сене, сгрудившись вокруг румяной радистки Зины, которая пришла в землянку из штаба полка и принесла с собой маленький радиоприемник, чтобы бронебойщики могли послушать Москву.

– Зиночка, настрой заранее приемник! – тревожились мы.

– Испробуй его как следует, чтобы не подвел!

– Смотри, чтобы слышимость была хорошая!

– Не волнуйтесь, товарищи, все будет в порядке, – отвечала нам Зина. – Приемник проверен, отрегулирован, настроен на Москву, так что волноваться нечего…

Рядом со мной, прижавшись друг к другу, лежали братья-близнецы Иван и Дмитрий Остапенко. Крепкие, белозубые, чернобровые, с коротко остриженными круглыми головами, они походили один на другого как две капли воды.

Вслушиваясь в отдаленный гул канонады, они с ленивым спокойствием отдыхающих людей перебрасывались короткими фразами:

– Мабуть, бье по Беслану…

– Ни, це десь ближче…

– Як развидницця, вин и сюды полизе…

– Треба пидкинуть патронив…

– Так от будем идти, насипем торбу и визьмем с собою…

Они произносили эти фразы о предстоящих вражеских атаках спокойно, потягиваясь и позевывая, словно собирались на заре идти на косовицу и вспоминали: хорошо ли оттянуты косы, положены ли в холщовую торбу бруски и налита ли водой старая тыква, которую мать обычно вешает на высокий кол покосившегося тына.

– Тише, товарищи, включаю! – торжественно сказала Зина.

Наступила тишина.

И вот мы услышали Москву. За зеленым глазком приемника морским прибоем шумели аплодисменты, доносились отдельные возгласы.

Не шелохнувшись, слушали мы в землянке голос Москвы, а через пять минут простились. Я уходил по вызову в штаб соседнего батальона, радистка Зина – к себе в полк, а братья-близнецы Остапенко – в свое вырытое в земле гнездо.

Так мы встретили канун праздника.

На следующий день братья Дмитрий и Иван Остапенко совершили свой блистательный подвиг.

Еще не растаяли над равниной клочья утреннего тумана, а братья уже услышали рев моторов и чей-то одинокий крик:

– Танки!

Фашистские танки шли двумя группами. Меньшая группа двигалась прямо напролом и вскоре была уничтожена, а большая – в ней было восемнадцать машин – прорвалась к переднему краю, проутюжила окопы и ринулась назад, чтобы уничтожить уцелевших в своих гнездах бронебойщиков.

Танки стреляли термитными снарядами. Кругом дымился влажный кустарник, и отовсюду тянуло едким смрадом горящей серы.

Братья Остапенко сидели неподалеку друг от друга со своими помощниками.

Первым начал стрелять Дмитрий. Он подбил один танк, потом второй и третий. Четвертый танк Дмитрий остановил в тридцати метрах от окопа, пробуравив его двумя пулями.

В ту минуту, когда он расправлялся с четвертым танком, Иван Остапенко заметил громадную командирскую машину и с близкого расстояния ударил по ее борту. «Ягуар» полыхнул огнем и замер в кустарнике.

Оба брата уже давно скинули стеганки и шапки, расстегнули гимнастерки, а танки все крутились вокруг них, то маяча поодаль, то приближаясь к самым гнездам.

Вся равнина сверкала огнями и содрогалась от грохота разрывов. Бой бушевал от Новой Санибы до Архонской, и тогда никто не мог помочь горсточке бронебойщиков, отбивавших массированную атаку на узком рубеже.

Братья стреляли беспрерывно. Каким-то чудом они еще держались в этом клокочущем пламени, и фашистские танкисты не могли их сбить с рубежа.

Человек, за несколько минут взорвавший мост или расстрелявший из пулемета десятки вражеских солдат, достоин славы. Но какой же славы достойны люди, которые в течение суток вступают со смертью в поединок сорок, пятьдесят, шестьдесят раз!

Именно таким был поединок братьев Остапенко с вражескими танками.

Если назвать результат этого почти фантастического боя, усомнятся самые опытные ветераны войны: может ли смертный человек выдержать это?

К концу боя гвардии младший сержант Дмитрий Остапенко подбил тринадцать фашистских танков, а гвардии младший сержант Иван Остапенко – восемь. В сражении под Владикавказом, у селения Новая Саниба, два украинских парня, братья-близнецы, уничтожили за один день двадцать один танк…

Когда окровавленного, покрытого черной копотью, обожженного Дмитрия уносили в санбат, кто-то из товарищей, качая головой, спросил его:

– Как ты выдержал это? Кто тебя поддержал?

Дмитрий ответил, не открывая глаз:

– Партия… народ…

Золотая Звезда Героя Советского Союза увенчала этот бессмертный подвиг, совершенный в день двадцатипятилетия Октября.

Центром кровопролитного сражения под Владикавказом стало большое осетинское селение Гизель, в котором Клейст сосредоточил основные силы группы наступления.

Гизель стоит в долине у подножия двух невысоких гор: Рух-дзуар и Гудзе-дзуар, покрытых густым лесом. Там, под сенью исполинских буков и грабов, в непроходимых зарослях карагача, до последних дней бродили медведи, волки, кабаны. В долине, изрезанной впадающими в Терек горными речушками, растут молодые груши и яблони, зеленеют заливные луга.

Вокруг этого селения и разгорелась двенадцатидневная битва за Владикавказ, названная Гизельским сражением.

Тщетно пытались фашисты прорвать линию нашей обороны между Гизелью и Владикавказом, тщетно бросали они на штурм города сотни танков – советская пехота выдержала удар и затем, обтекая главный опорный пункт Клейста – Гизель, поставила под угрозу окружения всю фашистскую танковую группу.

На протяжении двенадцати дней тут, на узкой равнине, на обеих сторонах сражались семьдесят пять тысяч солдат, грохотали триста орудий, двести танков, шестьсот пятьдесят минометов, тысяча семьсот пулеметов, бомбы, гранаты…

Гизельское сражение решало исход всей Кавказской битвы. Это понимали и фашисты, и мы.

Теперь уже в письмах и в показаниях гитлеровских захватчиков не было ни бахвальства, ни молодечества.

Солдат 93-го мотополка 13-й танковой дивизии Вилли Квикер писал брату 8 ноября:

«Ожесточенные атаки русских, их танки и пушки, непрерывные штурмовки советских самолетов стоят нервов. Вчера из нашего отделения, где было девять человек, убито шесть. Я имел счастье остаться живым. Кто знает, как долго мне еще будет везти? Здесь, на Кавказе, идет решающее сражение, которое потребует многих жертв…»

Ефрейтор Альфред Бау вторил ему в своем послании во Фрасдорф:

«Мы находимся перед городом Владикавказом. Твердая штука! Будем надеяться, что обойдется легче, чем мы предполагаем, и что я унесу отсюда ноги…»

Солдат Понтер Вундт (полевая почта № 00377-А) более широко расшифровывал положение в письме к Гергарду Робоку в город Любек.

«В настоящее время, – сообщал Вундт, – мы ведем бой под Владикавказом. Нам приказано перерезать большую горную дорогу на Тифлис. Здесь идут тяжелые и упорные бои. В данное время русские нас отрезали. Их атаки очень сильны. Они хотят выбить нас из одного осетинского селения. Нам надо быть все время начеку. Когда будет отправлено это письмо, я не знаю, так как связь с тылом прервана. Погода испортилась…»

Правое крыло советских войск медленно поворачивалось на северо-запад.

Началась заключительная фаза Гизельского сражения – переход наших войск в наступление с целью отрезать противнику путь отхода и уничтожить его группировку.

Наступление! Как мы все ждали его тогда! Как горько нам было отступать и как мы устали от многодневного стояния в предгорьях, на перевалах, на Тереке! Как обидно и грустно было нам вспоминать упреки женщин и стариков, оставленных нами в тылу врага! С какой ненавистью выслушивали мы вызывающе-насмешливые слова уверенных в своей победе пленных гитлеровцев!

Да, мы все ждали наступления! И когда наконец был получен под Владикавказом долгожданный приказ, каждый боец готов был немедленно идти в бой.

– Теперь мы покажем гитлерам, где раки зимуют! – ликовали бойцы.

К 9 ноября соединение Глаголева, отбрасывая противника, вышло к реке Майрамадаг и завязало бои в гизельских садах. Его поддерживали танки и артиллерия.

Погода резко ухудшилась: днем шли дожди, по ночам снег, размытые дороги покрылись ледяной корой. Это несколько замедляло передвижение войск.

Фашисты сопротивлялись упорно и ожесточенно, стремясь отстоять свой узкий коридор, чтобы отвести войска к Алагиру. Танкисты Кюна, расположившись по стенкам этого коридора, врыли в землю танки и с приданными им противотанковыми пушками и автоматчиками создали крупные очаги сопротивления. Промежутки между такими очагами простреливались методическим артиллерийским и минометным огнем. Кроме того, по коридору все время курсировали группы танков, составлявших подвижной резерв.

Сбивая гитлеровцев с их позиций, гвардейская пехота с двух сторон окружала селение Гизель, все более суживая горловину узкого мешка, в котором оказались враги.

В дни нашего наступления у Владикавказа бойцы и командиры Закавказского фронта совершили множество изумительных подвигов. Сознание того, что мы наконец наступаем, что мы идем спасать своих, советских людей, окрыляло наших бойцов и непреоборимо вело их вперед…

Девятого ноября рота, в которой служил младший сержант комсомолец Петр Барбашев, житель далекой сибирской деревни Меньшиково, получила приказ блокировать и уничтожить опоясывающие Гизель вражеские дзоты. Комсомольцы-стрелки во главе со своим молодым секретарем Петром Барбашевым сели на танки и танкетки. Машины понеслись к переднему краю. В долине клубился туман, над головами десантников свистели фашистские пули, со всех сторон рвались снаряды.

Танк, на броне которого сидел Барбашев, развернулся неподалеку от вражеского дзота и обстрелял его. Десантники забросали дзот гранатами и в течение пяти минут уничтожили засевших там гитлеровцев. Но в это время неожиданно открыл огонь второй вражеский дзот, тщательно замаскированный ветвями кустарника. Бежавшие за танками стрелки упали на землю и залегли под огнем противника.

Барбашев соскочил с машины и закричал, размахивая гранатой:

– За мной, товарищи!

Комсомольцы-десантники бросились за своим секретарем.

Подбежав к дзоту, Барбашев швырнул одну за другой две гранаты. Раздался взрыв. Дзот заволокла туча черного дыма. Казалось, фашистские пулеметчики погибли. Но как только цепь атакующей пехоты поднялась и побежала вперед – из полуразрушенного дзота раздалась длинная пулеметная очередь.

Петр Барбашев кинулся к вражескому дзоту, поднял руку и, навалившись грудью на стреляющий пулемет, закрыл его своим телом.

Атакующая цепь пехоты кинулась вперед.

Вражеский рубеж был прорван… Советское правительство присвоило павшему в бою Петру Барбашеву звание Героя Советского Союза…

Наступлению наземных войск активно содействовали удары нашей авиации. Неутомимые летчики почти не вылезали из кабин самолетов.

– Разве можно отдыхать в такие дни? – возбужденно говорили они. – Теперь надо гвоздить фашистских гадов со всех сторон! Так гвоздить, чтоб они мать родную не узнали!

Советские бомбардировщики сбрасывали над гизельской группировкой гитлеровцев сотни тяжелых фугасных бомб, истребители и штурмовики непрерывно бомбили дороги, по которым отходили фашистские войска: они носились над долиной бреющим полетом, поджигая танки и грузовики, расстреливая вражескую пехоту пулеметным огнем.

У каждого из летчиков были свои счеты с гитлеровцами: горячий и смелый кабардинец Кубати Карданов мстил за родное селение Аушигер; знаменитые по всему фронту братья Глинки расплачивались за Украину; волжанин майор Иван Воронин, обрушивая на скопление вражеских войск бомбы, напоминал им о Сталинграде.

Выросший в зангезурском горном селении Брнакот, Самсон Мкртумян отлично знал горы. Он работал на нефтяных промыслах Биби-Эйбата, где вступил в комсомол и откуда позже был командирован в летную школу. Война застала его на Украине, и уже там, в неравных воздушных боях с фашистскими асами, Мкртумян стяжал заслуженную славу исключительно дерзкого и ловкого истребителя. Дороги отступления привели капитана к горам родного Кавказа.

– У меня очень большой счет к врагам, – угрюмо сказал Мкртумян, – и я отплачу им за всех моих товарищей и за все то, что я видел…

Когда началась Гизельская операция, генерал вызвал Мкртумяна и сказал ему:

– Сейчас в предгорьях вокруг селения Гизель сосредоточены вражеские танки. Подберите себе летчиков, хорошо знающих Кавказ, и составьте эскадрилью. Людей подбирайте тщательно, потому что придется сражаться над горами.

Через несколько дней штурмовая эскадрилья Мкртумяна была брошена в бой.

Гитлеровские генералы направили к гизельскому участку значительные силы истребительной авиации и имели тут сотни автоматических пушек и пулеметов. Над прижатой к горам равниной завязались ожесточенные воздушные бои.

Эскадрилья Самсона Мкртумяна с утра до вечера жгла фашистские танки и грузовики, радиостанции и понтоны, летчики отдыхали только в короткие минуты заправки.

В последнем бою, когда уже дрогнула и попятилась почти вся гизельская группировка гитлеровцев, Мкртумян, отбиваясь в воздухе от четырех «мессершмиттов», был тяжело ранен в плечо и в голову. Напрягая силы, он сбил две вражеские машины, но уже и его самолет был объят пламенем. Снизу, грозя смертью, наплывали острые вершины гор и черные пропасти. Мкртумян, теряя сознание, мастерски посадил самолет на крутом склоне горы.

Тут, на лесной дороге, Мкртумяна нашла возвращавшаяся с разведки девушка-танкист Валентина Александрова. Она перевязала его, дала ему спирту, уложила в свою танкетку и привезла в госпиталь.

Летчики Самсон Мкртумян, Иван Боронин, Кубати Карданов, Александр Бардеев, Дмитрий Сигов, Моисей Токарев и другие были удостоены звания Героя Советского Союза.

Десятого ноября Гизельская операция вступила в последний фазис – уничтожение фашистской группировки, зажатой на смертельно узкой полосе.

Ефрейтор Дойч, который сдался в плен в ночь с 10 на 11 ноября, сделал следующее письменное заявление в штабе 4-й гвардейской бригады:

«Наш поход на Владикавказ начался 25 октября. На правом фланге немецкой группировки находилась 23-я танковая дивизия генерал-майора Бойнебург-Ленгсфельда, потом она перешла на левый фланг, а на ее месте остались два батальона егерей 1-й горнострелковой дивизии «Эдельвейс». Офицеры говорили нам, что Владикавказ можно взять тремя батальонами и что русские войска уже не в состоянии оказать серьезное сопротивление. Но под селением Гизель 13-я танковая дивизия встретила такой сильный артиллерийский огонь и такой сокрушительный огонь «катюш», что дальнейшее наше продвижение оказалось невозможным. Мы должны были отойти в Нижнюю и Новую Санибу, а затем непрерывно отступали, причем отступали не по той дороге, по которой шли к Владикавказу.

Отступали мы по ночам, ибо днем находились под страшным обстрелом русской артиллерии и самолетов. О том, что наша дивизия почти окружена, мы догадались по артиллерийскому обстрелу, который велся со всех сторон. Когда же начали свою работу русские самолеты, у нас все пошло вверх дном.

Автомашины нам пришлось оставить, так как по густой грязи, под дождем и снегом могли пройти только машины на гусеничном ходу. Мы все промокли до нитки и изголодались. Первое время танки пытались подвозить нам продовольствие и боеприпасы, и нам стало лучше, но потом пришлось бросить все это и уходить пешком, взяв только сумку с хлебом. Все свои личные вещи мы оставили в покинутых автомашинах.

Для того чтобы спасти автомашины и успеть увезти их на тягачах, наши офицеры пытались регулировать беспорядочное движение по дороге и приказывали солдатам сдерживать натиск русских, пока не будут эвакуированы машины, но из этой затеи ничего не вышло: из тридцати восьми машин наша рота потеряла тридцать четыре и увезла с собой только четыре машины.

Нам обещан был отдых в Алагире и Хаталдоне, но многие из нас уже поняли, что начинается нечто серьезное и что ни о каких зимних квартирах думать нельзя, так как русские все равно пойдут вперед. Уяснив все это, я решил сдаться, чтобы сохранить свою жизнь…»

Клейст прилагал все усилия, чтобы спасти свою гизельскую группировку от разгрома: он прикрыл ее отход от Владикавказа мощным соединением истребительной и бомбардировочной авиации, усилил нажим на Моздокском направлении, чтобы оттянуть к Моздоку хотя бы часть советских войск, но теперь уже ничто не могло смягчить положение – гизельская горловина оказалась слишком узкой, и это чрезвычайно затруднило организованный отход окруженных почти со всех сторон фашистских войск.

С 9 по 11 ноября советская пехота, сжимая клещами вражескую группировку, вела бои на подступах к селениям Гизель, Майрамадаг, Новая Саниба. Атаки пехотинцев поддерживали танкисты и летчики.

Гитлеровцы все время переходили в контратаки, направляя на передний край группы танков и десанты автоматчиков. На узком участке сосредоточилось столько войск и огневых средств, что казалось – Гизельская долина вывернется наизнанку от грохота, пламени и взрывов…

Штурмовая рота одной гвардейской части, выбив фашистов из окопов, опоясывавших Гизель, залегла в этих окопах под ураганным артиллерийским огнем противника. Наблюдатели доложили командиру роты, что на этот участок движутся вражеские танки.

В конце окопа лежал довольно пожилой солдат-гвардеец Яков Федорович Шапошников, высокий, плечистый человек в стеганке и серой ушанке. Он хорошо знал все эти места, потому что его родное село Архонка было совсем рядом.

Когда наблюдатели доложили о приближении танков, Шапошников, не дожидаясь приказа, засунул за пояс две бутылки и гранаты, надвинул поплотнее ушанку и, прячась в бурьянах, по-пластунски пополз вперед. Он залег в лощинке за кустом терновника и, когда танки приблизились, забросал их гранатами и подбил две машины. Потом Шапошников застрелил из автомата восемь фашистских танкистов, подождал, пока остальные танки ушли назад, и не торопясь пополз в окопы…

Ночью Шапошникова вызвали в штаб батальона. В батальонной землянке сидел сам командир части полковник Сумбат Меликович Даниэлян.

– Это ты подбил два танка? – спросил полковник у Шапошникова.

– Так точно, товарищ гвардии полковник, я подбил, – спокойно ответил Шапошников.

Даниэлян полюбовался рослым гвардейцем, заглянул в лежащую на столе папку с наградными листами и сказал:

– Молодец, Яков Федорович. Представляем тебя к награде. А только тебе предстоит сегодня выполнить еще одну важную задачу. Есть приказ взять селение Гизель. Ваш батальон должен будет штурмовать это селение, но батальону мешает один паршивый дзот на высотке. Надо выбить врага из дзота.

– Ну что ж, – просто ответил Шапошников, – раз надо, значит, выбьем…

Он простился с полковником, собрал людей и, пользуясь темнотой, повел свою небольшую группу к дзоту. Бойцы скрытно подобрались к высотке и забросали дзот гранатами. Шапошников застрелил в этом бою десять фашистов, забрал два пулемета и, вернувшись в батальон, доложил, что приказ полковника выполнен.

– Спасибо, Шапошников, – сказал ему командир батальона, – представляем тебя ко второй правительственной награде. Ты – отличный солдат. Правда, молчалив больно, но это делу не мешает…

– Везет тебе, Яков, – подшучивали бойцы. – Ты такой молчальник, а, гляди, в одном бою два ордена отхватил…

На следующий день гвардейская рота пошла на штурм селения Гизель. Бой был трудный, потому что гитлеровцы в предчувствии своей гибели отбивались как волки. К тому же день выпал пасмурный, дождливый, на сапогах атакующих солдат налипали комья грязи, в низине стоял туман, и трудно было ориентироваться.

Когда цепь атакующих подобралась к самому селению, вражеская пуля убила командира роты.

Лежавший рядом с Шапошниковым молодой боец-азербайджанец закричал ему:

– Дядя Яков! Лейтенанта убили! Как же мы без командира роты? Надо кому-то принимать команду!

– Ну чего же? – ответил Шапошников. – Раз надо, значит, примем…

Он подтянул пояс потуже, передал по цепи, что принимает на себя командование ротой, и повел цепь вперед.

Прямо перед бойцами на окраине селения темнело в тумане строение колхозной свинофермы, из которого безостановочно бил фашистский пулемет. Шапошников отделил четырех бойцов, зашел в сторону и, подобравшись к строению, уложил из автомата вражеский расчет, а пулемет повернул на Гизель и стал обстреливать заметавшихся по улице гитлеровцев. Минут через сорок рота Шапошникова ворвалась в Гизель и захватила три крайних дома. Начался уличный бой. Фашисты много раз кидались на занятые Шапошниковым дома.

– Держитесь до подхода второй роты, – приказал по телефону командир батальона, – вы первые ворвались в Гизель, не уроните же гвардейской чести! Соседи уже близко от вас, а вторая рота на подходе. Надо удержать занятые вами дома во что бы то ни стало!

Шапошников, не подходя к телефону, крикнул связисту:

– Передай, что дома удержим! Пусть не беспокоится…

Все три дома были охвачены пламенем. Вражеские снаряды разнесли в щепки свиноферму, вокруг клокотали разрывы мин, но справа в Гизель уже вбегали наши батальоны.

К рассвету селение Гизель – главный опорный пункт владикавказской группировки гитлеровцев – было взято.

Утром полковник Даниэлян вызвал к себе Шапошникова, обнял его и сказал:

– Гвардии красноармеец Шапошников! Вы представлены к высокому званию Героя Советского Союза. Вы действовали во главе штурмующей роты, как подобает гвардейцу, и с сегодняшнего дня назначаетесь командиром этой роты.

Девятнадцатого ноября Советское информационное бюро передало в особом разделе «В последний час» сообщение об исходе Гизельского сражения:

«УДАР ПО ГРУППЕ НЕМЕЦКО-ФАШИСТСКИХ ВОЙСК В РАЙОНЕ ВЛАДИКАВКАЗА (ГОР. ОРДЖОНИКИДЗЕ)

Многодневные бон на подступах к Владикавказу (гор. Орджоникидзе) закончились поражением немцев.

В этих боях нашими войсками разгромлены 13-я немецкая танковая дивизия, полк «Бранденбург», 45-й велобатальон, 7-й саперный батальон, 525-й дивизион противотанковой обороны, батальон немецкой горнострелковой дивизии и 33-й отдельный батальон. Нанесены серьезные потери 23-й немецкой танковой дивизии, 2-й румынской горнострелковой дивизии и другим частям противника.

Наши войска захватили при этом 140 немецких танков, 7 бронемашин, 70 орудий разных калибров, в том числе 36 дальнобойных, 95 минометов, из них 4 шестиствольных, 84 пулемета, 2350 автомашин, 183 мотоцикла, свыше 1 миллиона патронов, 2 склада боеприпасов, склад продовольствия и другие трофеи.

На поле боя немцы оставили свыше 5000 трупов солдат и офицеров, количество раненых немцев в несколько раз превышает число убитых…»

Через три дня, 22 ноября, весь мир услышал сообщение о наступлении советских войск в районе Сталинграда. Настал великий перелом в войне. Прошло еще немного времени, и грандиозная операция Красной Армии под Сталинградом затмила своим блеском и масштабами сражение, развернувшееся у ворот Владикавказа.

Но тогда, после горьких летних месяцев отступления, после обидных упреков и молчаливой тоски тех, кого мы оставляли в покинутых нами селениях, это сражение вселило в наши души уверенность в своих окрепших силах и радость первой победы.

Начавшееся 7 ноября, в знаменательный день двадцатипятилетия Октябрьской революции, Гизельское сражение принесло нам ни с чем не сравнимое ощущение счастья солдата-спасителя, освобождающего своих сограждан. Оно окрылило и вдохновило на подвиги тысячи солдат и тысячи рабочих и колхозников в тылу. Оно заронило в сердца слишком самонадеянных гитлеровских солдат и офицеров первые сомнения. Оно принесло им, после пятимесячного наступления, первый страх и первые тревоги…

Я никогда не забуду мгновения, когда вместе с солдатами гвардейского батальона входил в повитое дымом, только что освобожденное селение Гизель. Никакие слова не могут передать моего состояния: мне хотелось и смеяться, и плакать от радости, я готов был кричать, обнимать каждого своего товарища и каждого жителя, бежавшего нам навстречу. Упрямая память воскресила в эти мгновения и горькие дороги летнего отступления, и полные страдания глаза провожавших нас женщин, и жестокое недовольство собой, и все то, что теперь уступало место новому, горячему, радостному чувству.

Впервые за все эти дни над горами засияли прорезавшие тучу лучи солнца. Самого солнца в долине не видно, но над горными кряжами розовеют его отсветы, и плывущий над ущельями туман чуть тронут его золотисто-багряным отражением.

Старый Бимбулат Дауров сидит на бревне, обхватив руками колени. Я стою рядом, раскуривая трубку. Мы слушаем пушечную канонаду и от волнения скупо перебрасываемся радостными словами.

На старике белая барашковая шапка, белые шерстяные носки, у него белая борода, и весь он светится, как снежная вершина.

У ног Бимбулата плещется по-зимнему темная река. За рекой стреляют по отступающим гитлеровцам наши пушки. Справа, на мельнице, слышен стук топоров. На том берегу пастухи, щелкая бичами, гонят из леса овец. Похожая на монахиню осетинка в черном платке кормит кур в соседнем дворе.

На берегу реки, головой к воде, лежит труп фашистского солдата. Длинные волосы мертвого полощутся в холодной воде. Из леса ползет бурое облако дыма.

Старый Бимбулат Дауров вдыхает, раздув ноздри, терпкий запах тронутой морозом древесной коры в садах и говорит тихо:

– Враг разбил наши дома, порубил деревья, которые мы посадили, разрушил мельницу, разграбил наши колхозы. Вражеские солдаты ходили с железным щупом и с отверткой, чтобы открывать наши двери. Наши люди, кто помоложе, ушли в лес и угнали с собой коров и овец. А старики, которые не могли ходить, остались. Ты думаешь, враги пожалели стариков? Нет, они убили колхозника Абисала Батагова, а ему шестьдесят пять лет. Они секли шомполами старого Лихана Дуева. Они, как звери, избили прикладами Сала Кукдухова, а ему восемьдесят пять лет. Тогда и старики поползли на четвереньках в Майрамадагское ущелье…

Бимбулат Дауров секунду смотрит на труп солдата:

– Он хотел убить нашу жизнь и попрать нашу правду, но жизнь убить нельзя…

Сдвинув брови, Бимбулат поднимает темную руку:

– Посмотри на тот берег. Видишь? Люди уже работают на мельнице, пастухи гонят из ущелья овец, а женщина кормит кур. Он хотел убить жизнь, и вот он лежит у реки мертвый. Жизнь убить нельзя. И правду нашу попрать нельзя, потому что правде учил нас большой человек с чистым сердцем и светлой головой.

– Кто? – спрашиваю я.

– Наш русский кунак, Сергей Киров.

– Киров здесь жил?

Старый Бимбулат важно гладит седую бороду и говорит задумчиво:

– Да, он жил в нашем селении Гизель и учил нас правде. Я скажу сейчас тебе об этом, а ты рассказывай своим солдатам, потому что не говорить об этом нельзя.

Скрестив на груди темные жилистые руки земледельца, Бимбулат рассказывает:

– В нашем роду Дауровых был один юноша. Он любил русский народ и называл себя русским именем Федор – Федор Дауров. Он долго ходил в разные школы и умел читать самые толстые и мудреные книги. В тысяча девятьсот восемнадцатом году, когда в горах рыскали шайки белых разбойников и все вокруг горело, Федор привел в Гизель человека. Этот человек был молод, крепок, румян. Такой, знаешь, настоящий русский человек, с открытой душой и с горячим сердцем. У него были красивые белые зубы, а глаза смеялись. Федор собрал весь наш род Дауровых и сказал нам, указывая на пришельца: «Вот русский кунак Сергей Киров. Ленин послал его в горы, чтобы учить нас правде. Он самый большой друг народа, но белые волки охотятся за ним, а одна сволочь хочет убить». И мы спросили с негодованием: «Кто хочет убить нашего друга?» Федор ответил: «Его хочет убить полковник Сосланбек Бегаев, шакал из Батакоюрта, который ненавидит народ и хочет продать нас алдарам-иноземцам».

Мы укрыли Сергея Кирова в нашем селении, и в те дни, когда он жил среди нас, он учил наш народ человеческой правде и указал нам путь к счастью…

– Он долго прожил в Гизели? – спрашиваю я.

– Нет, недолго. Но чтобы открыть людям глаза и показать им солнце, человеку много времени не нужно.

Старый Бимбулат задумчиво слушает удаляющийся на север грохот канонады и долго смотрит на мою шинель.

– Сергей Киров носил простую солдатскую шинель, – тихо говорит он. – Он рассказывал нам, чему учит Ленин, говорил, что мы станем хозяевами гор, и звал нас к борьбе за счастье и радость. С тех пор много лет прошло. Вон над рекой уже выросли молодые чинары, которые мы тогда посадили. У нас уже родились внуки. Давно погиб мой родич Федор Дауров, он освобождал от белых город Ростов. Мы все состарились и скоро умрем. Но правда, которой учил нас Киров, ходит в горах, и никто никогда ее не убьет…

Бимбулат поднимается и, опершись на палку, долго смотрит на пенистые воды бегущей к Тереку речушки, потом говорит совсем тихо:

– По утрам Сергей Киров выходил к этой речке умываться и встречал тут восход солнца. У него в русых волосах сверкали капли воды, и он пел песни и смеялся. Однажды он сказал мне: «Если народ захочет, он может сделать то, что бывает только в сказках, и никто не убьет душу народа и его правду». Так он сказал тогда.

Я прощаюсь с Бимбулатом Дауровым и еду в часть, которая освободила Гизель и ведет наступление на реку Фиагдон, где окопались вражеские гренадеры и горные стрелки.

Сердце мое стучит от радости, и я думаю:

«Наступление началось. Если народ захочет, он может сделать все…»

Клейст не хотел признать себя побежденным. Оказавшись битым в Гизельском сражении, он еще сделал попытку наступать восточнее Моздока. На этот раз прорыв намечался севернее железной дороги Моздок – Гудермес, в районе степных селений Капустин – Ново-Леднев – Шерпутовский.

Участок севернее железной дороги занимали две наши части, почти целиком состоявшие из бойцов-азербайджанцев. Тут были собраны лучшие коммунисты и комсомольцы Азербайджана, идейно объединившие тысячи бойцов: бакинских нефтяников, ленкоранских пастухов, виноделов из Шемахи, Шамхора, Геокчая, Гянджи, нухинских табаководов, людей, которые взяли оружие и с первых дней войны пошли оборонять Советскую Родину.

В середине ноября весь фронт облетела весть о подвиге, совершенном младшим лейтенантом Идрисом Гасаном оглы Сулеймановым. Этот невысокий узкоплечий юноша командовал взводом, в котором служили бойцы разных национальностей – русские, азербайджанцы, грузины, армяне, лезгины. Казалось бы, очень трудно было объединить еще малоопытных в военном деле, часто не понимавших язык друг друга солдат этого взвода. Но младший лейтенант Идрис Сулейманов сумел сплотить свой взвод в одну дружную семью и смело повел его на поединок с опасным, вооруженным до зубов противником.

В один из ноябрьских дней Сулейманов получил приказ командования – выбить фашистов из их опорного узла в степном хуторе. Подобравшись к врагу, бойцы Сулейманова кинулись на штурм за своим командиром. Гитлеровские гренадеры встретили смельчаков ураганным огнем. Осколком мины Идрис Сулейманов был ранен в глаз. По его лицу потекли струйки крови. Но он, зажав глаз левой рукой и придерживая автомат правой, побежал вперед, увлекая бойцов. Заметив вражеский пулемет, Идрис Сулейманов, превозмогая боль, кинулся к нему и перестрелял из автомата фашистов-пулеметчиков. Несмотря на тяжелое ранение, он два с лишним часа вел бой, и, только после того как враги были сбиты с их рубежа, отважный юноша упал на покрытую снегом землю, потеряв сознание.

Правительство достойно оценило подвиг Сулейманова, присвоив ему звание Героя Советского Союза.

Блистательный подвиг совершил двадцатилетний матрос-азербайджанец Кафур Мамедов, заслонивший своим телом командира роты Синицкого, окруженного врагами на командном пункте.

Я слышал много рассказов об этом комсомольце, которому посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза, и мне не терпелось побывать на участке, где сражались его соотечественники.

Случай привел меня на участок этого соединения в последние дни ноября, когда оно вело упорные бои за селение Ново-Леднев.

Все эти дни над моздокской степью висели молочно-белые туманы. Почерневшая от дождя неубранная кукуруза уныло никла к земле. Размешивая снег с грязью, по дорогам ползли грузовые машины, везшие к фронту снаряды. На разбитых полустанках стояли заржавевшие от сырости цистерны, из которых шоферы перекачивали в бочки бензин. Ветер нес по степи бурые комья перекати-поля, и они метались по песчаным барханам, точно подбитые птицы.

Нагруженный минами трехтонный грузовик подвез меня до развилки дорог у хутора Бахматкова. Туман стал слегка редеть. У крайней хаты я увидел фашистский танк. Вокруг танка стояла кучка бойцов-азербайджанцев. Раскрыв люк, они осматривали внутреннюю часть машины и перебрасывались восклицаниями, в которых звучала несдерживаемая ненависть. Совсем близко от хутора, где-то за песчаными бурунами, гремели пушки и явственно доносились частые пулеметные очереди.

– Где ваши начальники? – спросил я у бойцов.

Один из бойцов, приземистый крепыш в серой ушанке, ответил, неопределенно махнув рукой:

– Начальники ушли вперед.

– А на хуторе кто размещается?

– Тут наш санбат, – разъяснил боец. – Мы санитары. Вот привели раненых. Сейчас пойдем назад.

– Подождите меня, – сказал я, – пойдем вместе. Я только напьюсь воды и поговорю с вашим врачом.

Санитар проводил меня в хату. Она стояла в стороне от хутора и, видимо, чудом уцелела при бомбежке – вокруг нее зияли огромные воронки.

Как только я распахнул дверь, на меня пахнуло жарой и тяжелым запахом пота и крови. Прямо посреди хаты в железной времянке пылали дрова. Вдоль стен сидели и лежали человек тридцать раненых. Стекла в подслеповатом окне дребезжали от сильных разрывов. Раненые были забрызганы грязью и кровью.

У окна стоял молодой черноволосый врач с подбритыми усиками, в белом халате и в перчатках. Он запихивал тампон куда-то под мышку кряхтящему человеку, которого била лихорадочная дрожь. Румяная санитарка подавала врачу ланцеты, щипцы, склянки и боязливо посматривала в окно.

Я поздоровался с ранеными и с врачом, назвал себя и попросил воды. Вторая санитарка подала мне котелок с водой.

– Трудный бой, – отрывисто сказал врач, не глядя на меня. – У него, черта, много артиллерии и много танков. Все время осколочные ранения. Подвигаемся медленно, а раненых с каждым часом все больше.

– Давно начали бой? – спросил я.

– С утра. Сначала было пошли хорошо, а потом остановились у высотки. Там, говорят, у самого селения, есть какая-то проклятая высотка. Он и поливает оттуда из пушек и минометов, не дает продвигаться.

– Высотку уже обошли, – хмуро ввернул сидевший в углу боец с распоротой штаниной, из-под которой виднелась залитая йодом и кровью нога. – Дело не в высотке. Он, паразит, через каждые полчаса танки пускает, нигде ходу нет…

Поблагодарив за воду, я вышел из хаты, разыскал спрятавшихся от ветра санитаров и пошел с ними в пески. Был четвертый час дня. Сквозь разорванные клочья тумана над горизонтом алело негреющее зимнее солнце. Холодный ветер нес по степи бурые тучи песка, который больно сек лицо. Мы шли, поворачиваясь к ветру то одним, то другим боком.

Санитары – их было четверо – шли, вслушиваясь в шелест пролетающих над головой снарядов.

– Идти надо осторожно! – прокричал мне один из них. – Он тут обстреливает дорогу. Недавно завалил бойца и двух лошадей…

– Командный пункт далеко отсюда? – спросил я.

– Километра два будет.

Отойдя подальше от дороги, мы стали пробираться прямо через пески – и поступили весьма предусмотрительно, потому что через четверть часа на дороге стали рваться вражеские снаряды. Поднятые ими песчаные гейзеры один за другим взметывались в степи и редели, уносимые ветром.

– Вот сволочь, садит вторые сутки! – сердито заметил один из санитаров.

Командный пункт размещался на склоне большого песчаного буруна, ничем не отличавшегося от сотен таких же бурунов, разбросанных по всей степи. Окутанное дымом селение Ново-Леднев и высоты вокруг него, занятые врагом, были отсюда отчетливо видны. В низине, за буруном, темнели стоявшие в засаде наши танки, машин десять. Танкисты в комбинезонах и кожаных слоистых шлемах лежали тут же, у машин, дожидаясь приказа. Пригнувшись и размахивая руками, между бурунами бегали связные. На песке, разбросав ноги, лежал телефонист.

К большому буруну, где находился командный пункт, вел длинный ход сообщения, защищенный от осыпей просмоленными шпалами. В траншее стояло несколько штабных офицеров-азербайджанцев в белых бараньих полушубках, перекрещенных ремнями пистолетов и полевых сумок.

Пока я представлялся генералу, командиру соединения, и знакомился с обстановкой, почти совсем стемнело, а бой не утихал. Азербайджанцы яростно штурмовали селение, но гитлеровцы не прекращали ураганного артиллерийского огня. Время от времени из селения вырывались группы вражеских танков. Они с диким ревом и грохотом неслись на нашу пехоту, которая встречала их гранатами, зажигательными бутылками и огнем бронебойных ружей.

В этом бою, как стало известно вечером, погиб один из самых стойких и смелых коммунистов соединения – Ибрагим оглы Мамедов, подбивший перед смертью два вражеских танка. Два танка подбил его однофамилец, лейтенант Ростам оглы Мамедов. Пятую машину поджег метким выстрелом из бронебойки красноармеец Джавадов.

В самый критический момент боя на помощь пехоте пришли танкисты капитана Титова, те самые, которые лежали за бурунами, дожидаясь приказа идти в атаку. Четыре танка – лейтенанта Казаченко, лейтенанта Жидяевского, младшего лейтенанта Черноизюмского и старшего сержанта Дульнева – прорвались через вражеский рубеж обороны, с ходу раздавили три орудия вместе с их расчетами, вмяли в песок несколько фашистских минометов и открыли дорогу пехоте. В прорыв устремились атакующие батальоны. К ночи главный оборонительный рубеж гитлеровцев был взят…

Перед тем как двинуться с командным пунктом вперед, мы сели ужинать. Ужинали прямо на песке, расстелив газеты и плащ-палатки.

Ветер почти утих. Черное небо полыхало багровыми отсветами вражеских ракет. В степи пахло влажным песком. Где-то на западе стучал неугомонный пулемет. Связисты уже сматывали на катушки телефонный провод. За буруном ржали лошади. Со всех сторон слышался гомон невидимых солдат.

Командир соединения, старый генерал, запросто ужинал вместе с нами. Он задумчиво говорил сидевшему рядом начальнику политотдела:

– Война – суровое испытание, но наши люди с честью выдержат его, потому что такого кровного братства, как у нас, нет нигде. Мы уже неплохо воюем, но будем воевать еще лучше и скоро погоним врага…

Когда все телефонные провода были сняты и штабные ящики уложены в грузовики, мы поднялись.

Генерал сказал, садясь в машину:

– Теперь надо идти только вперед. Враг еще пытается огрызаться, но это его последние попытки. Терский рубеж мы удержали. Чувствуется, что скоро нам предстоит наступать по-настоящему.

Главным советником Клейста по «кавказским делам» был специально прикомандированный к нему генерал кавалерии Кестринг. Лукавое, лисье лицо с острой челюстью, хищным носом и короткой, едва прикрывающей зубы верхней губой, сверлящие глаза, зализанные на пробор волосы – так выглядел генерал Эрнст Кестринг на портрете, напечатанном крупным планом в фашистском армейском журнале. Один из пленных офицеров утверждал, что Клейст несколько сторонился своего советника и называл его старым пронырой. Впрочем, подобное утверждение попавшего в плен капитана еще требовало проверки.

Безукоризненно вежливый, весьма немногословный, но изворотливый и хитрый человек, генерал Кестринг добыл высокое воинское звание отнюдь не на поле битвы. Он родился и вырос в России, в Тульской губернии, откуда уехал в 1914 году, некоторое время вертелся в Галиции, потом оказался в Палестине, куда его, конечно, привели не религиозные убеждения: он выполнял задания тогдашнего руководителя немецкой разведки полковника Николаи. В 1918 году, в пору оккупации Украины, Эрнст Кестринг, числясь офицером при штабе генерала Секта, «исследовал» украинские города, села, узлы дорог и исполнял должность особого референта. В 1932 году находился в Москве как представитель рейхсвера и военный атташе.

Пришедший к власти Гитлер отозвал Кестринга из СССР и направил его в Китай, где матерый разведчик два года изучал «местные дела» и налаживал связи с японскими резидентами. В 1935 году Кестринг вновь был назначен военным атташе в СССР, где и пробыл шесть лет, до самого начала войны. 15 августа 1942 года генерал Кестринг получил должность советника при группе Клейста и отбыл на Кавказ – «устанавливать новый порядок»…

Кестринг по-волчьи, с бешеной яростью ненавидел советский народ и готов был залить кровью все и вся. Это он подсказывал Клейсту методы «аграрной реформы», которая свелась к разнузданному грабежу колхозников; это он «консультировал» офицеров жандармерии и гестапо, определяя степень «близости к коммунистам» стахановцев, учителей, агрономов, председателей колхозов, которых зверски умерщвляли заплечных дел мастера, «работавшие» при штабе Клейста; это он, господин советник, руководил «национальной политикой» гитлеровцев в оккупированной зоне Кавказа и пытался организовать «добровольческие легионы», вербуя одиночек-предателей и отпетых уголовников-убийц. Он именовал эти банды Георгиенлегионом, Туркестанским легионом и т. п. и поставлял ведомству Геббельса сводки об «агитационно-политической» деятельности воров, карманников, хулиганов, которых во всех видах и позах изображали дотошные кинооператоры.

Как «специалист по России» Кестринг входил во все и неустанно разъяснял: является ли золотая медаль сельскохозяйственной выставки знаком «близости к коммунистам», должно ли считать пионерский отряд «партийной организацией», в чем разница между колхозом и совхозом, какого цвета петлицы у милиционеров или железнодорожников. На все это господин советник давал исчерпывающие ответы, которые в основном сводились к указаниям: расстрелять, уничтожить, ликвидировать.

Кестринг не обошел вниманием и «экономические проблемы». Вместе с ним в штаб Клейста прибыла так называемая Wirtschaftskommando – «хозяйственная команда верховного военного управления», или сокращенно «Викдо». Команду возглавлял поселившийся в Пятигорске подполковник Гюнтер, имевший в своем распоряжении солидный штат чиновников. В его ведении находились виртшафтсфервальтер доктор Лакс, кригсфервальтунгсрат Нусбрух, обер-инспектор Шульц, инспектор Шталь, капитан Прусс, лейтенант Рубенбауэр и другие. Их деятельность свелась к выполнению единственной задачи – планомерному, методическому, тщательно организованному грабежу.

Мне довелось видеть толстые папки из архивов «Викдо». Тут значилось абсолютно все: руды на берегах Малки, лечебная грязь Тамбуканского озера, даже чаква, из которой можно было плести корзины, даже печная сажа и виды дикорастущего чеснока.

Со станции Минеральные Воды один за другим уходили эшелоны с награбленным добром: пшеницей, кукурузой, овечьей шерстью, маслом, стайками и моторами, мебелью, музыкальными инструментами. Это подполковник Гюнтер разрешал «экономическую проблему» в оккупированной зоне. Причем он не забывал и свою семью: только за один день – 13 октября – подполковник отправил в адрес мадам Гюнтер семь просоленных свиных туш, сто пятьдесят килограммов сала, сто восемьдесят кусков туалетного мыла, тридцать шерстяных тюбетеек, две лисьи шкурки и две тысячи штук яиц. Эти цифры подтверждены сопроводительным письмом Гюнтера, которое, помимо желания подполковника, не было доставлено адресату, а оказалось в полевой сумке нашего лейтенанта-разведчика.

Между тем, пока чиновники «Викдо» осуществляли мероприятия по «экономическому освоению оккупированных областей», войска Клейста топтались на дорогах Терской долины и с наступлением осени все чаще стали жаловаться на тяготы боев. Кроме того, от командиров разных полков и батальонов в штаб Клейста начали поступать рапорты о появлении советских партизанских отрядов. Первым об этом сообщил командир 13-й танковой дивизии генерал-майор Герр. Он приложил к своему донесению рапорт обер-фельдфебеля Преша. В рапорте было написано: «Мне сообщили, что в станице Тюркенской действуют партизаны, которые убили четырех наших солдат и сожгли грузовую машину. Я отправился туда со своей командой и захватил одного парня на велосипеде. Он был допрошен мною, но ни в чем не признался. Поэтому я в присутствии двух женщин расстрелял его. В этот же день мои солдаты захватили двух подозрительных людей в гражданской одежде. Мы повели их на очную ставку в дом, где, как мне сказали, жила женщина, носившая партизанам пищу. Она также ни в чем не призналась, но мне удалось установить, что тут есть много партизан, которые разделились на мелкие группы и ушли в леса, чтобы незаметно соединиться в районе Краснодара. Двое задержанных мною мужчин и женщина не избежали своей участи. Всего в указанной мною станице расстреляно одиннадцать человек».

Командир танкового батальона капитан фон Ледебур дополнил рапорт своего подчиненного сообщением о том, что вверенный ему батальон дважды вел бои с партизанами в станицах Черкесской и Успенской.

Через неделю в штаб Клейста прибыли донесения командира 111-й пехотной дивизии генерала Рекнагеля и командира 370-й дивизии генерала Клеппа. Обе эти дивизии действовали в Терской долине. Генералы сообщали командованию, что в районе их действий появились партизанские отряды «Терек», «Илья» и «Русский Иван».

«Отряд, именующий себя «Русским Иваном», – доносил Клепп, – причинил моей дивизии много вреда. В селе Урожайном партизаны этого отряда убили трех моих людей и старосту. Там же, в Урожайном, они похитили и увели с собой назначенного мною коменданта капитана Фритча. Неподалеку от хутора Селиванкина партизаны уничтожили походную рацию 668-го полка и обстреляли штабной автомобиль, в котором едва не погиб командир полка подполковник Фетт. Среди этого отряда есть женщины. Одна из них, Анна Шилина, секретарь районного комитета комсомола. Она тесно связана с сотнями местных казачек, которые укрывают партизан и всячески помогают им».

«Партизаны отряда «Терек», – писал другой генерал, Рекнагель, – действуют в пустынной степи, прячутся в песчаных дюнах, а по ночам налетают на наши гарнизоны. В течение двух недель они перегнали за линию фронта десятки тысяч овец и крупного рогатого скота. Кроме того, они систематически выполняют разведывательные функции и держат связь с советским командованием, особенно с донскими и кубанскими казаками-кавалеристами, подвижные разъезды которых отмечены на дорогах северо-восточнее Моздока. Появление указанных казачьих разъездов, а также их несомненная связь с партизанами – весьма опасны для нас, так как марш конницы по нашему флангу может оказаться роковым для соединения «F»…»

В те дни, когда мне довелось читать захваченное у гитлеровца-связиста донесение генерала Рекнагеля, мы еще не знали, что собой представляет вражеское соединение «F». Вскоре я попал в кавалерийские части донских казаков и там, в непроходимых песчаных бурунах, встретился и с лихими всадниками Дона и Кубани, и с отважными терскими партизанами, и в особых условиях – с солдатами тщательно засекреченного врагом соединения «F».