31 декабря 1950 года.
С утра все стояли на ушах, как же – Харламов едет! Сам Харламов! Ушедший в своё время на повышение в Москву, но до сих пор курирующий Куйбышев и область. Пять лет прошло с Победы, а он по-прежнему здесь всё знает, всё помнит…
Дмитрий Георгиевич не участвовал во всеобщей свистопляске по подготовке встречи старого знакомого, прибывающего в город на Новый год. Дел было выше крыши, смотрел расчёты. Экономисты, как всегда, дали выкладки с небольшим опозданием, и тот самый люфт по времени, который изначально закладывался для успешного попадания в сроки подготовки документов, почти «съелся».
«Всё как всегда», – досадливо подумал Сергеев и, наморщив лоб, углубился в цифры. Через сутки с лишним окончательные расчёты должны уйти наверх, а у него, как назло, конь не валялся…
– Опять всю ночь не спать, – Дмитрий произнёс это вслух, подойдя к карте района с нанесённым на неё прогнозным уровнем затопления и исчезновения деревушек и посёлков. – Людей надо перевозить на другие места, а пока предупредить, чтобы собирали пожитки. Пора уже объявлять, кто куда поедет. Но это только после первоначального утверждения наверху…
Рассуждая так, Сергеев подстёгивал себя крепким, горьким, почти дегтярного вида чаем с сахаром. Напиток бодрил и придавал сил. На встречу с бывшим главным энкавэдэшником города не пошёл, думал, может, пронесёт, забудут о нём, и времени на работу останется чуть больше. Но не свезло…
Сначала снизу, взревев, загнусавил оркестр, потом послышались приветственные речи. Не обращая внимания на праздничный шум снаружи, строитель перебирал цифирь, кроя её звуками арифмометра. И тут дверь кабинета заскрипела, и уверенный, узнаваемый шаг приблизился к столу.
– Здравствуй, Дмитрий Георгиевич! Поискал тебя на встрече – не увидел. Решил сам навестить. Если гора не идёт к Магомету, он сам идёт к той горе, как говорят восточные люди. Ты чего не вылез из своего – моего кабинета?
– Сроки горят, перепроверяю цифры, – взмах рукой в сторону карты, – сам видишь, Николай Николаевич, какая коллизия с затоплением, экономистов на всякий пожарный проверяю, чтобы расчёт тютелька в тютельку сошёлся…
– Дело, конечно, хорошее, но спешить не след. На самом верху решили – я привёз тебе последние новости. Возобновляем строительство ГЭС, но будет она теперь в другом месте – вот здесь (показывает на карте).
Нокаутирующий удар со стороны Харламова был хорош! Аж звёздочки в глазах завертелись… Всё, буквально всё насмарку, теперь всё надо считать заново, с начала и до конца, посмотреть на грядущий разлив, проверить отметки геодезистов и далее… И на всё это полтора суток! Рука нащупала на краю стола недопитый стакан чая – выпил залпом, как водку, и потянулся к нагрудному карману рубашки, к успокоительному валидолу. Вытряхнул таблетку, положил под язык… В голове бродили мысли: «Но как, почему? Уже столько сил в подготовительные работы вбили, стройка с тридцать девятого начата…»
И услышал спокойный уверенный голос:
– Руководство партии тебе доверяет. Сам лично товарищ Сталин помнит твои, Дмитрий Георгиевич, заслуги перед Родиной. Понимает и объём работы, поэтому, не волнуйся, будет у тебя и время, и средства. И выплюнь эту таблетку, давай лучше сосуды правильным напитком расширять.
В руках у него появилась бутылка коньяка «КВВК».
– Тару найдёшь?
Стопки нашлись, как и блюдечко, на которое гость ловко выложил остро пахнущий лимон и порезал его на тонкие невесомые кружочки. Выпили по первой, за товарища Сталина, потом по второй, не чокаясь, за всех павших за нашу Родину, дальше пошёл непривычный тост. Обычно третий пьют за родителей – чокаясь за живых, иначе по-другому. Здесь же тост был: за нашу Победу! После замолчали, задумавшись.
Дмитрий Георгиевич прикидывал, как разольется река, что примерно попадает под затопление. Жаль, конечно, трудов, но партия зря не прикажет. Значит, есть необходимость в переносе, партии-то виднее. Она и рулевой, и кормчий нашего народа. Недаром люди перед самыми страшными сражениями подавали заявки на вступление в партию, оканчивающиеся строгими, но очень правильными словами «…если не вернусь, прошу считать меня коммунистом».
Мысли же Николая Николаевича текли в другом русле: проклятое золото Стеньки Разина найти так и не удалось. Коля Фазин тогда, плюнув на субординацию, дошёл до самого товарища Калинина, причём поймал его, по своему обыкновению, чуть не на трибуне, с которой Михаил Иванович наблюдал парад. Как городскому сумасшедшему удалось проникнуть в столь тщательно охраняемые места, одному богу было известно. И ведь смог убедить председателя Президиума Верховного Совета СССР, крепко убедить. После этого визита прилетела им команда – облазить вместе с Фазиным все возможные места хранения кладов. Лазали долго и старательно, но не нашли ни-че-го. Жигулёвские горы вместе с окрестностями города Ставрополь-Волжский цепко хранили тайну и отдавать треклятое золото не спешили. Провозились долго, почитай, только сейчас решили прекратить поиски. Хотя имели показания одного беглого каторжанина, утёкшего со стройки объекта № 15 жуткой зимой сорок первого – сорок второго года, когда сидельцы умирали в нечеловеческих условиях. Парень рассказал много интересного о кладе, но ещё больше о том, что творилось в лагере. За быстрые темпы пришлось заплатить жизнью тысяч заключенных. Только за ноябрь – декабрь 1941 года на строительстве объекта № 15 и других умерло 3178 узников, а каждый четвертый был признан медкомиссией нетрудоспособным. Стоит упомянуть, что в 1942 году Безымянлаг (так называли комплекс лагерей под Куйбышевым) занимал первое место среди всех лагерей ГУЛАГа по количеству побегов. Причина – тяжелейшие условия труда в совокупности с низкой дисциплиной и моральным уровнем охранников. Были даже случаи групповых побегов на грузовых автомобилях, но закончились они неудачно – всех участников поймали и расстреляли. Всего же за 1941–1945 годы из Безымянлага бежало восемьсот пятьдесят заключенных, пятьсот тридцать из них было задержано. Часть заключенных расстреляли, другим добавили сроки от 2 до 10 лет.
В 1942 году «качество рабсилы» упало до критической отметки. В этой печальной статистике этот лагерь опередил все остальные учреждения ГУЛАГа НКВД. Данный факт можно объяснить высокой степенью эксплуатации лагерного контингента, из которого выжимали максимум физических возможностей в условиях авральных работ на морозе. Зэки возводили заводские корпуса на территории, где уже находились эвакуированные авиационные предприятия из Воронежа и Москвы. Кроме того, продовольственные фонды ГУЛАГа в связи с войной были урезаны, что негативно отразилось на рационе заключенных. В целом 1942 год оказался самым трагичным в истории Безымянлага. Напряженный труд, антисанитарные бытовые условия и низкокалорийное питание делали свое дело – к началу июля в лагере насчитывалось 9000 нетрудоспособных, или 21,6 процента.
В так называемый «профилакторий» в мае свезли со всех подразделений пару тысяч больных и истощенных заключенных, которые, как писал потом проводивший проверку участка прокурор Бахаров, «были брошены на произвол судьбы… не организовано ни лечения, ни питания… состояние режима находится в хаотичном состоянии и грозит тем, что участок из лечебного превратится в место, где люди будут умирать». Что касается инвалидных городков, то руководство Управления создавало их для концентрации полностью потерявших трудоспособность заключенных с дальнейшей перспективой вывоза из лагеря либо с освобождением, либо с переводом в колонию, поскольку инвалиды не соответствовали производственному профилю Безымянлага. Количество категорий инвалидов постоянно росло. Как отмечал в справке Харламову о санитарном состоянии Безымянлага исполняющий обязанности начальника санитарного отдела УОС Бернштейн, причиной инвалидности в большинстве случаев становились истощение и пеллагра, вызванная недостатком витамина бэ-три.
Пойманный же в окрестностях Ставрополя-Волжского беглец во время своих скитаний увидел открывшиеся после осыпи камней старинные пушки, и одна выпускала из трещины золотой ручеёк. Но последняя степень истощения заключенного сыграла злую шутку. Бойцы самообороны принесли доходягу, у которого началась гангрена, в госпиталь, а сами ушли. Беглец же, получив до конца жизни воспоминание о золотом ручейке, трясущуюся голову и амнезию, указать место не смог. Так и ушёл как-то во время поисков в степь и замёрз. Да-с.
Появление Светланы, дочери Сталина, в октябре месяце в московском бункере добавило всем седых волос. В Белокаменную девочка приехала двадцать восьмого – в тот самый день, когда бомбы попали в Большой театр, в университет на Моховой и в здание ЦК на Старой площади. Все были возбуждены, Сталин не замечал дочь. Кругом висели и лежали карты, ему докладывали обстановку на фронтах. Наконец, он заметил Светлану, надо было что-то сказать… По легенде, он спросил:
– Ну, как ты там, подружилась с кем-нибудь из куйбышевцев?
– Нет, – ответила девочка, – там организовали специальную школу из эвакуированных детей, их очень много, – абсолютно не предполагая, какова будет на это реакция.
Вождь народов вдруг вскинул на неё быстрый взгляд, как он делал всегда, когда что-либо его задевало.
– Как? Специальную школу?
Все видели, что он постепенно приходит в ярость.
– Ах, вы! – он искал слова поприличнее, – ах вы, каста проклятая! Ишь, правительство, москвичи приехали, школу им отдельную подавай! Власик – подлец, это его рук дело!..
Он был уже в гневе, и только неотложные дела и присутствие других отвлекли его от этой темы. Но он не забыл.
Досталось тогда всем, и Власику, и Берии, и Харламову. Только приезд большого количества иностранцев уберёг их от праведного гнева. Поразмыслив, вождь пришёл к выводу, что в отдельной школе был резон, и гнев сменился на милость. Хотя нервы исполнителям, конечно, потрепал.
Но вернёмся к золоту Степана Разина. Искали его и дальше, но не нашли. Больно уж тайник был хорош, недаром лежавшее там золото Стеньки никому не открылось. Тогда-то и было принято решение затопить, на хрен, весь район возможного нахождения сокровища, то есть окрестности города Ставрополь-Волжский (ныне Тольятти), чтобы никто золотишко случайно не нашел. Поэтому-то и приехал в Куйбышев Николай Николаевич.
Вспомнилось ещё, что по приезде в резервную столицу Исполкома Коминтерна во главе с Георгием Димитровым поискам похищенного из здания областного НКВД архива было придано дополнительное ускорение. Расследования 41 года, как и нескольких последующих лет, результатов не принесли. И Рената Тигниярова (участника операции «Балалайка», внедрённого в немецкую диверсионную школу) тоже не обнаружили. Вскорости в степи, километрах в полтораста, колхозники показали остатки сгоревшего дотла лагеря, полуторки и бочек, но здесь ли был архив Коминтерна, никто сказать не мог. Судя по тому, что массовым арестам зарубежные агенты не подверглись, резонно решили, что секретные папки утеряны. Поэтому в разгар войны 15 мая 1943 года Сталин внезапно распустил Коминтерн, хотя организация имела чёткую, отлаженную структуру и идеально подходила для руководства антифашистским движением. А уже 10 июня 1943 года в СМИ вышла короткая заметка о закрытии коммунистического интернационала. По-тихому, без лишнего шума.
Роспуск Коминтерна фактически являлся условием западных союзников по антигитлеровской коалиции для открытия ими второго фронта в Европе против Германии.
Объявление о закрытии Коминтерна было положительно воспринято в странах Запада, особенно в США, и привело к укреплению отношений этих стран с Советским Союзом.
А речь шла, ни много ни мало, об официальном отказе СССР от идеи мировой революции. Была опубликована официальная версия генерала Вольского. Что Коминтерн мы распустили понарошку, всё это временно – ради скорейшей победы в войне. Этакая военная хитрость. А потом опять всё по новой. Но так не бывает! Нельзя публично, на весь мир, отказаться от мировой революции, а потом сделать вид, что ничего не было. Это билет в один конец.
Сталин это прекрасно понимал, однако отказ от идеи мировой революции не был жертвой – это был обмен. К тому времени мы уже договорились с союзниками о разделе сфер влияния в Европе. И по этому соглашению Восточная Европа уходила под СССР без всяких мировых революций!
Иосиф Виссарионыч таким образом убил двух зайцев одновременно.
Во-первых, по уважительной причине прикрыл Коминтерн, который ему больше мешал, чем приносил пользы, а, во-вторых, без всяких проблем с каплагерем заполучил себе в союзники страны Восточной Европы, ну и Китай, наверное.
И лишь несколько человек, включая Харламова, знали настоящие причины роспуска…
Кстати, в доме, где располагался Исполком Коминтерна, жил ещё один примечательный персонаж. На площади Чапаева, угол улиц Фрунзе и Рабочей, писал четвёртую, заключительную часть своего произведения великий советский композитор Дмитрий Шостакович, который именно в Куйбышеве и завершил работу над знаменитой 7-й «Ленинградской» симфонией. Её первое официальное исполнение состоялось в резервной столице в здании оперного театра, а вовсе не в Ленинграде, как считают многие.
С помощью Всесоюзного радио из Куйбышева была организована историческая трансляция первого исполнения этого произведения. На последней странице партитуры рукой автора выведено «27 декабря 1941, г. Куйбышев», а на титульном листе: «Посвящается городу Ленинграду».
Впервые целиком симфония прозвучала на квартире у арфистки ГАБТ Веры Дуловой. На взятом напрокат пианино композицию исполнили в четыре руки: сам автор и пианист Лев Оборин. На звуки незнакомой мелодии в помещение стали стекаться расквартированные по соседству оркестранты Большого театра, пришёл дирижёр ГАБТ Самуил Самосуд. Когда стихли последние аккорды, все бросились поздравлять автора. Тут же было решено готовить симфонию к исполнению. В городе не оказалось нотной бумаги, не было переписчиков. Но музыканты театра сами взялись расписывать голоса, а за бумагой в Москву послали специальный самолёт.
5 марта 1942 года в переполненном зале Куйбышевского театра оперы и балета состоялось первое исполнение Седьмой симфонии. Концерт транслировался всеми радиостанциями страны. Автору и музыкантам устроили бурные овации. Через несколько дней Шостакович вылетел в Москву, где 29 марта симфония прозвучала в Колонном зале Дома союзов. А 9 августа она неслась из осажденного Ленинграда. Партитуру произведения тут же запросили крупнейшие симфонические оркестры Америки и Великобритании. Писатель Алексей Толстой написал тогда в «Правде»: «Шостакович прильнул ухом к сердцу Родины и сыграл песнь торжества… Вместе с Красной Армией он создал симфонию мировой победы». Поразительно, но эти вещие строки были написаны в дни, когда фашисты на всех фронтах ещё наступали, а до начала переломной Сталинградской битвы оставалось более полугода.
С иностранцами, прибывшими в запасную столицу той осенью, продолжали работать советские органы контрразведки. Наибольшее беспокойство чекистам в 1941–1943 годах доставляло посольство Великобритании – государства, которое официально считалось союзником СССР в борьбе против фашистской Германии. Уже с осени 1941-го в НКВД пошла информация о деятельности в Куйбышеве резидентуры МИ-6 (английской разведки), сотрудники которой действовали под прикрытием дипломатического статуса. Еще несколько английских разведчиков, выдавая себя за журналистов, занимались сбором разведданных о местных предприятиях. В том же году советской контрразведкой в Куйбышеве был раскрыт и впоследствии выслан из страны опытный кадровый офицер МИ-6 Бульмер, а следом за ним двое английских псевдожурналисток – мисс Паркер и мисс Турнер.
Тут Харламов улыбнулся, вспомнив про чудных зарубежных писак.
Зарубежный корреспондентский корпус, так же, как и Комитет национального освобождение Франции, разместился в гостинице «Гранд-отель». Но корреспонденты изнывали от скуки: выезжать на фронт им было категорически запрещено, и они искали случайных рассказчиков. Из Куйбышева война виделась им далекой и тихой. Маршруты их поездок по городу сократились до минимума: на Безымянке строились оборонные заводы, и об их продукции незачем было знать иностранцам, которые вполне могли оказаться шпионами. От безделья газетчики много пили. В один из дней декабря 1941-го в ресторане «Гранд-отеля» американские журналисты подрались с японскими. Повод для потасовки был более чем убедительный. 7 декабря 1941 года японская авиация совершила налет на Пёрл-Харбор – американскую военно-морскую базу на Гавайских островах. Такого сокрушительного поражения США еще не видели.
Высокопоставленных эвакуированных опекали обком ВКП(б), облисполком и даже руководители народных коммисариатов. В отличие от работников соцобеспечения делали они это не очень профессионально. Известен случай, когда посол Японии в СССР господин Татекава пожаловался заместителю наркома иностранных дел Андрею Януарьевичу Вышинскому, что в его доме на улице Чапаевской, 80 холодно, и бедолаге приходится ночевать на кухне возле плиты. Вышинский немедленно отдал распоряжение своим службам найти японскому посольству нового истопника. Нашли, но он оказался горьким пьяницей. Через три дня Татекава полушутя сказал про него заместителю наркома: «Я впервые увидел такого плохого русского». Только после этого через горсобес японцам нашли добросовестную прислугу.
Поначалу резервная столица показалась иностранцам слишком провинциальной и тихой, но 18 декабря 1941 года по улице Куйбышева, 72 был открыт промтоварный магазин для дипломатического корпуса. В нём можно было купить уже подзабытые простыми жителями города меха, костюмы и хорошую обувь. Но по-настоящему жизнь начала налаживаться, когда на углу улиц Ленинградской и Куйбышева, где был гастроном «Утес», открылся специальный продовольственный магазин, только для своих. В нем продавались (в канун голодного для населения 1942 года!) продукты совершенно невообразимые по тем временам: вина, ликеры, водка, красная и чёрная икра, шоколад, колбасы, кофе, белая и красная рыба. Окна магазина были забелены мелом, а у входа стояли два охранника из НКВД. Кроме того, члены дипломатического корпуса могли получать продукты в спецмагазине. Дипломаты получали в месяц 8 кг мяса, 30 кг хлеба, 8 кг сахара и 10 литров водки. Некоторые сотрудники посольств выезжали в пригородные села и выменивали там водку на другие продукты. Но такое «предпринимательство» было пресечено, и дипломаты стали получать в месяц уже не 10, а только 4 литра водки.
С английской резидентурой в военном Куйбышеве очень активно сотрудничало посольство буржуазного правительства Польши, многие сотрудники которого были настроены откровенно антисоветски. Это выражалось прежде всего в том, что они повсюду распространяли литературу и листовки подрывного характера. В них, например, содержались призывы к бойцам Красной Армии сдаваться в немецкий плен, расписывались картины райской жизни для «остарбайтеров» в фашистском рейхе. И, конечно же, поляки не раз пытались собирать информацию о куйбышевских оборонных предприятиях. При этом наша контрразведка установила, что эти разведданные польская «Дефензива» в первую очередь передавала своим английским коллегам.
Различные инциденты в Куйбышеве случались также и с некоторыми другими иностранными миссиями – в частности, с посольством Швеции, на территории которого чекистами был обнаружен скрывающийся здесь рядовой Шубин, дезертировавший с фронта. С поличным однажды были задержаны и норвежские дипломаты, пытавшиеся завербовать советскую гражданку, которая работала у них в посольстве машинисткой. Немало работы нашей контрразведке давало также и посольство Японии, которая в годы Второй мировой войны была союзником фашистской Германии. Сотрудники этого посольства осенью 1941 года даже пытались проникнуть в район строительства оборонных предприятий на Безымянке. После разбирательства с японцами выяснилось, что дипломаты имеют право на свободное передвижение только в старой части города. Разрешения для выезда на Безымянку и осмотра строящихся здесь оборонных объектов у японцев, конечно же, не оказалось. Но поскольку в ходе проверки НКВД было установлено, что никаких секретных сведений иностранцы собрать не успели, этот дипломатический скандал решили замять без каких-либо особых последствий для японской стороны.
Куйбышев вернул Москве статус столицы СССР только в конце августа 1943 года, после Курской битвы. Правительственные учреждения и иностранные миссии выезжали из города в течение месяца. Самый большой багаж оказался у посольства Японии, которое через Наркомат иностранных дел СССР заказало для его перевозки около 80 вагонов. У других дипломатических представительств имущества оказалось куда меньше. Так, американцы уместились в 15 вагонах, а шведы – всего лишь в 12. Другим понадобилось транспорта еще меньше: например, миссиям Кубы и Тувы хватило одного вагона на двоих.
В своем куйбышевском бункере и вообще в городе Иосиф Виссарионович так ни разу и не побывал, но вполне мог появиться здесь в любую минуту. По воспоминаниям его дочери Светланы Аллилуевой, в резервную столицу отправили его личные вещи, библиотеку и даже три бронированных автомобиля – ЗИС, «бьюик» и «кадиллак». Для этого их под специальной охраной доставили сначала в Горький, там погрузили на баржу и повезли к месту назначения. Шоферы приехали на обычном пассажирском пароходе.
Николай Николаевич потянулся и предложил Дмитрию Сергеевичу:
– Давай выпьем за Новый год, зря я что ли приехал?
– Давай!
Новый, 1951 год, оба успели встретить правильно, один – с семьёй, которую уже не надеялся увидеть до полуночи, другой – с ожидавшей его верхушкой Куйбышевского горисполкома. Как было написано на воротах одного крайне неприятного заведения в Германии: «Каждому своё».
Никто из них так и не узнал, что после постройки ГЭС и затопления части города Ставрополь-Волжский заполняющая водохранилище вода смыла камни, засыпавшие старинные пушки, одна из которых лопнула и из неё текла слабым ручейком золотая речка, однажды виденная безымянным зэком. Так и лежит сокровище Степана Разина на дне теперь уже Жигулёвского водохранилища. Указывает на неё старинная часовня, стоящая почти напротив пещеры, где в своё время ночевали Разины. Клад ждёт своего нового хозяина уже много лет. И, возможно, дождётся!
Но это совсем другая история…