Совещание началось, как и планировалось, в одиннадцать. Жара ещё не набрала полную силу, поэтому окна актового зала, смотрящие на улицу, были закрыты, зато открытые настежь во внутренний двор давали небольшое, но очень приятное движение воздуха. Народу пришло не так много, как хотелось, но были замечены и новые лица. Николай Николаевич дал слово председателю, первому секретарю исполкома горсовета депутатов трудящихся г. Куйбышева. Вышедший на трибуну чиновник, достав доклад, начал монотонную усыпляющую «песню»:
– Уже в первые месяцы войны сельское хозяйство страны понесло огромные потери. Немцы оккупировали территорию, на которой в мирное время производилось тридцать восемь процентов зерна, сорок процентов крупного рогатого скота и шестьдесят процентов свиного поголовья. Эти потери должны компенсировать мы, восточные районы страны. Пословица «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик» родилась, видимо, сейчас, во время нашей жатвы 1941 года. Весной хлеб сеяли с помощью техники полные сил мужчины, а убирают женщины, причём практически вручную. В самую горячую пору ушли на фронт почти все колхозные механизаторы. Вместе с ними война забрала третью часть тракторного парка и девяносто процентов грузовых автомобилей. Даже лошадей в сёлах осталось в два раза меньше, чем в довоенные годы. А хлеб нужно спасать, товарищи!
– В поле, как всем известно, вышли все трудоспособные жители области: студенты, пенсионеры, домохозяйки. В уборочной 1941 года принимает участие сто пять тысяч школьников и восемь тысяч учителей. Рожь и пшеницу сначала косят косами, потом подбирают граблями. Кое-где работают даже старинными серпами. 80-летняя колхозница артели «Большевик» Исаклинского района Анна Алексеева, убирая вручную хлеб, сама выполняла по две нормы и научила многих молодых колхозниц работать серпом.
– Война пришла к нам с первыми горькими сводками Совинформбюро, с всеобщей мобилизацией мужского населения, с тысячами беженцев, которые хлынут в нашу область, товарищи, из западных районов страны…
Тут докладчик прервался на глоток воды из стоявшего на трибуне графина и, вытерев пот со лба, продолжил:
– Уже третьего июля Исполком горсовета депутатов трудящихся г. Куйбышева принял решение о предоставлении жилья рабочим эвакуированных заводов. А в наступающем сентябре 1941 года поток приезжих начнёт нарастать, товарищи. Кратно нарастать. Хуже придется тем, кто приедет с последними эшелонами, когда отведенный москвичам Линдов городок будет уже переполнен. Новеньких планируем подселять к местным жителям. Делать будем так. Каждую квартиру куйбышевцев обследуем специальной комиссией райисполкома и решим, сколько приезжих можно туда вселить. Разговор с жильцами будем заканчивать словами: «Одну комнату вам придется отдать эвакуированной семье. Сегодня же». А что делать?!
– Сейчас уже в рамках подготовки к возможному прибытию иностранных посольств успешно начато перемещение вспомогательных служб. Уже прибыл «Амторг» со служащими – и американскими и нашими советскими. Наши органы (кивок в сторону Николая Николаевича) заранее усилены личным составом, несут патрульную службу как в форме, так и в гражданской одежде. В старом городе, который иностранцем разрешён к свободному передвижению, усилена работа с местными жителями, ведётся наблюдение и проверка документов.
– Несмотря на все наши усилия, в высокие инстанции посыпались жалобы от эвакуированных. Не получая поддержки местных властей, жены красноармейцев жалуются мужьям, воюющим на фронте.
Откашлявшись, продолжил чуть более энергично и напористо, начав махать свободной от перекладывания страниц доклада рукой:
– При перлюстрации можно узнать много интересного. Вот что писала эвакуированная Прусс Р. А. на полевую почту своему мужу:
«Хозяйка квартиры, где мы живем, издевается над нами как только может. Кусок пола, который мы у нее занимаем, отнимает, из одного угла в другой вещи перебрасывает, заявляя, что неважно, что сельсовет вас на квартиру поставил, изба, мол, моя, а не сельсоветская. Я ходила в местные организации, заявляя о всех этих издевательства, но к лучшему это не привело, а еще хуже стало. Хотя по положению никто не указал, что за квартиру надо платить, но я сама ей за один месяц отдала отрез материала в 5 метров, за другой месяц 30 рублей. Но сколько ей ни давай, она еще больше хочет…»
– А вот что написала в воинскую часть Рыбкина А. Г. из села Рождествено:
«Я сегодня ходила, хотела устроиться на работу, но наша дирекция выбрасывает нас красноармеек за борт, мы им лишняя обуза. Написала бы больше, но слезы мешают…»
– Ещё письмо:
«Стёпа, что нам давали пособие в месяц 103 рубля, и то нам отказали, больше жалованья не будем получать. Стёпа, сказали в сельсовете – вас много стало красноармеек по селу, вас сейчас не обеспечить», сообщает мужу Резинкина П. Т. из села Моча Кинельского района. «Миша, ты спрашиваешь про пособие. Мне ничего не дают, пойду в Совет, нас выталкивают, нас совсем не признают, разговаривать не хотят, может, ты постараешься об нас», – делится с находящимся на фронте супругом Карсукова из села Жигули.
– Сотни писем с жалобами на районные власти приходят в Куйбышевский обком ВКП(б) и в Москву от бойцов и командиров Красной Армии. Письма анализируем, руководителей райсобесов наказываем, снимаем, но поток не заканчивается, товарищи! С этим надо что-то делать.
– Ещё одной болью стали транзитники. Проблемы с устройством приезжих начинаются уже на вокзале. Рассчитанное на обслуживание максимум двадцати тысяч пассажиров в день, здание куйбышевского железнодорожного вокзала стало принимать до тридцати тысяч человек. Многие эвакуированные направлялись в Сибирь и Среднюю Азию, но и их надо оформить, временно разместить, накормить, а потом отправить к месту назначения.
– Привокзальный ресторан стал питательным пунктом эвакуированных. Вместо обычных трёх тысяч человек в сутки он стал обслуживать до двадцати тысяч человек. Кухня не успевает готовить такое количество пищи. В самом здании вокзала негде сесть. Ко мне лично обратился задерганный начальник дорожного отдела милиции майор Бызов, буквально взмолился о помощи. Он просит обком ВКП(б) организовать специальный эвакопункт вне территории вокзала для прибывающих в Куйбышевскую область. Эшелоны с транзитниками он предлагал пропускать без остановки в нашем городе. Мы с мнением Бызова согласились и дали задание горсобесу – подыскать помещение эвакопункта, где все вновь прибывшие могли бы отмыться, продезинфицировать одежду, получить направление на подселение, талоны на питание, справку о начислении пенсий, пособий и другие документы.
– И такой эвакопункт уже начал действовать в районе кинотеатра «Россия» на Чернореченской улице. А питание приезжие стали получать через специально открытое во двор окно кухни привокзального ресторана. И есть положительные сдвиги, например, мальчик Илья Цирин написал благодарственное письмо, описав, как после изнурительного переезда из Сталинграда в Куйбышев их семья получила, наконец, возможность отмыться. Потом в окошечке вокзального ресторана на четверых они получили полведра горячей пшённой каши с настоящим мясным гуляшом, да ещё буханку белого хлеба. И все это бесплатно, по талонам. А уже через день с помощью Горсобеса их семью отправили на попутке в Пестравку, где подселили в дом местной крестьянки. Так, товарищи, и должна работать служба социальной помощи в первые дни войны!
Раздались жидкие аплодисменты. После этого слово взял Харламов. В целом ничего сильно нового с предыдущего совещания он не раскрывал, улучшавшуюся ситуацию с эпидемией, которой всех не так давно пугал Горздрав Радаев (вон сидит, нахохлившись, – видимо, сильно тогда прилетело по шапке из обкома), преподнёс в лучших красках. Мельком задел строительство объекта № 15 (первый секретарь аж побледнел, вспомнив выволочки за «…такое усердное проведение работ…»), но быстро перешёл на тему, которую мусолили практически на каждом совещании – про три пулемётных группы, про расстрелянного за воровство директора столовой, про вредителей и саботажников всех мастей…
Слушая всё это, капитан Шаганов достаточно громко и отчётливо произнёс слово, глубоко «чуждое советской печати»…
Капитана Антона Павловича Шаганова в Самаре знали все, могучий человек, человечище. Закончил он в своё время что-то морское секретно-связевое (тут народ, не видевший личного дела, путался, а видевший – помалкивал), отслужил, начал быстро подниматься по карьерной лестнице, но в один миг по неведомым причинам вылетел с военной службы, зато был с распростёртыми объятьями принят речниками. Характер у капитана был просто как у заглавного героя романа Буссенара «Капитан Сорви-голова» из хорошо известного собрания сочинений, выпущенного в лохматом 1911 году издателем Сойкиным. Словно того персонажа с Шаганова и писали.
Несмотря на разницу в возрасте (Жан Грандье был гораздо младше), Антон Павлович вёл себя так, что слухам, ходившим о нём по городу, не было конца. Набранную им на судно команду можно по праву называть так же, как в книге «Молокососы», только сосали они молочко из-под бешеной коровки. В рабочее время капитан держал всех железно. Своих людей в обиду не давал, если что, заводил такую сирену, чертям становилось тошно! Однако вне работы… Выпить мог в два раза больше, чем любой из его сорвиголов. А гуляли они всей командой после длинного рейса и получки так, что по любой сводке происшествий сразу можно было определить: «шагановцы» вернулись. И главное, как ухитрялись не попадаться стражам правопорядка – никто не понимал. И все свои подвиги Антон Павлович совершал, несмотря на наличие красавицы-жены и детей.
Внешность «Палыча», как звали его в народе, тоже была примечательна – высоченный, бородатый, могучий, но в очках. Несмотря на неважное зрение, резкий, как понос. Только жена, хотя и обладала небольшими размерами, могла остановить эту глыбу мускулов и бешеного темперамента. На свои очки моряк внимания не обращал. Как андабат – слепой гладиатор – бил недруга с лёту. Капитанская фуражка возвышалась на его уже не сильно волосатой голове, как шлем викинга.
Меры не знал и в другом своем увлечении: рыбалке. Но надо сказать, ловцом он был настолько искусным, что рыба в доме не переводилась. За два года Шаганов издал восемь книг, посвященных различным аспектам любимого хобби, а на третий год объединил их в один увесистый том, габаритами напоминающий дореволюционную кулинарную книгу Молоховец «Для молодых хозяек». Какую, к примеру, вы хотите поймать рыбу: карася, налима или щуку? А когда думаете этим заняться: летом или зимой? А что планируете использовать: крючковые снасти, сети, экраны или что-то ещё? На все эти вопросы ответ давался подробнейший. И написаны работы были таким языком, что выдержали не одно издание, и рыбаки всего Союза гонялись за ними как за лучшим, что выпускалось Куйбышевским краевым книжным издательством. Вот такой это был человек-парадокс.
Николай Николаевич, видя закипание Палыча, едва заметно улыбнулся и закруглился со словами «На работу, товарищи! Враг не ждёт…». После чего с удовольствием пронаблюдал, как своей неторопливой раскачивающейся капитанской походкой Шаганов удалился из зала. Собрав бумаги и вспомнив о дожидающемся его внизу курьере Кури́цине, Харламов спустился вниз.
И сразу заметил человека, который издалека стал привлекать внимание странными движениями и фальцетистым голосом. Встреча с ним сейчас была крайне нежелательной. Это был персонаж, известный всему городу. Он потряс спутанной нечесаной головой с небрежной бородой и взял с места в карьер:
– Я знаю, где спрятан клад Степана Разина! Воюющей стране лишнее золото не помешает!
И поглядел косящим глазом мимо Харламова. Николай Николаевич вздохнул, как перед прыжком в холодную воду, и шагнул вперёд.
– Чей образ вызывают в памяти слова о свечном заводике под Самарой? Да, образ отца Фёдора Вострикова из «12 стульев» Ильфа и Петрова. «Терзаемый видением больших заводских барабанов, наматывающих толстые восковые канаты», предприимчивый священник мечтал, что называется, не на пустом месте. Свечные заводы под городом, один из которых был, если верить авторам, давно присмотрен к покупке о. Фёдором, действительно существовали, успешно работали и приносили владельцам неплохие прибыли, – вещал, забегая чуть вперёд Харламова, косоглазый Николай Иванович Фазин. – А вы знаете, что «Гигантами самарской свечной индустрии» были купцы братья Головкины – Иван и Кузьма Гавриловичи, трудящиеся на этой ниве аж с 1877 года? Фамилия сразу предполагает родство с известным историком-краеведом Константином Павловичем Головкиным. Но можно вспомнить, что отец Константина Головкина пришел в наш город без гроша за душой и, чтобы прокормить мать и малолетних братьев, начал бизнес с уличной торговли пряниками, а Иван и Кузьма Головкины в эти годы уже владели унаследованным от отца салотопенным и свечным заводами. Поскольку в купеческой среде сильна была родственная и клановая поддержка, то при наличии кровной связи они наверняка бы поучаствовали в судьбе бедного родича. Павлу Головкину же пришлось пробиваться в жизни без чьей-либо помощи, потому делаем вывод, что свечным магнатам он приходился лишь однофамильцем. Да и людьми они были совсем разными, но об этом чуть позже.
Харламов стал ускорять шаги, но Коля Фазин не отставал.
– Что касается свечного завода, находился он на берегу Самарки, работал бесперебойно и обеспечивал свечами все местные храмы, составляя серьезную конкуренцию заводу епархиальному, располагавшемуся на нынешней улице Чкалова, 100. Надо сказать, что комитет церковного предприятия буквально засыпал надзорные органы рапортами о разнообразных нарушениях на производстве у Головкина и о его незаконной торговле церковными свечами. Это были, видимо, бессильные происки конкурентов, поскольку только компания предпринимателя могла выпускать цветные, фигурные и ароматизированные свечи. Проживал Иван Гаврилович неподалеку от своего завода, на улице Соборной (нынешняя Молодогвардейская). Городская усадьба была большой, состояла из нескольких домов и выходила на две улицы – Молодогвардейскую и Венцека, при этом застроена была довольно хаотично.
Фазин набрал в грудь воздуха и зафальцетил дальше:
– Хотя здание по Молодогвардейской, 45 тоже относится к усадьбе Головкина, интерес представляет «главное» здание, расположенное на Молодогвардейской, 43. По большому счёту, ценно оно уже тем, что построено в редком для Самары стиле, близком к классицизму. И сохранило оригинальные двери и множество красивых, но обветшавших деталей фасада. А ещё купцы Головкины запомнились городу иконой, подаренной ими Троицкой церкви. Икона изображала Святое семейство, причём в образе праведного старца Иосифа, умильно глядящего на супругу, был запечатлен сам Кузьма Головкин, в образе Богоматери – его молодая жена, младенца Христа изображал младший сын, а старшая дочь присутствовала на иконе в образе Иоанна Крестителя.
Показав жестами и мимикой ничтожность и мелочность вписавшегося в икону купчишки, Фазин продолжил:
– Конкурент предпринимателя – епархиальный свечной завод – пережил национализацию и объединение с бывшей спичечной фабрикой Льва Зелихмана. Нелишне сказать, что Лев Львович был в дореволюционной Самаре фигурой яркой и заметной. Он родился в 1844 году в богатой торговой семье в далёкой от наших краёв Могилевской губернии. После окончания гимназии учился в одном из самых престижных учебных заведений империи – Санкт-Петербургском Практическом технологическом институте. Диплом защищал под руководством профессора Вышнеградского – будущего министра финансов. Получил специальность «инженер-технолог промышленного производства». А к нам приехал спустя десять лет и в 1877-м начал работать на новой частной Оренбургской железной дороге. В должности главного инженера службы подвижного состава Лев Зелихман был, что называется, успешен и эффективен, но параллельно специалист занимался приумножением собственного богатства путём коммерческих махинаций. За эту деятельность был в 1880-м уволен… Однако практически сразу же восстановлен «ввиду полезной его деятельности», да ещё с увеличением оклада и награждением медалью «за усердие»!
Фазин многозначительно помолчал и продолжил голосить:
– Дальше дела шли куда интереснее. В том же 1880 году Зелихману было поручено найти в Самаре усадебное место и построить дом для контрольного управления Оренбургской железки. Землю Лев Львович на углу Фрунзе и Льва Толстого присмотрел, но каким-то чудесным образом приобрел этот участок на свое имя. Не теряя времени даром, отремонтировал имевшийся дом и возвел рядом на существующем каменном подвале еще один. Ремонт и стройка были произведены за счет акционерного общества Оренбургской железной дороги, а затем в домах инженера Зелихмана с 1883 по 1897 год размещались железнодорожные службы – и платили «владельцу» арендную плату 7 тысяч рублей в год!
– Такое вот творческое распоряжение ресурсами чугунки вызывало много вопросов, но не помешало начальнику тяги закончить службу с двумя медалями. Как бы там ни было, после перехода Оренбургской железной дороги из собственности акционеров в ведение государства инженер счёл, что лучше службу покинуть. Участки с домами Зелихман продал по высокой цене Земской управе (на них были возведены шикарные здания Земства) и открыл свою строительно-техническую контору. В «полезной деятельности» фирма, конечно, тоже преуспела. Занималась всем на свете – разрабатывала и осуществляла проекты водопроводов и канализации, электрического освещения, парового и водяного отопления. Доставляла заказчикам огнеупорный кирпич, изразцы для печей, сами переносные печи, любой инструмент, в том числе хирургический и физико-механический, ванны, умывальники, клозеты, холодильники, противопожарное оборудование, велосипеды, сельхозтехнику и даже экипажи для выезда. Через «контору» покупались и продавались заводы, фабрики и мельницы. Клиентами Зелихмана были все предприятия Самары, при этом город своего живого и веселого «главного инженера» любил, называя «технической палочкой-выручалочкой»…
Муха, пролетая мимо замершей посреди коридора парочки, попыталась присесть на маленькую лысину на затылке говорящего, но, согнанная энергичным движением руки, обиженно зажужжала дальше.
– А еще Льва Львовича, как химика по профессии, не оставляла мечта открыть у нас собственное промышленное производство. В 1892 году он эту идею воплотил, купив фабрику шведских спичек у прежнего владельца – инженера Г. Б. Каппа на дворовом месте купцов Кожевниковых – сейчас улица Коммунистическая, 1. Без приключений тоже не обошлось, С купцами был заключен договор об аренде сроком на 10 лет. Но Кожевниковы нежданно обанкротились, недвижимость пошла с торгов и в итоге оказалась в собственности Самарской епархии. Новый владелец планировал произвести здесь устройство богадельни для престарелых священнослужителей, а спичечная фабрика сохраняла право работы до конца срока аренды. О взаимной симпатии не могло быть и речи: предпринимателя не радовало повышение стоимости аренды, требование предоплаты и презрительное отношение к рабочим и самому владельцу со стороны «сброда», именующего себя церковными пенсионерами. Ещё производственный шум мешал вознесению молитв, а производственный цех занимал место, где могла бы разместиться богадельня! При этом арендные платежи были заложены в смету богоугодного заведения до 1903 года. Итогом противостояния стало прошение Зелихмана в городскую управу о сдаче под его фабрику другого места. Богодельщики переходили от радости к унынию – «супостат» съезжал, но и арендные платежи прекращались! А в начале лета 1897 года внезапный пожар превратил здание фабрики в руины. Инженер Зелихман обвинил в поджоге богоспасаемых пенсионеров – а те, в свою очередь, твердили, что он, вывезя станки, паровой котел и инструменты, сам подпалил здание «из-за своей злобной сути». Разрешилась ситуация вполне благополучно – ущерб от пожара с лихвой покрыло страховое возмещение, епархиальный архитектор Тадеуш Хилинский составил проект перестройки комплекса в церковь-школу, и к 1900 году место епархиальной богадельни преобразилось. Её даже сравнивали с «благоустроенной дачей».
– Фабрика Зелихмана на новом месте продолжила изготовление спичек без дальнейших потрясений. Продукция была качественной, привозила медали с выставок и пользовалась спросом в России и за пределами вплоть до Персии. Больших прибылей, правда, не давала, поскольку изначально была невелика и конкуренцию с более крупными предприятиями выдерживала с трудом. Но смогла продержаться до 1928 года, когда было принято решение о её закрытии.
Слушая разрозненные факты, Николай Николаевич стал закипать:
– Какое отношение имеют все эти истории к кладу Степана Разина?
– Всё очень просто, – улыбнулся в бороду Коля Фазин. – Деньги на завод купцы Головкины в 1877 году где взяли? Вот как раз из клада Степана Разина!