Одновременно с авиацией, которая, вторгшись в воздушное пространство Советского Союза на глубину 250–300 километров, нещадно бомбила военные и промышленные объекты, железнодорожные узлы, аэродромы и морские порты, а также с массированными огневыми ударами дальнобойной артиллерии по советской территории, германское верховное командование в целях обеспечения внезапности двинуло свои войска вторжения по всему фронту от Балтийского моря до Карпатских гор.

* * *

Двенадцатая погранзастава располагалась в глубине глухого смешанного леса. Из-за сложного рельефа местности, где овраги с крутыми склонами сочетались со скалами и непроходимыми дебрями, протяжённость участка границы составляла шестнадцать километров. К отдалённой лесной заставе вела единственная грунтовая дорога, замысловато петляла среди высоченных деревьев, то опасно сбегая на повороте в лог, то едва ли не вертикально поднимаясь на вершину островерхого холма. Основным транспортным средством здесь являлись две пароконные повозки. На территории заставы располагались казарма, приземистый, рубленный из сосны дом, где размещались все необходимые службы, а также проживали офицеры, конюшня, коровник, в котором находились две коровы, свинарник с одиннадцатью поросятами, баня, склад и ещё несколько нужных хозяйственных построек.

Штатная численность заставы составляла 42 человека: начальник заставы, его заместитель, старшина заставы и 4 командира отделений. Полевой телефон, который являлся единственным техническим средством связи, связывал заставу со штабом пограничного отряда, находившегося в пяти километрах от границы в деревне Кувайс.

Без труда смяв опорные пункты на стыке 12-й и 13-й застав, противник, не снижая темпов своего наступления, продолжил движение, стремясь скорее проникнуть вглубь СССР, ведя встречные бои с выдвигающимися частями и соединениями Красной Армии, не давая им занять оборонительные рубежи. Расположенную на равнинной местности 13-ю погранзаставу фашисты легко расстреляли из танков на удалении 500–600 метров, оставаясь вне досягаемости вооружения заставы, затем ворвались в опорный пункт и завершили её уничтожение. Погранотряд в Кувайсе, после продолжительных боёв понеся значительные потери личного состава, под превосходящими силами противника с боями отошёл на рубежи обороны подразделений прикрытия Красной Армии.

В первые же минуты обстрела отдалённую 12-ю заставу накрыли тяжёлые снаряды; они падали беспорядочно, высоко вздымая огненные земляные фонтаны, безжалостно выкорчёвывая столетние дубы и вязы, корёжа и ставя на попа толстые брёвна хозяйственных построек. Был разворочен коровник и убиты находившиеся в стойле бурёнки, обрушился от взрыва угол свинарника и перепуганные насмерть поросята с визгом разбежались по всему лесу. С жутким стоном ржали в конюшне взбесившиеся кони, с диким топотом метались в замкнутом пространстве, потому что не нашлось ни одного человека, который догадался бы их перевести в более безопасное место. Да и времени на то, чтобы заниматься с лошадьми, не было, так как в эту минуту весь личный состав заставы находился в окопах, траншеях, открытых щелях и дзотах, своевременно заняв свои места согласно боевому расчёту, с томлением в сердце каждую секунду ожидая вражеской атаки.

– Последнее дело – ждать и догонять, – взволнованно произнёс с заметной хрипотцой первый номер пулемётного расчёта рядовой Ярыгин, пристально вглядываясь в прорезь станкового пулемёта «максим». Ему предстоял первый в его жизни бой, и пограничник продолжал всё так же крепко сжимать потными ладонями рукоятки, боясь отнять руки, чтобы при появлении фашистов вовремя успеть нажать на гашетку. – Так можно и умом свихнуться.

Второй номер рядовой Петька Одинаров, который ежеминутно с нетерпением высовывался из-за бруствера, с удивлением покосился на него, мимоходом скользнул взглядом по значку ворошиловского стрелка на гимнастёрке, но промолчал. Над бруствером торчали только округлый верх его зелёной новой каски да прикрытые её тенью карие глаза. Для Одинарова предстоящий бой тоже был первый, и он переживал не меньше: безостановочно облизывал кончиком языка сухие губы и время от времени тылом смуглой ладони наспех вытирал мокрую капельку под носом, выступившую от величайшего волнения.

– Без моей команды не стрелять, – звенящим от напряжения голосом предупредил затаившихся пограничников лейтенант Тюрякин. – Боеприпасы не расходовать, бить только наверняка. Патроны надо беречь… чтобы хватило до прихода регулярной армии.

Он знал, о чём говорил. Боезапас заставы составлял: патронов калибра 7,62 – по 200 штук на каждую из 37 пятизарядных винтовок образца 1930 года и по 1600 штук на каждый ручной пулемёт Дегтярёва, коих было всего три штуки, да 2400 патронов на станковый пулемёт «максим». Ручных гранат РГД приходилось по четыре штуки на каждого пограничника, а противотанковых гранат – всего лишь 10 на всю заставу. Правда, по решению начальника пограничного отряда майора Козина в связи с угрожающей обстановкой количество патронов было увеличено в полтора раза. Только вряд ли и этого запаса хватит больше чем на день-два самоотверженной обороны, если наступательные действия противника примут ожесточённый, кровопролитный характер.

Из леса выбежали рядовые Блудов и Ерохин, отправленные два часа назад в разведку. Держа в одной руке винтовку, другой отчаянно размахивая, как будто для того, чтобы придать себе большую скорость, они огромными прыжками мчались к окопам, сшибая ногами метёлки пырея. Высокая, мокрая от обильной росы трава хлестала их по влажным голенищам. Одновременно с тревогой и внутренним облегчением, что разведчики наконец-то вернулись, Тюрякин с нетерпением наблюдал за их приближением. Перед самым бруствером, запнувшись носком сапога за свежую земляную насыпь, бежавший впереди Блудов, упал на колени. Но он так торопился, что не стал утруждать себя тем, чтобы сразу подняться, а просто сполз в окоп головой вперёд, сноровисто работая локтями.

Подавшись ему навстречу, лейтенант Тюрякин коротко выдохнул:

– Ну?

– Немцы там, – забормотал запыхавшийся Блудов, поспешно поднялся на ноги, указал вытянутой рукой на уходившую в лес просёлочную дорогу. – На бронетранспортёрах. А ещё мотоциклисты.

– Слышите, товарищ лейтенант? – быстро спросил Ерохин, спрыгнув следом за товарищем в окоп, и мотнул головой в сторону леса. – Едут!

Метнув в указанном направлении тревожный взгляд, Тюрякин зычным голосом оповестил:

– Пригото-о-овиться!

Пограничники как-то сразу подобрались; без суеты, скупыми и деловитыми движениями разместили гранаты в земляной нише окопа, цинки с патронами, удобнее поправили каски и, навалившись грудью на бруствер, выжидательно замерли, цепко вглядываясь в заросшую муравой дорогу и дальнюю кромку леса, откуда с минуту на минуту должны были появиться немцы. Судя по их обветренным, сосредоточенным лицам, которые в минуту опасности стали чрезмерно суровыми и неприступными, страху ни у кого не было. По крайней мере, внешне это никак на пограничниках не проявлялось.

Наступила тягостная тишина, которая всегда бывает перед бурей, нарушаемая лишь мирным жужжанием пчёл да беспечным стрёкотом кузнечиков в траве. Бабочка крапивница, обманутая этой тишиной и неподвижно замершим молодым пограничником, украинцем Тарасом Козаком, без опасения села на кончик его носа, очень похожего на бараболю средних размеров. Парень невольно свёл голубые зрачки к носу, и уголки его твёрдо сжатых губ тронула слабая улыбка.

– Дурашка, – почти беззвучно прошептал он, и бабочка, очевидно, напуганная шевелением его по-юношески припухлых губ, торопливо улетела. Она ещё долго порхала над лесными душистыми цветами, пока не поднялась высоко вверх и не пропала из виду, как будто растворилась в тёплом, напитанном солнечным светом воздухе.

В лесу уже отчётливо послышался звук работающих моторов, который по мере приближения неимоверно усиливался, отражаясь раскатистым эхом от деревьев. Вскоре показался немецкий авангард, состоявший из десятка мотоциклов с пулемётами на люльках, и сразу же звонкий треск от их выхлопа и вонючие клубы серого дыма заполнили обширную поляну. Не прошло и пяти минут, как вслед за авангардом из леса на большой скорости выехала колонна бронемашин. В кузовах плотными рядами сидели немецкие автоматчики. Это была боевая ударная группа в составе батальона с бронетранспортёрами и мотоциклистами, оставленная для блокирования и последующего уничтожения отдалённой 12-й погранзаставы.

– Кажись, и до нас вражины добрались, – негромко проговорил белорус ефрейтор Алесь Лукашенко и вымученно улыбнулся. Тщательно вытерев влажную от волнения ладонь сбоку о галифе, он цепко взялся за шейку ложи, аккуратно положил палец на спусковой крючок, выбирая цель, стал медленно поводить стволом.

Педантичные немцы отлично знали своё дело. За какие-то полчаса, заполонив поляну, они по всем правилам военной науки быстро развернулись в боевой порядок под лающие крики своих офицеров и, разгоряченные недавним боем и неровной, тряской лесной дорогой, сразу же пошли в атаку. Вначале они шли торопким шагом, а когда до окопов с залёгшими в них пограничниками осталась сотня-другая метров, перешли на бег, на ходу строча из автоматов. Впереди автоматчиков, посередине и по флангам ехали три бронетранспортёра, поливая из станковых пулемётов оборону русских пограничников.

– Огонь! – истошно закричал Тюрин, отрывисто взмахнул рукой, резким жестом рассекая горячий воздух, и первый выстрелил из пистолета в сторону приближающегося неприятеля.

Первый бой был скоротечным и ожесточённым; казалось, что наступавших немцев ничто не могло остановить, даже смерть: цепи их заметно редели, но они всё так же настойчиво продолжали бежать вперёд, стреляя от живота веером, совсем не жалея патронов. Автоматы в их волосатых руках дёргались, словно параличные, и многочисленные пули, беспрестанно цвикая, с силой ударялись в брустверы, взрывали сухой песок, подкидывали его мелкими фонтанчиками в воздух.

На правом фланге, где находился Тарас Козак, бронетранспортёр, изрыгая пулемётные очереди, неумолимо приближался к окопу. Прячась за его металлическими бортами, пригнувшись, бежали десятка два немецких солдат. Стиснув зубы, они с кровожадной ненавистью глядели перед собой из-под нависших на глаза касок, выставив вперёд чисто выбритые подбородки, под которыми туго крепились мокрые от пота ремни.

Тарас обвёл тоскливым взглядом товарищей, наскоро вытер тылом ладони слезящиеся от пыли глаза, схватил из ниши противотанковую гранату и метнулся из окопа.

– Куда? – запоздало крикнул политрук Гришин. – Назад! Козак!

Он видел, как молодой пограничник, перевалившись через бруствер, сноровисто работая локтями, извиваясь, проворно пополз навстречу бронетранспортёру. Было заметно, как метёлки высокой густой травы, в которой скрывался Тарас, шевелились. Когда до бронемашины осталось с десяток шагов, Козак торопливо поднялся в полный рост, размахнулся и бросил гранату под днище грозной машины. Граната ещё находилась в воздухе, когда немецкий пулемётчик от страха поспешно нажал гашетку. Выпущенные им пули мощно ударили в тело пограничника, разрывая зелёное сукно гимнастёрки, отворяя выход крови, мигом брызнувшей из его груди тёмной длинной лентой. Тело Тараса несколько раз дёрнулось, потом выгнулось назад в пояснице, и он упал на спину, всплеснул руками, как будто несказанно удивлённый таким поворотом дела.

За секунду до этого, под днищем бронетранспортёра рванула противотанковая граната, выплеснув наружу огонь и чёрный столб дыма, перемешанный с чернозёмом, он вздрогнул и застыл на месте. Пулемётчик, застигнутый взрывной волной, посечённый острыми осколками, стремительно вылетел из кузова и, кувыркаясь в воздухе, упал в нескольких метрах от машины, распластавшись на горящей от бензина земле.

Потрясённые героическим подвигом своего товарища пограничники с такой силой обрушили огонь на немцев, что фашисты мигом откатились на исходные позиции, явно напуганные столь безумными действиями обороняющегося противника.

В этот день немцы предприняли ещё две атаки, но так и не смогли продвинуться вперёд хотя бы на такое расстояние, чтобы занять самую незначительную открытую щель, не говоря уже об окопах, и тем более о дзоте, где засел с ручным пулемётом Дегтярёва старший сержант Курехин. Он служил уже пятый год, считался старослужащим, не успев демобилизоваться из-за начавшейся войны.

Вся поляна перед окопами была густо усеяна трупами немецких солдат. И если с наступлением ночи двое пограничников незаметно вынесли мёртвое тело украинца Козака с поля боя и с почестями похоронили в лесу, обнажив в молчаливой скорби головы, то фашисты своих не собирись не то что хоронить, но даже и убирать; очевидно, они намеревались это сделать после разгрома горстки советских пограничников.

Ночь прошла относительно спокойно, если не считать того, что фашисты время от времени для острастки открывали огонь из пулемёта в сторону наших укреплений. Ранним же утром, когда над поляной ещё стлался белёсый туман, оседая на траве капельками воды, клубился в кронах деревьев сиреневой дымкой, немцы, прежде чем пойти в очередную атаку, обстреляли позиции пограничников из миномётов.

В течение тридцати минут мины с пронзительным свистом одна за другой летели на позиции пограничников, с глухим шумом взрывались, выкорчёвывая кусты орешника и боярышника, под сенью которых были выкопаны окопы, дыбом ставили целые пласты плотно утрамбованной земли, раскатистым эхом замысловато метались некоторое время по лесу и глохли где-то далеко-далеко, за краем земли. Смертоносный металл ложился густо и равномерно по строго запланированным квадратам. Скоро невыносимая острая вонь сгоревшего пороха и обугленного человеческого мяса легко поглотила душистые, чуть сладковатые запахи земляники и лесных фиалок.

Выглянув из-за леса, горячее солнце высушило туман. Но бледные его остатки ещё долго держались в мокрых низинах, длинными змеиными хвостами волочились у комлей деревьев, постепенно растворялись в нагревающемся воздухе. Набежавший с востока ветер унёс с собой смрад и тяжёлые запахи войны, из леса снова пахнуло смолой и душистыми травами.

Не успел туман окончательно рассеяться, а немецкая пехота уже с нетерпением выступила на советские позиции, исковерканные и изрытые, словно огромными кротами. Фашисты, по всему видно, полагали, что очистили сопредельную территорию от дерзких и отчаянных до безумия пограничников, потому что в атаку шли уверенной поступью, весело перекликаясь, и, хотя держали перед собой автоматы наизготовку, всё же не верили, что в этом аду мог кто-нибудь уцелеть. В этот раз они даже не стали задействовать бронемашины. Как же заблуждались эти самоуверенные вояки!

Лишь только немцы приблизились к окопам на расстояние каких-то десяти – двадцати шагов, вытягивая шеи, с любопытством разглядывая их внутреннее устройство, выискивая глазами трупы, как позиция противника, казавшаяся до этого момента вымершей, внезапно ожила. Над брустверами появились серые от пыли, с грязными полосами засохшего пота на обветренных лицах головы бесстрашных защитников. С криками «Смерть фашистским оккупантам!» пограничники ловко закидали немцев гранатами, а потом открыли по ним шквальный огонь. Вражеские солдаты, которым в эту злосчастную минуту показалось, что к русским ночью подоспела помощь численностью не менее роты (хотя на самом деле их стало на два десятка меньше), охваченные ужасом резво побежали назад, падая под прицельным огнём противника. В этот день немцы так и не решились вновь атаковать укрепления советских пограничников.

Ночь так же прошла в относительном спокойствии. Было похоже на то, что немцы задумали что-то очень нехорошее, дожидаясь следующего дня. Но и очередное утро ничего не изменило в положении вещей, хотя фашисты теперь уже в течение двух часов методично долбили советские позиции минами. Но, как только они снова и снова шли в атаку, им всякий раз приходилось невольно откатываться назад, оставляя на поле боя убитыми всё больше и больше своих солдат. За три дня немцы потеряли едва ли не половину батальона и две бронемашины.

По истечении же третьих суток ожесточённых боёв у пограничников закончились патроны. Обстановка сложилась безнадёжная, однако приказа отступать не было. Да и кто его мог отдать, если связь с командованием отсутствовала? Каждому пограничнику было отлично известно, что Государственная граница Советского Союза – священна и неприкосновенна! Не зря же на заставе в Ленинской комнате на стене висел яркий, красочный плакат, на котором был изображён на фоне пограничного столба с гербом СССР молодой пограничник с биноклем, зорко всматривавшийся на сопредельную сторону, и красная надпись крупными буквами: «Враг не пройдёт! Граница на замке». И тогда оставшиеся в живых пограничники единодушно решили сражаться до конца, искренне веря в то, что в скором времени им на помощь придут регулярные части Красной Армии.

Как только на землю пали сизые летние сумерки, размыв чёткие очертания немецкой техники, несколько пограничников приготовились к опасным, но необходимым действиям. Дождавшись темноты, бойцы предприняли скрытную вылазку на нейтральную территорию, намереваясь разжиться боеприпасами. И хотя душная короткая ночь уже полностью вступила в свои права, всё же состояние её было очень зыбко, оттого что вышла полная луна, предательски зависнув над лесом, освещая внизу всё голубым неживым светом.

Плотно прижимаясь к настывшей, влажной от росы земле, стараясь не делать резких движений, красноармейцы Блудов, Ерохин, Гвоздев, Лукашенко и Челюстников с превеликой осторожностью ползали по поляне от одного трупа к другому, собирали в подсумки патроны, скорострельные немецкие автоматы и винтовки. В холодном свете низкой луны раздувшиеся от жары трупы с синими опухшими лицами выглядели омерзительно. Попадались среди убитых фашистов и такие, у которых губы ощеренного рта были изрядно объедены злыми лесными крупными рыжими муравьями, выказывая на обозрение белые, чуть подсиненные луной белые зубы, словно оскаленная пасть какого-то неведомого чудовища. В потухших, остекленевших глазах страшно отражался пятнистый светлый диск. Уже тронутые коричневыми пятнами мертвяки источали невыносимый трупный запах, из носа у многих текла липкая слизь. Из-за того что немцы время от времени пускали осветительные ракеты из опасения, что пограничники вдруг предпримут на их позицию атаку, бойцам приходилось на некоторое время замирать в самих нелепых позах, терпеливо пережидать, когда погаснет ракета. В такие минуты пограничники старались не дышать, уткнувшись лицом в траву или в подмышку какого-нибудь раздувшегося до немыслимых габаритов фашиста, косясь на его чёрную скрюченную кисть руки, безвольно отброшенную в сторону. После ночных таких вылазок каждому пограничнику, задействованному в сборе необходимых для дальнейшего сражения оружия и патронов, казалось, что он пропитался насквозь зловонным духом. Но воды не было даже на то, чтобы сполоснуть лицо или помыть руки, потому что те остатки, которые ещё оставались, предназначались для охлаждения пулемёта «максим». Бойцы с брезгливым чувством вытирали грязные руки о влажную от росы траву, а затем с особой тщательностью о свои гимнастёрки.

Семь суток самоотверженно сражалась 12-я погранзастава, несмотря на численное превосходство противника в живой силе и технике. На восьмые сутки командованию батальона стали очевидны простые вещи: горстка пограничников будет сражаться до конца, а о том, чтобы сдаться на милость победителя, у героических защитников такого и в мыслях нет. А это означает одно: за время боёв солдат вермахта погибнет ещё очень много, чего допустить ни в коем случае было нельзя.

Поэтому восьмые сутки начались для пограничников довольно необычно. Изъяснялось это тем, что немцы до обеда не предприняли ни одной атаки, что само по себе уже было подозрительно. Они с самого утра занимались, по мнению пограничников, несущественными делами, не имеющими никакого отношения к военным действиям: праздно шатались с места на место, значительно поглядывая в нашу сторону. С их позиций слабый ветерок изредка приносил вкусные запахи походной кухни, пряные – от дровяного дыма, перебиваемые чуть сладковатыми, с приторно-мерзкими острыми запахами начавшихся разлагаться трупов.

– Что-то задумал неприятель, – озабоченно говорил начальник заставы лейтенант Тюрякин, в бинокль разглядывая немецкие позиции. – Жди теперь какого-нибудь подвоха. На это они мастера.

– Может, дальнобойные орудия запросили? – хмуро предположил политрук Гришин, внимательно наблюдая за немцами, задумчиво грызя зелёную былинку.

– Не похоже.

– …Или авиацию.