«Оказия», которую нетерпеливо ждал Бикхан, случилась не через два, а через три дня. Это было хорошо – подошел срок проверки силков у дальнего ручья. Как и обещал Ферапонтов, в дорогу с Бикханом отправился сухорукий сторож Пантюхин. А «государственной надобностью» оказались четыре хороших барана. Для перевозки бригадир выделил двух верблюдов. Общими усилиями бабы привязали баранов к горбам. А вот как громоздили на корабль пустыни сторожа, вышла отдельная сказка.
Выбираться из овчинного тулупа и лезть на верблюда мужичок наотрез отказался. После сорока минут препирательств и падений Пантюхина на колени перед верблюдом с криком: «Православные, погибаю ни за грош!» – сторожа усилиями почти всей бригады усадили на того из горбатых, что шёл в связке первым. Зрелище было еще то: двое баранов смирно висят на боках верблюда, а третий, седок в овчинном тулупе мехом наружу, в железнодорожной фуражке, тоненьким визгливым голоском причитает: «Господи, спаси и сохрани! Пресвятая Богородица, спаси мя, грешного»… Ферапонтов, взмокший от усилий и ругани, запихнул в карман тулупа гонца какие-то бумажки, плюнул в сердцах на землю и огрел ведущего верблюда палкой по заднице. Не обращая внимания на взвизгивания наездника, мохнатый великан царственно и неспешно зашагал в заданном направлении.
Бикхан посмеялся над Пантюхиным вместе со всеми и поехал рядышком со стариком на Батыре. Сторож всё время нетерпеливо елозил, сползая с мохнатого верблюжьего горба назад. Но, несмотря на преклонный возраст, за повод своей единственной действующей рукой держался цепко – попробуй, вырви! Держал так же, как своё ружьё или заначку – намертво. И медленно, но верно, пара верблюдов плыла по степи маленьким, но очень гордым мохнатым караваном, шествующим под акустический аккомпанемент сирены – причитаний деда.
Постепенно сторож пообвык, успокоился и визг выключил. Потом подбоченился и только время от времени задавал Бикхану вопрос: «ДалЁко ли ещё?» Но у степняка ответа на этот вопрос не было…
Ехали долго, степь морила, воздух колыхался, как над сковородкой без дыма, создавая иллюзию дрожащей земли. Мало-помалу Пантюхин задремал, ослабил хватку и чуть не грохнулся с верблюда (вот точно костей бы тогда не собрал). Однако в последний момент упёрся в привязанного барана сапогом, на что тот коротко бекнул. Пронесло. После этого мужичок ещё крепче вцеплялся в повод в те минуты, когда его одолевала дремота, а ощущая, что начинает засыпать, ожесточённо тряс головой. Так с грехом пополам и доехали.
Добравшись до дальнего, безымянного ручья, наездник мохнатого кораблика снова включил свою сирену, сменив репертуар на более приличествующий военному лагерю. Звучали в его словах и призывы к отдельным солдатикам, и к старшине, и к командирам, и к самому даже Верховному главнокомандующему о спасении его, сторожа Пантюхина, жизни из лап «мохнатой и очень свирепой животной». По словам наездника, эта самая «животная всю душу из него вытрясла, мать её в дышло, по государственной надобности!». Часовой, увидев процессию, остолбенел и пропустил чудо чудное без обязательного ритуала: оклика и дальнейших действий, чётко прописанных уставом. Просто проводил глазами. Бикхану же махнул рукой, как старому знакомому, и остался нести тяготы и лишения воинской службы.
При въезде в лагерь «сирена» заверещала так, что сбежавшиеся с поля и покатывающиеся от хохота на траве бойцы не сразу сняли сторожа с верблюда, позволив ему дотрюхать аж до палатки Карапселькина. Только суровый окрик старшины вернул бойцов в нормальное состояние. Многорукое солдатское воинство сковырнуло с верблюда мохнатый ком в фуражке, стащило вниз баранов, придало Пантюхину вертикальное положение, после чего, гогоча и пересмеиваясь, ушло по своим военным делам. Дневальные повели баранов за палатки, Ваня принял повод из руки сторожа и вместе с Бикханом отвёл верблюдов и Батыра за лагерь, к знакомому стожку. Старик из вертикального положения быстро принял почти горизонтальное, раскорячившись, как невиданный зверь.
После чего достал из тулупа бумаги и со словами: «Подписать надоть, мил человек, акты» – впихнул их в руки усатому старшине. Старшина (сразу видно, человек ответственный) принялся внимательно читать, сосредоточенно шевеля усами. Пантюхин, не теряя времени даром, достал из кармана кисет с махоркой и нарезанными кухаркой Стешей бумажками для самокруток и попытался скрутить цигарку. И это простое действие превратило сказку с посадкой на верблюда в истинно народный эпос…
Для начала ветром унесло бумажку. Дневальный долго ловил её между палатками старшины, командира и политрука (прижимистый сторож в этот момент причитал о дороговизне бумаги и трудностях рабочего класса). Затем солдату пришлось сдувать с находки пыль, «…потому что, мил-человек, глыбоко я затягиваюсь, мне в нутро пыль допускать нельзя…». Доведя бумажку до состояния «…как в хихрурхическом кабинете…», служивый поспешно удалился, передав эстафетную палочку старшине, не вовремя принесшему подписанные акты из палатки командира. Пантюхин, положив белый листик на колено, пытался насыпать махорку, но рука после поездки дрожала и не слушалась. Старик всё просыпал. Мат стоял такой, что выглянувшего из-за палатки Ваню унесло в неизвестном направлении, старшина покраснел и крякнул, а один из баранов, вырвавшись из рук повара, начал носиться по лагерю, сея на своём пути хаос и разрушения…
В этот момент Пантюхин, ловко выхватив акты, всунул в руки крякнувшему Карапселькину бумажку и кисет и жалостно попросил:
– Скрути мне «цигарочку», мил-человек, курить хочу с самого дома, а рука после повода не может.
Старшина поглядел на сухорукого с лёгким недоумением и начал крутить «цигарку» странными неловкими движениями, как будто делал это в первый раз. Махра от одного из таких жестов просыпалась вторично, что вызвало повтор серии нецензурных выражений из редкозубого старческого рта, но с новыми пикантными подробностями. Пётр Великий, придумавший, по легенде, «большой» и «малый» матерные загибы, вполне мог отнести этот образец народного творчества к «среднему».
Старшина Карапселькин вторично крякнул и начал краснеть. Из одной командирской палатки показалась голова политрука, очевидно привлечённая необузданностью услышанной речи.
В этот момент баран, наметив себе очередной жертвой Бикхана, нагнул рогатую голову и набрал скорость. Степняк успел отпрыгнуть. Кудлатый пронёсся мимо и наскочил на солдата Ваню. Тот, видимо, мгновенно оценил ситуацию и, выхватив из сапога длинный нож, одним экономным движением вогнал его в загривок подлетевшего «снаряда». Вот что значит охотничья жилка! Баран упал как подкошенный, что позволило уже изрядно умотавшимся повару и дневальным утащить тушу к месту разделки.
Старшина прервал поток выражений, глубоко чуждых советской армии и печати, впихнув в руку сторожа кисет с вложенной в него бумажкой, после чего достал из нагрудного кармана две сигареты.
– Попробуй, отец, трофейные…
Таких сигарет ни Пантюхин, ни Бикхан ни разу в жизни не видели. Обычно все – и мужики, и военные, и начальство курили махорку, предварительно пересыпав ее из желтоватых пачек в кисеты. По слухам, в Куйбышеве были ещё и папиросы, но стоили они дорого и предназначались для самого высокого начальства.
Пантюхин сигареты взял с удовольствием. Одну тут же раскурил, а вторую запасливо припрятал в фуражку. Вот что значит стратегический объект – снабжение по первому классу!
Потом пили с Ваней и старшиной горячий чай, шкуры двух зарезанных баранов Бикхан прибрал в седельную торбу, туда же сложил бараньи хвосты и головы. Взял с повара слово, что шкуры второй пары при следующем приезде тоже отдадут ему. Карапселькин и Ваня, присутствовавшие при этом разговоре, обещали проследить. Уезжали уже без происшествий. Сторожа торжественно загрузили на отдохнувшего, накормленного и напоенного верблюда, дали страдальцу ещё пару сигарет. Пантюхин осмелел, сползать с «корабля пустыни» перестал, а наоборот, подгонял его ранее услышанными от Жанлыса странными словами: «Цоб цобе». В общем, обратный путь, после того как Бикхан забрал из силков двух зайцев, показался сторожу короче и приятней, он не ныл, а вёл зряшный, пустой разговор.
Бригадир по приезде забрал акты, поспрашивал, как всё прошло, и, увязнув в рассказе словоохотливого сторожа, поспешил отпустить обоих восвояси. Мездрить шкуры Бикхан стал сразу после ухода Пантюхина, за вечер успел обработать и бараньи, и заячьи. И занимался этой работой до позднего вечера. Духота стала спадать, удушливый зной сменился легким, прохладным, очень приятным ветерком. Степняк шёл к себе в летник походкой усталого, но довольного сегодняшним днём человека.
Алевтина уже была там.