Степь пахнет полынью, душицей, ковылём, пылью, иногда мятой, иногда клевером. Она разная, степь… Аромат свежей травы и степных трав пахнет свободой. Так и хочется вскочить на Батыра и скакать, скакать…
В конце мая – начале июня зацветает пряная трава шалфей и потом цветёт до заморозков. Начиная с середины лета степные травы быстро выгорают, что придаёт степи оттенок золота, и степь напоминает золотое море. И если приглядеться, такая золотая маревая волна проходит от легкого ветерка, что захватывает дух. Вечером же степь краснеет алым полотном, быстро набирая этот цвет на закатном солнце.
Трава же у безымянного ручейка – сочная, зелёная – врезается в золото узкой полоской. Сразу видно, где бежит ключевая вода – зелёная вена золотого моря. Так приятно жарким летним днём окунуть в эту живительную влагу руку и горстями жадно напиться ледяной до ломоты в затылке воды… И уже потом долго глядеть на переплетение струй.
Дед любил повторять слова неизвестного мудреца:
– Человек никогда не устает смотреть в этом мире на три вещи: на звёздное небо над головой, на пылающий огонь и на бегущую воду.
С дедом Бикхан соглашался, вода зачаровывала его. Но заботы в Волгу с ручьем не утекали. Напоив коня Батыра, надо было идти дальше.
На влажной земле у ручья следы зверя остаются долго, можно попытаться проследить, разгадать и вычислить по ним добычу. Не всякое, конечно, существо следует выслеживать, вот, например, след слепушонка. Такой степной хомяк. Казалось бы, зверёк крошечный. Зачем тратить на него время? Ну тут уж как скажутся голод и твой охотничий азарт. Иногда и хомяк – заяц…
Фельдшер исправно делал парню перевязки той самой ноги, на которую пришёлся удар топором. Бригадир Ферапонтов вроде бы поуспокоился и к жеребчику, которого в своё время определил (наверное, в сердцах) на «тушёнку», претензий не высказывал. Да и с написанием Бикханом заявления по поводу перевода его на «дальние улусы» тоже пока не приставал.
Нога у молодого человека побаливала, но заживала (палка при ходьбе требовалась всё меньше), степь пахла пряно, и пора было проведать поставленные у дальнего ручья силки. Вдруг заяц или лиса попались – за пару дней всякое могло случиться. Да и подумать было о чём…
Позавчерашний приезд Николая Николаевича (так называл себя вежливый незнакомец) озадачил Бикхана. Вроде бы всё нормально, правильно – и говорит хорошо, красиво, и ведёт себя интеллигентно, но что-то настораживает. Парень стал вспоминать: гость остался на ночёвку в летнике (места после смерти деда хватало в аккурат), а переночевав, уехал ранним утром на кинопередвижке. Гостю повезло с попуткой, да и колхозникам привезли и показали не только старенького «Чапаева», но и продолжение – нового «Чапаев с нами». Фильм парню понравился, наконец, сбылась детская мечта, выжил командир и, выбравшись в наши дни, мокрый, сразу после выступления возглавил атаку на врага! Вот это дело! А ты сидишь тут, ждёшь восемнадцатилетия…
Прощаясь у плаката с рекламой фильма, парень поделился своими мечтами об отправке на фронт со словоохотливым Николаем Николаевичем. А гость ответил:
– Вы не особо торопитесь, молодой человек, – тут он слегка прищурился и улыбнулся. – Может, отец заглянет в скором времени…
Прокручивая в голове недавние события, вспомнил парень, что ночью мужчина много расспрашивал его о жизни, о происшедшем с дедом «несчастном случае» да и вообще про местное житьё-бытьё… И мало-помалу степняк рассказал ему всё (ну или почти всё), что произошло с ним в последние дни. Промолчал только про Алевтину – да и не его это был секрет, нечего говорить зазря… Рыжая Алевтина, встретив в летнике Бикхана Николая Николаевича, всё поняла – принесла еды на двоих и шмыгнула за дверь, не одарив гостя ни улыбкой, ни даже взглядом. Вроде бы есть человек – и нет его для неё. Степняк испытал смешанные чувства: с одной стороны – обрадовался, с другой – огорчился. Хороший человек Николай Николаевич, и пошутить, и вдумчиво выслушать может. Парень так проникся симпатией к гостю, что даже подарил ему одну из бережно прибранных дедом в сундучок газет. Той самой, где описывался поединок Бикхана с волком годичной давности. Только вот зачем приезжал к ним мужчина – молодой человек так до конца и не понял…
Слова Николая Николаевича, сказанные на прощанье, цапнули за сердце – отца он помнил смутно, как в мареве, только силуэт и несколько эпизодов из далёкого детства: сильные руки подхватывают, подбрасывают и ловко ловят, а он, Бикхан, летит – и испытывает чувство такое упоительное, такое яркое, что просто визжит от счастья. Одновременно слышит – довольный отцовский смех! Папа вкусно пахнет своим и лошадиным потом, степью, и отец большой, большой… Всё это изредка снилось Бикхану, во сне он пытался тянуться к отцу – но не успевал и иногда просыпался. Когда это случилось в летнике, чутко спавший дед сказал, что парень просто не мог помнить этих полётов, ему тогда года два было – но пацан помнил, помнил твёрдо.
Прощаясь с гостем, степняк хотел задать вопрос, уточнить, что тот знает об отце и что имеет в виду, но передвижка, выпустив клубы дыма из выхлопной трубы, бодро запылила в сторону города. Забренчав ведром, висящим сзади, она увезла начальника. Жаль – теперь у Бикхана было к нему много вопросов…
Пока парень утопал в своих мыслях, из степи донесся странный, доселе не слышимый в этом глухом краю звук, заставивший зашевелиться уши конька и настороживший молодого человека. Откуда в степи звук шелеста и удара будто бы лопаты о камень?
Всё оказалось очень просто – недалеко от ручья на ровном участке степи раскинулся настоящий лагерь, состоящий из больших военных палаток. Их было много, а не парочка, как у геологов с ГРП, до которых однажды доскакал степняк. У виденных когда-то исследователей мало было не только палаток, но и горючки – посредине лагеря стояло всего пяток бочек, защищаемых навесом от солнца, да и то непонятно – полные контейнеры были или пустые… А тут уже торчало больше десятка бочек, и солдаты суетливо продолжали ставить ещё и ещё. Устанавливали надёжно, рядами, оставляя проходы, делая всё по военной науке. Да то и понятно: работали под приглядом старшины-сверхсрочника, а у него особо не забалуешь.
В начале войны много стало в степи бойцов. То проедет полуторка с офицером и полувзводом солдат с винтовками, ощетинившимися штыками, то прокатится газик с парой офицеров… Появлялись служивые внезапно и так же внезапно исчезали, волнуя бригадира Ферапонтова и отрывая его от сна в самое неурочное время. Был момент, когда бригадир даже пару дней не прикасался к пиву, охлаждавшемуся в ручье, – некогда было. Всем военным требовалось поговорить с главным, а главнее него в бригаде кто? Никто.
Все разговоры проходили в тесной конторке за закрытыми дверями, здесь сладковатый пивной запах враз учуют. А тогда – прощай, бригадирская бронь, практически целиком женская бригада (слесаривший для всех Бикхан да староватый сухорукий сторож – не в счёт) – здравствуй, суровая военная служба. Ферапонтов дураком не был и пивной целибат воспринял чётко, как должное, да и в дальнейшем алкогольный запашок стал витать над ним гораздо реже. На глазах офицеров мужчина стал заниматься делами гораздо чаще, принимая гордые командирские позы и демонстрируя громкими указаниями всем подряд свою несокрушимую волю и полный контроль над ситуацией. В команде посмеялись и обращать внимание на громкие приказы Ферапонтова перестали, пропуская половину произнесённого мимо ушей.
К бригаде отношение военных было хорошее, можно сказать, замечательное – женщины почти все, как на подбор, разбитные, румяные и при военных – говорливые. Меткое словцо, удачная шутка радовали и военных, и работниц. Жалко, что бывали служивые по разу, реже – по два, пошутят, расскажут свежие новости и дальше. А куда дальше – молчат, посмеиваются. Но каждый приезд запоминался надолго, бабы потом шушукались по углам, не допуская, впрочем, Бикхана к своей беседе. Да он и не рвался туда – готовился к своей самой главной стезе, военной. Скоро-скоро он и сам будет гладко выбрит и во всём казённом поедет защищать нашу Родину.
Зорким глазом он присматривался к выправке и манере общения между бойцами, впитывая – как сухая степь лёгкий дождик, моментально, без луж – всё, до чего его пытливый ум добирался незряшной думкой. Военные – они все разные: одни – более ладные, с подогнанным обмундированием и продуманными, подстроенными под скупые мужские движения, амуницией и инструментами. Другие – с чубом, выбивающимся из-под пилотки, залихватские, громкие, шумные. Да и среди новобранцев встречаются как пришибленные и помятые, явно чувствующие себя не в своей тарелке, так и спокойные и молчаливые. Обувь у воинов разная, но всегда запылённая. При этом офицеры – в ладных, хромовых, юфтевых сапогах, солдаты – в кирзе или ботинках с обмотками. И под всеми пылит степь, что ни говори.
Интересно, выяснилось, что у бывалых солдат не по одному ножу. Казённый, висевший «по уставу» на поясе, обычно дополнялся засапожным, небольшим, но удобным, ухватисто располагавшимся в голенище, рядом с ложкой. И достать удобно, и окружающим не видно – чудеса, да и только.
Случилось однажды степняку повстречать и настоящего мастера метательного дела. Высокий шофер, ладный, как с картинки, достал зачем-то из кабины полуторки истыканную доску и, повесив её на задний борт, отошел метров на двенадцать. Встав вполоборота к мишени, он внезапно взорвался странным танцем, сопровождаемым молниеносным блеском и стуком о деревяшку. Когда сержант остановился, видевшие этот танец кухарка Стеша, Бикхан и сторож Пантюхин удивлённо ахнули – в доску в виде буквы «С» с точкой в конце были вогнаны девять странного вида (без рукоятей) ножей.
– Валентин Шалыгин, Советский Союз! – застенчиво улыбнулся метатель и, не торопясь, пошёл выдёргивать ножи и убирать их в штатные, абсолютно незаметные на обмундировании места. Два спрятались в пилотку, два в рукава, один за шиворот и целых четыре в сапоги (в каждый по два – слева и справа). Старшина, приехавший вместе с офицером и взводом солдат, покуривавший в шаге от бригадных, засмеялся и, закашлявшись, разъяснил замершим совхозникам:
– Валентин – артист Ленинградского цирка, тренируется при каждой возможности, может изобразить любую букву по заказу. Но чаще всего букву «С», жена у него Светлана, осталась с дочкой, когда он добровольцем на фронт пошёл. Скучает он по ним сильно…
При подъезде к лагерю Бикхана остановил вооружённый часовой:
– Стой, кто идёт?
– Борис Тягнияров, я – из соседней бригады, совхоз имени Маджафарова.
– Стой на месте, сейчас вызову разводящего, он разберётся, что за бригада. Товарищ старшина! – ещё громче и в сторону лагеря крикнул солдат.
– Шо ты голосишь, як скаженный, товарищ рядовой, – откликнулся дородный усатый старшина, – сейчас подойду, разберусь.
Подходил небыстро, уверенной походкой бывалого человека. Похож был на давешнего знакомца из полуторки, но точно не он. Есть во всех старшинах что-то общее. Цепким взглядом товарищ оглядел сначала Бикхана, потом Батыра – после чего спросил:
– Кто такие, чего здесь делаете?
– Я – Борис Тягнияров, из соседней бригады, – повторил Бикхан, – совхоз имени Маджафарова. А это – мой конь, Батыр.
– А делаете здесь чего?
– Силки проверял, вдруг попалось чего… Охотник я.
– И много у вас тут «охотников»?
– Да, почитай, я один остался. Дед помер, да ему с хромой ногой тяжело уже было по степи шататься.
– И где это вы стоите – далёко?
– Километров пятнадцать отсюда будет.
– Далековато…
Тут старшина приосанился, погладил усы, подумав, взмахнул рукой.
– Айда за мной к командиру, покажем тебя, охотничек!
Не дожидаясь, пока солдат опустит винтовку, зашагал к лагерю. Солдат пропустил коня и мотнул в сторону старшины головой, следуй, мол. Бикхан не стал ждать третьего приглашения и послушно направил конька вслед, а затем в параллель старшине. Шли молча, шагом, старшина взял поравнявшегося с ним конька под уздцы.
Дойдя до лагеря, повёл к одной из трёх больших палаток, уже стоявших в середине. Спешившись и накинув поводья коня на кол палатки, Бикхан вслед за старшиной зашёл за полог. Палатка была большая, видать, штабная. Командир и какой-то второй, высокий военный, разом прекратили негромкий разговор и повернулись к вошедшим.
– Разрешите доложить, – откозыряв, сказал старшина, – задержан на подходах к расположению отряда, говорит – колхозник, охотник.
– Хорошо, – ответил невысокий седоватый человек негромко, но значительно. И обратился к Бикхану расслабленным тоном: – Далековато забрался охотник. Ваши летние пастбища не здесь, городок должен быть в километрах 14–15, – и сразу без паузы, резко: – Как зовут? Кто старший в городке?
Взгляд командира моментально стал жёстким и колючим.
– …Зовут меня Борис Тягнияров. Старший у нас – бригадир Ферапонтов.
Командир достал из нагрудного кармана гимнастёрки небольшую записную книжечку, мельком глянул, и его взгляд, обращённый к Бикхану, потеплел.
– Тут вроде сходится, – задумчиво сказал он. – А на кого охотишься и почему без ружья?
– Так силки сладил на зайцев у ручья. С ружьем охотиться не могу, порох дорогой, да и собаки у меня нет – кто зайца загонять-то будет. Не на коне же рыскать, чтобы забивать серого плетью на скаку…
– Тоже верно, хотя и такой способ охоты в России был. Правда, ты правильно заметил, с собаками. Ладно, старшина, отпустите мальчика, а ты, Борис, передай бригадиру, заеду к нему на днях, познакомимся…
– Хорошо, товарищ…
– Полковник я, Гранкин Евгений Максимович. А это подполковник Журчихин – политрук. Вот, может, вдвоём и заедем.
– Спасибо, товарищ полковник, до свидания!
– До свидания, счастливого пути! Старшина, проводите Бориса.
– Слушаюсь, – старшина козырнул и, резко повернувшись на каблуке, одним движением вытянул Бикхана из палатки.
– Ну, бывай, охотник, – уже снаружи палатки протянул старшина руку для прощания. – Силки-то успел проверить?
– Нет, поскакал посмотреть, что тут такое…
– Что такое, что такое… Военный объект тут, шлындай поменьше, чтобы дозорные не задерживали, а то за каждым разом к тебе бегать – сапог не напасёшься…
– Хорошо, товарищ старшина!
…Заяц в одном из силков у реки всё-таки был, и, забрасывая тушку на луку седла, Бикхан боковым зрением увидел что-то странное в следе на влажной земле, а что – не успел умом осознать, вскочил на Батыра и направился в сторону летника.