Ошибся политрук незначительно. Время было пополудни; на землю пала невыносимая жара: поникли травы, несмотря на то что их коренья не переставали питаться живительными соками, не шелохнувшись, обвисли листья на деревьях, даже сами немцы предупредительно попрятались в тень, прекратив бесцельное шатание на поляне, возле кромки леса, когда неожиданно появился немецкий самолёт «Дорнье».

Это был двухмоторный лёгкий бомбардировщик, так называемый «шнельбомбер» с двойным хвостовым опереньем. Он летел на бреющем полёте, едва ли не касаясь верхушек самых высоких сосен. Миновав русские окопы, самолёт круто развернулся и, приняв необходимый угол для атаки, начал с рёвом пикировать. Бомбардировщик находился над территорией заставы, когда от него отделился пузатый продолговатый предмет, и, со свистом рассекая тугой воздух, понесся вниз, беспорядочно кувыркаясь. Это не было похоже на авиационную бомбу, и пограничники, затаив дыхание и не мигая, с недоумением и замешательством стали наблюдать за ним.

– Бочка! – через несколько секунд ошалело выкрикнул Васёк, наконец-то распознав в приближающемся к земле непонятном предмете самую что ни на есть безобидную вещь. Он приподнялся и с изумлением оглядел товарищей, поражённых этим обстоятельством не менее его: – Братцы, точно говорю… бочка!

Не успела первая бочка достичь земли, как следом за ней из нутра «шнельбомбера» вывалилась вторая, а ещё через мгновение – третья и четвёртая.

– Литров на двести, – вновь проговорил Васёк Гвоздев, не сводя завороженного взгляда с кувыркающихся в воздухе бочек, сглотнул слюну и потерянно (потому что в этот миг в том месте, где упала первая бочка, неожиданно к небу полыхнул столб ярко-огненного пламени такой высоты, что следившие за бочками пограничники непроизвольно пригнули головы) договорил: – Каждая.

Вскоре в той стороне полыхало пожарище такой силы, что жар от него буквально за какие-то несколько секунд достиг укреплений, где находились пограничники. Подгоняемый низовым ветром огонь настойчиво подбирался к ним: горели деревья, травы, в раскалённом воздухе густо, словно грязный снег, летали серые хлопья сажи и копоти. Потом донеслось душераздирающее жалобное ржанье горевших заживо коней, как будто они на своём лошадином языке просили людей о помощи.

– Застава горит… – дрожащими губами, не сводя с бушующего пламени неистовых и потемневших от негодования глаз, глубоко запавших в сухие глазницы, с великим сожалением и тоской проговорил лейтенант Тюрякин. – Бочки с бензином скинули… сволочи. Будут нас теперь огнём и калёным железом выжигать. Только ни черта у них не выйдет… – чуть помолчав, сказал он решительно. – Сами будем рвать фашистскую нечисть зубами.

– Там фла-аг! – внезапно испуганным пронзительным голосом закричал рядовой Булкин, вытаращив свои белёсые, по-девчачьи опушённые длинными ресницами ласковые глаза так, что больше уже некуда. – Как же так? Сгорит ведь!

Не медля ни секунды, он с удивительным для себя проворством (забыв в этот миг даже о винтовке) перелез через бруствер, поднялся и, пригибаясь, быстро побежал по узкой лесной дороге к объятой огнём пограничной заставе. Там, на небольшом по размеру плацу, на флагштоке развевался красный стяг, на котором были вытиснены золотом дорогие каждому советскому человеку символы: звезда, серп и молот. Булкин подоспел вовремя, потому что огонь уже подбирался со всех сторон к плацу.

Прикрывая багровое от жара лицо согнутой в локте рукой, перепрыгивая через бегущие по плацу огненные ручейки, парень расторопно подскочил к флагштоку; обжигая кожу ладоней о раскалённый металлический тросик, принялся торопливо спускать флаг. Складывал его он уже на ходу, бегом возвращаясь на опорный пункт, где уже слышалась суматошная стрельба.

Понимая, что прорваться сквозь бушующее пламя ему теперь вряд ли удастся, Булкин растерянно завертелся на месте, выискивая глазами удобное место, чтобы спрятать флаг. Заметив высокий могучий дуб, который ещё почему-то не успел загореться, но листья его уже начали дымиться, напитываясь нестерпимым жаром, он метнулся к нему. «Весь небось не сгорит», – подумал он машинально. Бухнувшись возле ствола на колени, пограничник принялся спешно копать руками ямку. Земля у корней была до того плотная и сухая, что за то короткое время, что, пока он усердно копал неглубокую выемку, в которой мог бы поместиться флаг, Булкин успел сломать три ногтя, а пятый ноготь на большом пальце правой руки вообще выдрал с мясом. Секунду поразмыслив, пограничник торопливо стянул с себя пропахшую потом исподнюю рубаху, бережно завернул в неё алое знамя и аккуратно уложил в ямку. Затем насыпал сверху горку земли, тщательно утрамбовал её ногами. Без сожаления оторвав болтавшийся на кожице грязный ноготь, вытер тылом ладони потное, разгоряченное трудной работой и жаром лицо, в волнении огляделся: он был в огненном кольце.

Судя по тому, что на передовой ни на секунду не прекращались выстрелы, которые глухим треском бесконечно вспарывали горячий, сухой воздух, в той стороне шёл ожесточённый бой. Мысль о том, что каждый живой боец там в данный момент имеет непреходящую ценность, мигом опалила сознание растерянного парня, подстегнув его к решительным действиям.

– Ура-а-а! – неожиданно громко для себя закричал рядовой Булкин, и бесстрашно бросился под густые своды горевших деревьев. Он бежал по узкой дороге между переплетёнными вверху кронами деревьев, будто внутри огненного туннеля, подбадривая себя истошным, поглощающим страх воплем: – Ура-а-а!

Нависавшие над ним ветки, сгорев, падали на землю то впереди него, то позади, рассыпались перед своей смертью мириадами ярких искр. Парень нёсся, как угорелый, чувствуя, что с каждым метром дорога даётся ему всё труднее: не хватало дыхания, потому что раскалённый воздух обжигал лёгкие, стали заплетаться ноги, обутые в тяжёлые кирзовые сапоги. Вскоре на нём задымились гимнастёрка, галифе, и Булкин с ужасом ощутил, как к его груди и ногам стала прилипать плотная материя, всё больше и больше сковывая движения. К тому же нагрелись сапоги до такого состояния, что ему стало казаться, будто он бежит по горячим углям. С каждым метром пограничник заметно слабел, шаг его становился медленным и заплетающимся. И в конце концов окончательно выдохшийся Булкин упал. Что, впрочем, и должно было случиться с человеком, который, понадеявшись на свои силы, пытался в одиночку справиться с огненной стихией.

– Ребята… я иду к вам… на помощь, – как бы уже в бессознательном состоянии пробормотал пограничник, продолжая из последних сил ползти по дороге, цепляясь окровавленными пальцами за дёрн с выгоревшей травой. – Держитесь… ребя… – Булкин что-то прошептал, беззвучно шевеля ещё ни разу не целованными губами, сделал последнее, едва заметное движение ногами, стараясь хоть на сантиметр сдвинуться с места, и навечно затих.

Не прошло и минуты, как на рядовом Булкине, простоватом, даже в чём-то наивном пареньке из отдалённой сибирской деревеньки, разом вспыхнула пограничная форма. Смерть его была ужасна.

…Между тем бой на опорном пункте был в самом разгаре. Фашисты, разъярённые несколькими днями неудач и огромных потерь, лезли напролом. И вдруг в какой-то момент наседающие немцы с удивлением отметили, что выстрелы со стороны советских позиций неожиданно прекратились. Вначале это сбило их с толку, и они на какое-то время сами перестали стрелять, продолжая по инерции всё же двигаться вперёд, но уже не так рьяно, а с предупредительной осторожностью, с тревогой и недоумением вслушиваясь в тишину. Эта внезапно наступившая тишина была нехорошая и таила в себе опасность. Но вскоре к фашистам пришло понимание, что у пограничников закончился боезапас.

– Рус, сдавайс! В плен сдавайс! – тотчас принялись они кричать на разные голоса, как видно ободрённые этим обстоятельством. – Сохранить жить, младо рус!

Политрук Гришин, яростно глядя на приближавшихся, не в меру расхрабрившихся фашистов, ожесточённо сплюнул.

– Веселятся сволочи! – прорычал он, багровея от гнева.

К этому времени ветер утих, бензин выгорел и огонь, полностью уничтоживший пограничную заставу, немного ослаб и уже не так быстро приближался по низкорослой траве к окопам, окружённым свежевыброшенной землей. Зато исходивший от пожарища жар невыносимо нагревал на спинах мокрые гимнастёрки, до того напитанные потной влагой, что их можно было выжимать. От гимнастёрок валил белёсый пар. Птицы, напуганные пожаром, улетели, стояла гнетущая тишина. В воздухе остро пахло сгоревшим порохом, золой и углём.

Начальник заставы лейтенант Тюрякин внимательно оглядел горстку уцелевших бойцов, застывших в ожидании его распоряжений. Их осталось всего пятнадцать: измученных каждодневными боями, обросших жёсткой щетиной, грязных, истощённых людей в разорванных, сгнивших от пота гимнастёрках, еле стоявших на ногах, но тем не менее готовых сражаться до конца.

– Товарищи красноармейцы, – сказал он, мучительно подыскивая нужные слова, хмурясь, от волнения покусывая покрывшиеся коркой сухие губы, – некоторые наши товарищи погибли, так и не увидев в глаза ни одного фашиста… при обстреле наших рубежей из дальнобойной артиллерии. Нам же в отличие от них не только довелось увидеть врага, но и встретиться с ним лицом к лицу. На своём опыте мы убедились, что не так страшен чёрт, как его малюют. Родина нас не забудет. Лучше умереть, чем опозорить гордое звание советского пограничника.

Морщась от ноющей боли в раненом плече, Тюрякин двумя руками не спеша снял с головы мятую, покоцанную пулями каску. Аккуратно положив её на бруствер, он деловито поправил пограничную фуражку, надёжно закрепил под подбородком влажный от пота ремешок, чтобы в рукопашном бою фуражка не свалилась. Снова оглядел пограничников. На минуту его тёмные, суровые до этого глаза просветлели, обветренные губы тронула доверчивая улыбка: не было для него сейчас никого ближе и роднее этих парней, безмерно уставших от боёв, но доверявших ему бесконечно.

Лейтенант с лёгким сердцем удобнее перехватил винтовку, ранее принадлежавшую погибшему во вчерашнем сражении рядовому Никитину, всем корпусом повернулся в одну сторону, затем в другую, за короткий миг вобрав глазами приготовившихся к броску пограничников, осунувшиеся лица которых стали суровыми и неприступными.

– Вперё-ёд! За Ро-одину! – закричал Тюрякин и первый выскочил из окопа, устремившись вперёд, глядя перед собой злыми глазами, затенёнными козырьком сломанной фуражки. Он большими прыжками бежал навстречу своей погибели с какой-то удивительной, необъяснимой радостью, слыша за спиной дружное громкое «ура!».

Ох, как не хотелось Василию отрываться от спасительной земли, к которой он приник, словно младенец к титьке родной матушки, едва ли не всю жизнь охранявшей его от всевозможных бед и огорчений. Всё его внутреннее состояние пока ещё живого человеческого существа противилось тому, чтобы он так вот взял да и покинул окоп. Но, на его счастье или на беду, тут как посмотреть, Васёк не был слеплен из сдобного мягкого теста, а имел своенравный характер. Подавив минутную слабость, Гвоздев на мгновение прикрыл глаза, опёршись руками на край окопа, легко вынес своё худощавое тело наверх. А когда широко распахнул зажмуренные глаза и увидел бегущих с ним плечом к плечу своих товарищей, его как-то сразу охватило чувство сопричастности; неожиданно пришло понимание того, что он является малой частицей общего целого с этими простыми людьми, которые, не щадя живота своего, вот уже восьмые сутки с беззаветным героизмом сражаются с жестоким и вероломным врагом.

– Ура-а! – подхватил Васёк, воодушевлённый новым чувством, влекомый вперёд желанием во что бы то ни стало разгромить немцев. Выставив перед собой винтовку с примкнутым к ней штыком, краем глаз видя исходивший от его четырёхгранного лезвия солнечный тусклый свет, полусогнувшись, он бежал вперёд, до боли в мышцах разевая распяленный в крике рот: – Ура-а!

Увидев перед собой измождённую горстку советских пограничников, у которых от недоедания и бессонных ночей страшно почернели лица, немцы, по всему видно, решили от рукопашной схватки не уклоняться, чтобы наглядно продемонстрировать этим славянским варварам превосходство своей арийской расы. Они продолжали всё так же нагло идти навстречу, по-волчьи озлобленно щеря в кровожадной ухмылке влажные зубы.

Василия особенно задело то, что фашисты шли, как будто они находились на прогулке, и вид имели соответствующий: рукава засучены, кое у кого беспечно болталась на поясном ремне каска, как будто они считали себя заговорёнными. Набегавший время от времени ветер трепал их белобрысые чубы, торчавшие из-под солдатской пилотки, небрежно сдвинутой набок. Но даже при всей этой наглости Васька чрезмерно поразил один здоровенный рыжий детина с непокрытой головой, в расстёгнутом мундире; отстегнув от ремня обшитую войлоком фляжку, он прямо на ходу безбоязненно сделал пару глотков, по всему видно, водки, потому что и без того потное его лицо заметно разрумянилось. Но и столь вызывающего поступка показалось рослому фашисту мало, и он громко крикнул что-то обидное на своём языке, обращаясь к Василию, пренебрежительно указал в его сторону пальцем.

«Он, гад, меня даже за человека не считает», – мелькнула у Василия обидная до слёз мысль. От злости и ненависти к этому фрицу у него моментально перехватило дыхание, в секунду захлестнуло удушьем горло, и он враждебно прошипел:

– Это мы ещё посмотрим, кто кого.

Не сводя потемневших, настороженных глаз с немца, дыша сипло и отрывисто, Гвоздев с раздувающимися от гнева ноздрями, на подрагивающих ногах двинулся навстречу рослой фигуре. Когда между противником оставалось шагов двадцать, фашист, находясь в пехотной цепи, вместе со всеми тоже перешёл на бег. Расстояние между ними с удивительной скоростью сокращалось. Васёк уже мог легко разглядеть его мясистый подбородок, дрожавшие полные щёки и даже висевшую на кончике облупленного носа сопливую каплю. У немца, распаренного бегом и жарой, к смуглому от загара лбу прилипли жиденькие светлые волосёнки. Фашист с каждым шагом увеличивался в габаритах и скоро уже чуть ли не нависал над мелкорослым, щуплым пограничником. Васёк в упор, не мигая, с какой-то отчаянной решимостью, совсем без страха смотрел на его багровое толстощёкое лицо, на то, как у него вращались в орбитах выпуклые глаза и шевелились слюняво отвисшие губы. Фашист, очевидно, кричал что-то неприличное, но что именно, Гвоздев разобрать не мог, как ни напрягался.

«Я же ведь ихнего языка не знаю, – внезапно пришла откуда-то из глубины сознания мысль, и Васька изнутри охватил истеричный смех, который наружу вырвался ужасного вида гримасой на прокопчённом, с грязными дорожками пота лице. – Идиот!»

В самый последний момент нервы у фашиста сдали, он вскинул автомат и качнулся в левую сторону, чтобы уйти с линии поражения штыком. Но выстрелить он так и не успел: Гвоздев стремительно ухватил винтовку за ствол и со всей мощи, на какую был способен, сбоку ударил его в челюсть прикладом. Васёк и сам потом не мог себе объяснить, что с ним в тот миг произошло, что его подвигло на столь глупый поступок. Всё произошло неосознанно, как в тумане. Но как бы там ни было, приём удался, и немец, не ожидавший такого поворота, вскрикнув, безвольным кулем свалился в траву. Тогда Гвоздев снова перехватил винтовку и двумя руками, по-дурному хакнув, на всю длину вонзил острое жало штыка в его пухлую грудь. Васёк кончиками пальцев ощутил предсмертную дрожь рослого немца, мельком взглянул на то, как судорожно дёргаются толстые ноги, обутые в подкованные сапоги; но даже самой малости жалости к этому завоевателю у него в душе не возникло. «Первый», – как о чём-то постороннем, словно о неодушевлённом предмете, подумал Васёк об убитом им в первом рукопашном сражении немецком солдате.

Он оторвал холодный взгляд от остывающего трупа, взглянул на поляну. Рукопашная схватка была в самом разгаре: рядовой Блудов безостановочно бил сапёрной лопаткой лежавшего на земле немца, в горячке перерубал тому шею, а через минуту и сам, подпрыгнув, упал, сражённый пулей пробегавшего мимо фельдфебеля; пал, истекая кровью, под ударом вражеского кинжала рядовой Ерохин; сцепившись, не на живот, а насмерть, дрались Алесь Лукашенко и какой-то дюже изворотливый фашист. Заметив, что Алесь ослабевает, Васёк стремительно пересёк поляну и сзади воткнул штык в спину его противника. Не успел развернуться, а к нему уже подскочил другой немец, длинный, как каланча, с вытянутым, серым от страха лицом, посреди которого торчал «шнобель». С ним Гвоздев справился без особого труда, машинально отметив про себя: «Третий».

Вскоре сражение распалось на десятки рукопашных схваток, и в голове у Василия всё перемешалось. Он только помнит, да и то, как в густом тумане, что куда-то всё время бежал, кричал что-то несусветное, крыл кого-то отборным матом, что в мирное время для него было несвойственно; а потеряв в пылу боя свою винтовку, со злостью разрывал скрюченными пальцами деревянных, как будто не своих, рук чей-то рот, растягивал резиновоподатливые обслюнявленные губы до тех пор, пока они не рвались, кровеня горячим и без того окровавленные руки и лицо. А ещё он запомнил то чувство, которое испытал, когда выдавил какому-то визжащему фашисту глаза, потому что его тёплые глазные яблоки на ощупь были похожи на два жидких недоваренных куриных яйца, такие же склизкие и противные; а ещё этот надолго оставшийся во рту пряный привкус человеческого мяса, когда Васёк, не раздумывая, откусил другому немцу ухо, в мгновение ока перегрыз твёрдый хрящ.

Единственное, что до пронзительности ясно запечатлелось у него в памяти, была геройская смерть начальника заставы лейтенанта Тюрякина. Она произошла на глазах Василия. В ту минуту разгоряченный сражением Гвоздев как раз куда-то бежал, подхватив на бегу с земли кем-то выроненную сапёрную лопатку, и случайно заметил краем глаза раненого унтер-офицера. Тот стоял на четвереньках и безостановочно мотал низко опущенной головой со свалявшимися от обильной крови волосами. Затем он с трудом поднялся, упираясь, словно немощный старик, в землю, в руках он держал «вальтер». Качаясь из стороны в сторону, унтер-офицер прицелился в Тюрякина, который в это время душил у себя подмышками двух немецких солдат. Они дёргались и напрасно пытались глотнуть свежего спасительного воздуха, лица у них уже густо посинели и теперь надувались с пугающей быстротой.

– Товарищ лейтенант! – срывая голос, предупреждающе заорал Васёк, переживая за ценную жизнь своего командира, висевшую сейчас на волоске. – Немецкий офицер! Слева-а-а!

С округлившимися от ужаса глазами Гвоздев увидел, как унтер-офицер, опережая, торопливо несколько раз выстрел. Одна из пуль попала точно в голову Тюрякину, он крупно вздрогнул, немного постоял, покачиваясь, и упал на спину, безвольно раскинув руки. Вывалившиеся из его ослабевших рук фашисты, тоже попадали на землю и остались лежать без движения.

– Гад! – сам не свой заорал Васёк и, метнувшись к немецкому офицеру, одним махом срезал ему верх макушки острым ребром лопатки, а потом подскочил к лейтенанту. Став на колени, он порывисто приподнял голову Тюрякина, со страхом заглянул в его лицо. Определить, что он мёртвый, труда не составило. Васёк бережно прикрыл уже помутневшие глаза лейтенанта веками.

И тут у парня не выдержало сердце, и он, задрав голову к небу, на весь лес неистово закричал, дрожа как в лихорадке:

– Ко-ман-дира-а уби-или-и! – голос его был полон тоски и отчаяния.

В этот самый момент его и ударили сзади по голове каким-то тяжёлым предметом, должно быть, прикладом винтовки «маузер» образца 1898 года, которые были на вооружении у немцев. Свет в глазах Василия померк, он безвольно уткнулся лицом в тёплые и душистые лесные травы. «Убили», – с поразительным для себя спокойствием, даже с облегчением, ощутив вдруг небывалую покорность судьбе, подумал он, прежде чем потерять сознание.