Победная реляция, поступившая в Главный штаб финской армии в Миккели с Медвежьегорского участка фронта, была впечатляющей. По утверждению тамошнего командования финской группировкой, в ходе дальнего рейда в советский тыл отдельный сводный разведотряд дальней разведки во главе с лейтенантом Илмари Хонканеном в ночь с 11 на 12 февраля 1942 года разгромил базу снабжения Красной армии в поселке Петровский Ям (совр. Сегежский, ранее Медвежьегорский район Карелии). В донесении говорилось, что в ходе двухчасового боя было уничтожено 5 сотен красноармейцев, 300 лошадей, 90 автомашин, взорваны склады с боеприпасами, продовольствием и обмундированием, топливные цистерны, уничтожены 60 построек.
Главнокомандующий Вооруженных Сил Финляндии маршал Маннергейм пришел в восторг. Еще бы – ликвидировано едва ли не половина запасов всей Медвежьегорской оперативной группы РККА! Командир разведотряда Хонканен за проведенную операцию получил сначала Крест Свободы 4-й степени, а в конце февраля, по совокупности с ранее проведенными успешными разведывательно-диверсионными рейдами, был удостоен и высшей военной награды Финляндии – Креста Маннергейма (эквивалент Героя Советского Союза и немецкого Рыцарского Железного креста) за номером 50.
Всё бы ничего, да вот только новоиспеченный «рыцарь» забыл отрапортовать, что в ходе налета на Петровский Ям его солдатами было совершено деяние, которое, согласно международному праву, однозначно трактуется не иначе, как «военное преступление» – уничтожение госпиталя, над которым, в соответствии со всеми конвенциями, развевался белый флаг с красным крестом. Но обо всем по порядку…
…В советское время трагедия Петровского Яма не то чтобы совсем уж умалчивалась, нет. Но, скажем так, не афишировалась. Видимо, дабы не вносить разлад и нервозность в динамично складывающиеся добрососедские отношения с нашими северо-западными партнерами. В те годы русские с финнами вполне себе ладили: совместно строили горно-обогатительные комбинаты и города, разрабатывали залежи полезных ископаемых, занимались лесозаготовкой, лесными промыслами, вели торговлю (помните финские плащи и сапоги, ягодные ликеры, соки с трубочками и сигареты?), развивали туризм («пьяные» автобусы с финнами в Питере и Выборге быстро стали у нас притчей во языцех), руководители наших государств вместе парились в сауне, выпивали и охотились…
На фоне действия советско-финляндского Договора о дружбе, сотрудничества и взаимопомощи (1948–1992) травмировать друг друга нежелательными воспоминаниями о войне считалось не комильфо. Поэтому случившееся в карельском поселке зимой 1942 года не выходило за рамки профессиональных изысканий военных историков и специалистов соответствующего профиля. Для широкой же публики (кто постарше, наверняка помнят) в ходу были формулировки «линия Паасикиви – Кекконена», «дух Хельсинки», «финляндизация», «банная дипломатия» и т. п.
Что ж, нельзя не согласиться, что, благодаря мудрости наших тогдашних политиков, обе стороны сумели притушить прежнюю вражду и недоверие, наладить взаимовыгодное сотрудничество. Финляндия, как бы ни язвили недоброжелатели о ее статусе «советского сателлита», на деле являла собой не только яркий пример мирного сосуществования государств с различной политико-экономической системой, но и вовсю извлекала пользу из своего географического положения, став тем самым мостом между Востоком и Западом, который в постсоветское время по большому счету не сумело выстроить ни одно государство.
В этой связи впервые о Петровском Яме автор этих строк услышал только в девяностых. В те, тоже уже далекие от нас, годы в силу известных причин со всех сторон по всему периметру наших границ к Москве стали предъявлять разнообразные претензии соседи, в том числе и некогда входившие в состав единого с нами государства. В частности, финны на всех уровнях и на всех, выражаясь МИДовским языком, «площадках», начали поднимать тему т. н. «карельских партизан», которая на долгое время стала весьма чувствительной для отношений с Хельсинки.
В период 1941–1944 годов на территории КФССР и Мурманской области (в зоне ответственности Карельского фронта) действовало в общей сложности 17 партизанских отрядов (численностью от 25 до 120 человек) и 6 диверсионно-разведывательных групп (численностью от 8 до 12 человек).
Почитаешь финские источники – невольно содрогнешься от ужаса. Особенно при описании партизанских налетов на деревушки Куоску (сентябрь 1941 года, отряд «Большевик», командир Геннадий Калашников), Илилуйро-Корвасенкюля (август 1943 года, отряд «Большевик Заполярья», командир Александр Смирнов) и Сейтаярви (июль 1944 года, отряд «Полярник», командир Даниил Подоплекин). Приведены куча свидетельств очевидцев, фото «по горячим следам», написано множество статей, книг, сняты документальные фильмы. Чего там только нет: сожженные дома и коровы, искалеченные детишки с оторванными конечностями в результате заброса изб гранатами, заколотые штыками младенцы, расстрелянные и уложенные в ряд женщины с пулевыми отверстиями в голове от «контрольных» выстрелов…
Не будем здесь разглагольствовать о «гуманных» или «негуманных» способах ведения войны, ибо тактика «выжженной земли» – вещь жестокая, да и формы и методы «работы» ДРГ любой армии мира, как известно, весьма специфические. Но лично меня при рассмотрении всех этих материалов никогда не покидало чувство – чего-то там не состыковывается. Как в одном недавнем случае, совсем на другом направлении, на просторах бывшей Российской империи… Ну не типичны такие зверства и бессмысленная жестокость для русского и советского солдата. Не типичны. А главное, зачем, какова сверхзадача?
Советская сторона всегда утверждала, что с фактами насилия и мародерства в отношении гражданского населения противника командование беспощадно боролось, а все рассказы про минимум по 12 раз изнасилованных «азиатами-красноармейцами» жительницах Берлина от 9 до 90 лет, и детях, прибитых гвоздями за языки к столам, считались у нас не более, чем вражеской пропагандой…
Да и с доказательствами не всё гладко. Непонятно, на каком основании делается однозначный, не подлежащий сомнению вывод, что громившие деревни были именно русскими? На том, что они были одеты в камуфляж, перепачканный смолой? На том, что жертвам завязывали глаза и зачем-то уводили их из деревни, чтобы заколоть, а не делали это на месте? Может, завязывали как раз для того, чтобы кто-то кого-то случайно не узнал? Ведь свидетели, оставшиеся в живых, показывали, что нападавшие отдавали им команды по-фински! Да и вообще, разве кто-то когда-нибудь проводил независимые расследования по всем правилам криминалистики?
Я далек от того, чтобы голословно обвинять в организации кровавой провокации, инсценировке, фальсификации и т. д. финскую сторону, то бишь Главную Ставку в Миккели. Хельсинки, как и Москве, по моему скромному суждению, всё это было не нужно. Боевой дух и мотивация по обе стороны фронта были, так сказать, в норме. Ни одних, ни других ни к чему призывать нужды никакой не было, агитировать за что-то – тоже излишне. К чему плодить дополнительный заряд взаимной ненависти? А вот если рассмотреть версию о причастности к зверствам третьей, как раз заинтересованной, стороны, то многие нестыковки могут получить свое объяснение.
Древние говорили «Cui prodest?» – то есть ищи, кому выгодно. Кому же? Да хотя бы гитлеровцам. Тем более, что спецоперации под чужим флагом в стиле Глейвица или фальшивые партизанские отряды, как в Беларуси и на Украине (с одной стороны, для дискредитации, с другой, для выявления сочувствующих) – это их фирменный почерк. Помните хронику в сериале «Противостояние»? Когда якобы «советский десант» громит германский городок и топит в крови тамошнее гражданское население, что и предъявляется потом «международной комиссии»? Так почему и здесь не предположить, что это могла быть какая-нибудь абверкоманда или айнзацгруппа, набранная из немецких уголовников, из прибалтийских, украинских коллаборационистов, да и из самих русских и финнов-ингерманландцев, скажем, из числа военнопленных, прошедших спецподготовку? (Тем более, что случаи эти имели место в Заполярье, рядом с зоной ответственности германских войск.)
С какой целью, спросите вы? Да хотя бы для того, чтобы «простимулировать» Хельсинки вести боевые действия более активно! Почему бы не сопоставить конкретные даты нападений с конкретной обстановкой на фронтах, с общеполитической обстановкой в мире? Сентябрь 1941-го – заставить финнов, остановивших свое продвижение в глубь советской территории, продолжать его и принять участие в установлении второго кольца блокады Ленинграда. Август 1943-го – заставить финнов предпринять какую-нибудь активность, скажем, с целью оттянуть советские силы из-под Курска. Июль 1944-го – сорвать советско-финские переговоры о перемирии и предотвратить выход Финляндии из войны. Кстати, чего-то не видно в списке случаев за 1942-й. Может, потому что у немцев тогда и так дела на фронте шли хорошо? Они продвинулись до предгорий Кавказа и Волги…
Еще одну любопытную версию, «объясняющую» зверства «карельских партизан», дают некоторые исследователи: в составе партизанских отрядов и групп Карельского фронта, мол, были уголовники и «красные финны», бежавшие в Советскую Россию после поражения революции в Финляндии в 1918 году. Первым де обещали за участие в акциях свободу, но убийцы и разбойники всё равно таковыми, мол, и оставались. А вторые де люто ненавидели свою прежнюю родину. Причем, той самой инфернальной и запредельной ненавистью, какую испытывают к своей бывшей «самости» только неофиты, обращенные в новую веру (религиозную, политическую), или в новую национальность. Ведь для «красных финнов», утверждают сторонники этой версии, Суоми была гнездом бандитов, палачей, лахтарей-мясников, насильников… Мстили за свое поражение? Что ж, тоже не исключаю.
Как водится, изначально не обошлось без предательства. За месяц до рейда, 12 января 1942 года, финские лазутчики в ходе дальнего рейда в глубокий советский тыл неподалеку от Пудожа (удивляться нечему, финский спецназ хаживал не только за Онежское озеро, но совершал диверсии аж на Архангельской ж/д!) взяли «языка» – некоего советского сержанта. В стремлении сохранить себе жизнь тот выболтал финнам всё, что знал. В частности, рассказал массу подробностей о т. н. «армейском обменном пункте» (АОП) армейской базы Медвежьегорской оперативной группы РККА (с 10 апреля 1942 года – 32-я армия) к западу от Беломорско-Балтийского канала имени Сталина в поселке Петровский Ям, что на южном побережье Выгозера.
Большой интерес у финнов вызвали масштабы хранившихся там запасов и особенности охранения объекта. У противника имелись километровые топографические карты местности (видимо, еще царских времен) и данные аэрофотосъемки. Сопоставив их со сведениями, полученными от предателя, финское командование и спланировало операцию по уничтожению АОП «Петровский Ям».
Действительно, в том месте был сосредоточен целый ряд армейских складов: полевой интендантский склад № 383, полевой армейский склад ГСМ № 1196, полевой армейский артиллерийский склад № 1434, полевой военно-технический склад № 1892. Поскольку объект находился в доброй сотне верст от линии фронта, охрана АОП была немногочисленной. Кроме того, рядом со складами, на территории трудпоселка № 12 Беломорско-Балтийского комбината (ББК) и сангородка ББК, в Петровском Яме размещался военно-полевой госпиталь (или, вернее, даже полевой-подвижной) № 2212 (начальник госпиталя – военврач 2-го ранга Б. М. Стриньковский) на 200 койко-мест.
Как правило, в том госпитале старались не держать больше сотни человек одновременно, перебрасывали раненых дальше в тыл – в Сегежу, Беломорск. Самая большая загрузка госпиталя пришлась на 9—11 января 1942 года, когда из-за снежных заносов трассы Петровский Ям – Сегежа в госпитале находилось 738 и 730 человек, соответственно. По состоянию на вечер 11 февраля на излечении там находилось 73 раненых советских бойца.
…Сводный отряд финских диверсантов под командованием лейтенанта Хонканена 7 февраля 1942 года покинул расположение своего разведбата (командир майор Никке Пярми) в Волъярви (неподалеку от оккупированного финнами Медвежьегорска) и на лыжах выдвинулся в сторону линии фронта. Скрытно пересек ее (хотя о сплошной линии в условиях снежных просторов Северо-Восточной Карелии говорить можно лишь условно), затем перебрался на восточную сторону Беломорско-Балтийского канала имени Сталина, тщательно уничтожив следы переправы. Через пару дней отряд добрался до выгоозерской деревни Калаярви, где располагался лагерь для военнопленных.
Там 10 февраля финские диверсанты захватили зазевавшегося красноармейца и допросили его на предмет оперативной обстановки в зоне действия отряда. (Языкового барьера не было, поскольку в отряде состояли и этнические русские, и ингерманландцы, да и сами финны за пару десятков лет независимости тогда еще не забыли язык своей бывшей метрополии). На следующий день уже непосредственно вблизи Петровского Яма были захвачены местные жители, которых также опросили. В результате добытых сведений атаку на АОП решили проводить ночью.
Разбившись на взводы, финны под прикрытием темноты на лыжах, не поднимая шума, подошли к поселку и в 00 ч. 45 мин. 12 февраля с четырех сторон атаковали расположенные там объекты. Нас, по понятным причинам, интересует, как развивались события у госпиталя, где его медперсонал и раненые красноармейцы, ничего не подозревая, спокойно спали. Тут версии сторон разнятся.
По советской, финны не могли не видеть, что и на основном здании, и на вспомогательных постройках развевались белые флаги с красными крестами. На стоявших вокруг автомашинах также была нанесена символика МККК. А посему данный объект однозначно дóлжно было идентифицировать как медицинское учреждение, которое, по всем международным конвенциям и договорам, никак не могло представлять законную военную цель.
Несмотря на это, атакующие подожгли все тамошние автомашины и складские помещения, а палаты с людьми через окна забросали гранатами. Раненых, которые в одном нижнем белье пытались выбраться из горящего здания, безжалостно расстреливали из автоматов «Суоми». Диверсанты не пощадили и медицинский персонал. На месте были убиты санитары Крылов, Мартынов, Яковлев, медсестры Любченко, Афанасьева, Русинова, Андреева, военврач Гиндин. Всего из медперсонала было уничтожено около тридцати человек, пятеро ранены…
Вот как, несколько месяцев спустя, в номере от 22 августа 1942 года, описывала случившееся карело-финская республиканская газета «Ленинское знамя»: «В зимнюю февральскую ночь банда белофиннов ворвалась в карельское местечко Петровский Ям Медвежьегорского района. Осатаневшая шайка головорезов совершила налет на госпиталь, сожгла все его помещения, растерзав при этом 25 врачей, медицинских сестер и санитарок. Кровь застывает в жилах, когда вспоминаешь ужасы той февральской ночи. Из объятых пламенем помещений госпиталя выползали раненые бойцы. Тех, кому удавалось выбраться из огня, белофинны расстреливали из автоматов. Эти звери, как садисты, упивались страданиями беззащитных, скованных ранениями советских людей».
По версии финнов (Боже, как же всё знакомо и одинаково во все времена!), они лишь… оборонялись от «злых рюсся». Де, из окон госпиталя по диверсантам открыли огонь, и финские солдаты просто вынуждены были открыть ответный, а также поджечь здание, используя ручные гранаты и кумулятивные заряды. Мол, никаких безоружных пациентов и медперсонал не расстреливали, наоборот, из чувства гуманности пытались помочь им, но многие, увы, сгорели вместе с госпиталем. Но что поделаешь – огненная стихия!
Более того, финны помогали не только раненым и медработникам, но и заключенным расположенного рядом трудлагеря. Де, в суматохе, «в результате действий советских охранников», заключенные попытались бежать, а вохра принялась их расстреливать, но зека нашли убежище у добряков-финнов, которые предложили спасенным табак и помогли вскрыть запасы продовольствия в лагере. В результате, заключенные, мол, сердечно поблагодарив финнов за свое освобождение и помощь, затем разграбили склады и разбежались кто куда…
Об общем количестве убитых и раненых в ту ночь советских людей можно только догадываться. Если указанное в финском донесении в Ставку число в 500 человек, конечно, было преувеличением, то число в 85 человек, указанное в рапорте по инстанции начальника советского гарнизона и санитарной службы, вероятнее всего, преуменьшением. В частности, в депеше говорилось о 33 красноармейцах, имевших оружие, 28 человеках – медперсонала, о 9 раненых, находившихся в госпитале на излечении (заживо сгоревших в здании идентифицировать не представлялось возможным) и еще о 15 человеках – гражданском населении поселка. Утверждалось, в частности, что среди погибших красноармейцев в госпитале № 2212 был родственник знаменитого русского поэта М. Ю. Лермонтова – боец Михаил Владимирович Лермонтов. Останки погибших были сфотографированы и после идентификации перевезены в Сегежу, где их захоронили в братской могиле.
Потери финской разведывательно-диверсионной группы, согласно данным финнов, составили 5 человек убитыми, 6 раненых. Еще трое диверсантов получили незначительные травмы. По данным советской стороны, потери финнов составили 14 бойцов.
Жертв с обеих сторон могло бы быть больше, но финнов спугнула колонна из легковых автомобилей и нескольких десятков грузовиков, которая, на счастье атакованных, в разгар бойни по дороге из Сегежи приблизилась к Петровскому Яму. Из-за пожаров в поселке колонна остановилась, а находившиеся в ней красноармейцы, сообразив, что происходит, открыли огонь по врагу.
Взвод диверсантов под командованием сержанта Микко Пёлля, действовавший на том направлении, попытался атаковать машины фосфорными пулями, на помощь пришел и взвод сержанта Карла-Йоханна Норргорда. Несколько машин выстрелами в бензобаки диверсантам удалось поджечь, но из-за численного превосходства советских сил финны были вынуждены отойти в поселок.
По пути они попытались поджечь склад боеприпасов у дороги, но не смогли приблизиться к нему на расстояние броска ручной гранаты, поскольку советские бойцы метким огнем отсекли их от цели. Пёлля и Норргорд доложили обстановку Хонканену, и тот, оценив ее, дал команду на отступление. В 02 ч. 50 мин. в ночное небо взмыли две зеленые сигнальные ракеты – условный знак – и финны начали отход из поселка. Опасаясь погони, Хонканен применил военную хитрость, выдвинувшись не на запад – в сторону линии фронта и Финляндии, а на юг. Своих раненых финны не бросили, а, захватив в поселке пять лошадей, впрягли их в сани, и пострадавших в налете стали буксировать на них…
С наступлением утра последствия финского налета на Петровский Ям были зафиксированы на фотопленку и задокументированы. Соответствующие материалы, помимо уже процитированной республиканской газеты «Ленинское знамя», были опубликованы и во фронтовых газетах. Кстати, вся финская версия событий с самого начала была подставлена под сомнение – в статьях не говорилось ничего о том, что было, якобы, уничтожено в поселке, помимо госпиталя. Соответственно, весь Карельский фронт вознегодовал по поводу, как писали, «зверств финской военщины над беззащитными ранеными и мирными жителями».
Как закономерный результат, отношение к финским военным, раненым и гражданскому населению со стороны советских партизан и частей РККА резко изменилось в худшую сторону. Вот, что пишет по этому поводу исследователь трагедии Петровского Яма П. Репников: «Жестокость порождает ответную жестокость. На наш взгляд, Илмари Хонканен своими необдуманными действиями при планировании и организации нападения на гарнизон Петровского Яма, приведшими к уничтожению госпиталя и гибели гражданского населения поселка, породил ответные действия советской стороны».
Ветераны в неофициальных беседах поговаривали, что одним из разработчиков «ответки» финнам в виде рейдов по тылам якобы был один из замов Вершинина, молодой тогда Андропов (подпольная кличка «Могикан»), в числе других остро воспринявший трагедию Петровского Яма.
Так и хотелось назвать главку «Военные преступники», но поскольку официального суда над головорезами не было, вынужден назвать ее «Персоналии», хотя даже в Википедии (известно, чей это интернет-ресурс, с какими целями создан, кем редактируется и курируется), в статье «Военные преступления» в числе других упоминается и казус в Петровском Яме. Пробежимся вкратце по установленным личностям – членам того отряда.
Итак, командовал финскими диверсантами Илмари Хонканен. Уроженец Великого княжества Финляндского. По образованию – экономист. Отличный спортсмен – хоккеист и бейсболист. Во время Зимней войны поступил в пехотную школу, которую окончил уже после окончания боевых действий, получив первое офицерское звание младшего лейтенанта (вянрики). С началом «Войны-продолжения» в действующей армии, в составе разведбата дальней разведки. Принимал участие в ряде успешных разведывательно-диверсионных операций первого этапа войны: в июле – августе 1941 года в рейде в район Ухты (ныне поселок Калевала), в октябре 1941 года в рейде на Ругозеро, в декабре 1941 года в рейде на Кировскую ж/д, в январе 1942 года в рейде на восточный берег Онего.
После войны уволен в запас в звании капитана. С 1945 года до пенсии работал скромным офисным служащим в страховой компании. Проживал в г. Турку, где и мирно скончался в 1987 году в 76-летнем возрасте. Как вы понимаете, ни к какой ответственности за военное преступление Хонканен привлечен не был. Более того, на рубеже веков, как утверждали мои финские знакомцы, именно этот человек стал прообразом лейтенанта Перкола, главного героя нашумевшего кинофильма «Дорога на Руккаярви» (Руккаярки – финское наименование Ругозера).
Фильм, кто не смотрел, рассказывает об одном глубинном рейде финского отряда в советский тыл, и полон стереотипов. Финны – хотя и встречаются среди них трусы и садисты, в массе своей рыцари без страха и упрека. «Рюсся» же – звероподобное стадо без чести и совести. Небритые красноармейцы в грязных ватниках безжалостно расстреливают одиноких финских солдат, нападают на санитарные машины, перевозящие раненых финнов, уничтожая без разбора и медперсонал, и пациентов, насилуют лотт… («Лотта Свярд» – женская вспомогательная военизированная организация в Финляндии в 1920—1940-е годы, в составе которой служили женщины-медсестры, санитарки, кухарки, прачки, швеи, продавщицы военторга и т. п.)
Еще одним «отличившимся» во время налета на Петровский Ям из отряда Хонканена был сержант Суло Охтонен. По свидетельствам очевидцев, именно этот «герой» лично расстрелял более десяти советских раненых. Видимо, за этот «подвиг» он, как и его командир, получил крест Свободы 4-го класса…
Нам более интересен заместителя Хонканена – некий Влади Мармо, хотя бы по той причине, что он же – Владимир Форсблом, а по матери – Нефедьев, уроженец г. Орла. Его отец – Вильгельм Форсблом был управляющим орловским сахаро-ликеро-водочным заводом. После революции семья бежала в Финляндию, где Владимир стал Влади, поменяв и фамилию. Еще до войны поступил в Хельсинкский университет на отделение химии и геологии. Хороший спортсмен. Входил в состав сборной Финляндии по баскетболу на ЧЕ-1939 года.
С началом Зимней войны пошел добровольцем в армию. Был направлен на учебу в офицерскую школу, которую окончил уже после окончания боевых действий, получив первый чин вянрики (младшего лейтенанта) запаса. Вновь был призван на службу в апреле 1941 года, получив назначение в разведбат под командованием капитана Инто Куисманена. За осуществление ряда успешных разведывательно-диверсионных рейдов в советский тыл представлялся командованием на получение Креста Маннергейма, но по неизвестным причинам маршал отклонил ходатайство.
После войны Мармо арестовывался ненадолго Государственной полицией (финляндская служба государственной безопасности в первые послевоенные годы была «переориентирована» на Москву) по подозрению в причастности к закладке тайников с оружием, но был отпущен. Считается, что именно этот человек помог впоследствии спецслужбам США заполучить бывших финских глубинных разведчиков в качестве агентов. Главным образом, для наблюдения за советскими ядерными испытаниями…
Сам же Мармо, вернувшись на учебу в университет, окончил его, стал геологом. Работал по специальности, дослужившись к 1960 году аж до гендиректора Геологической службы Финляндии, получил профессорскую степень. Увлекался филателией, одно время даже возглавлял филателистический союз страны.
К ответственности за военное преступление в Петровском Яме привлечен не был. Но, разумеется, по чисто случайному стечению обстоятельств, вскоре после назначения Андропова председателем КГБ 55-летний Мармо погиб в автомобильной катастрофе близ Хельсинки. Газеты писали, что, по неустановленным причинам, во время езды бывший диверсант, мол, сделал быстрое движение рулем, заставив коробки с керном, которые он упаковал в багажник, сдвинуться с места. В результате Мармо потерял контроль над своей машиной, автомобиль съехал в кювет, а водитель скончался от полученных травм.
Во главе четырех взводов сводного отряда диверсантов были вянрики (младшие лейтенанты) Пентти Юппала и Ээро Наапури и сержанты Карл-Йохан Норргорд и Микко (Михаил) Пёлля. Про первых трех сказать ничего не могу, информации не нашел, а последний – «наш клиент». Уроженец Белоострова (в источниках встречается и Валкеасаари, но это всего лишь финское название тогдашней деревни, а ныне поселка близ Питера). Стоит, вероятно, более подробно остановиться на его личности, дабы показать, кто у наших соседей ходит в героях.
…Семья Пёлля до революции и в годы НЭПа была довольно зажиточной, занималась разведением домашнего скота. Молоко возили на продажу в Сестрорецк, так что жили в достатке. После начала коллективизации всех, у кого было крепкое крестьянское хозяйство, и кто не желал вступать в колхозы, объявляли кулаками. В 1933 году отца семейства Пёлля выслали в Сибирь, имущество описали, а из дома всех выселили…
17-летний Миша решил, что в родном краю ничего хорошего его не ждет и, переплыв пограничную речку Сестру-Раяйоки, попросил убежища в Финляндии. Ставший там Микко юноша работал землекопом, строителем, лесорубом, разнорабочим, поденщиком. Образование у перебежчика было всего три класса колхозной школы, поэтому ни на что другое претендовать он не мог…
Но судьбу его круто изменила Зимняя война: призванного в армию многоязычного Пёлля направили на учебу в армейскую разведшколу – сначала в Выборге, затем в Кааламо (Приладожская Карелия). Там Микко постиг, с отрывом на участие в боевых действиях, все премудрости диверсионной науки, включая работу на рации, парашютную подготовку и «стажировку» в советском тылу. Во время Зимней войны участвовал в рейдах в советский тыл на направлении Уомас (где наступала 18-я стрелковая дивизия РККА).
С началом «Войны-продолжения» Пёлля определили в разведбат капитана Куисманена, действовавший на Петрозаводском и Медвежьегорском направлениях. Микко ходил более, чем в 30 рейдов, участвовал в уничтожении баз снабжения РККА, взрывал эшелоны с боеприпасами глубоко в советском тылу, вплоть до железнодорожной линии Архангельск – Вологда. Пользуясь знанием русского, втирался в доверие к местным жителям, выведывал в разговоре нужную информацию. Из-за своеобразного акцента обычно представлялся эстонцем-красноармейцем, а если спрашивали про непривычное обмундирование, отвечал, мол, получено по ленд-лизу.
Командование отмечало хитрого ингерманландца. За Петровский Ям он получил повышение в чине, а за диверсии на железной дороге в следующем году Приказом Ставки от 01.08.1943 старший сержант Пёлля, по представлению начальника финской военной разведки полковника Аладара Паасонена, был награжден Крестом Маннергейма за номером 120, став вторым гражданином СССР (первый, кстати, тоже ингерманландец – Антти Ворхо) – кавалером этой высшей военной награды Финляндии.
В январе 1944 года Пёлля был направлен на учебу в офицерскую школу в Ниинисало, и после полугодичного курса произведен в чин вянрики (младший лейтенант). Летом, уже будучи офицером, до перемирия с Советским Союзом успел поучаствовать в трех глубинных диверсионных рейдах, затем подал ходатайство о поступлении на службу в Отдельный погранотряд для охраны границы вокруг арендованной СССР базы Поркалла-Удд.
По окончании войны получил финское гражданство, но, поскольку советское у него также осталось, решил не рисковать и бежал из Суоми в Швецию. Опасался выдачи Пёлля, надо сказать, не без оснований, так как «переориентированная» на Москву Государственная полиция, тогдашняя финская служба госбезопасности, начала активно отлавливать всех подобных лиц. Однако и шведы осенью 1946 года приняли решение о высылке из страны финских военных беженцев, поэтому ингерманландский «рейнджер» подался за океан – в Венесуэлу.
В Латинской Америке, где ему пришлось вспомнить рабочие специальности, приобретенные в юности, он пребывал до 1964 года. Затем вернулся в Финляндию. По протекции другого бывшего русскоязычного диверсанта Мармо, его взяли на работу бригадиром в Геологическую службу, где он и проработал до пенсии. На пенсии занимался ветеранской работой. К слову, поддерживал контакты с родственниками в СССР, в частности, с сестрой Еленой, которая приезжала к нему в гости. Скончался Пёлля в 1994 году.
К ответственности за военное преступление в Петровском Яме привлечен, разумеется, не был, наоборот, как «герою войны» в 2005 году на вилле яхт-клуба г. Йоэнсуу (центр финской провинции Северная Карелия) ему была открыта памятная доска. В Финляндии про него пишут статьи, книги, да и на некоторых отечественных сайтах Пёлля называют не иначе, как «выдающийся ингерманландец». Мн-да…
В этой связи очень хочется поинтересоваться у наших «разместителей» материалов с подобными «эпитетами» о Пёлля: а вы знакомы с «подвигами» данного «рыцаря» Креста Маннергейма в Петровском Яме? Если нет, то это говорит о вашей, мягко скажем, некомпетентности. Если да, но вы сознательно «рекламируете» эту персону, тогда сей факт однозначно свидетельствует, на чьей стороне истории вы находитесь…
…Сегодня некогда многолюдный поселок Петровский Ям, как и сотни других населенных пунктов Карелии, после известных экономических перемен, заброшен. Лишь разрушенные до основания постройки да сваи причала свидетельствуют, что здесь некогда кипела жизнь. О трагедии, разыгравшейся в годы войны, напоминает разве что скромная пирамидка с красной звездой и установленная рядом в 2012 году гранитная доска с 54 фамилиями погибших пациентов и медпработников госпиталя № 2212. Через пару лет к ней добавился и металлический крест в форме медицинского с символическими языками пламени и слезами погибших, сооруженный на народные пожертвования.
Задолго до этого кто-то установил тут и муйстористи – памятный крест финским диверсантам, погибшим при налете на поселок. На кресте выгравированы их имена: Юсси Косола, Матти Хейман, Вильё Халме, Лаури Хинтсанен, Каарло Коскинен и надписи: «Разведгруппа Илмари Хонканена» и «Пали в бою в Петровском Яме».
Допускаю, что это были храбрецы и мужественные солдаты, возможно даже не забрасывавшие гранатами госпиталь и не расстреливавшие пытавшихся выбраться из него раненых и медперсонал. Но, согласитесь, памятник палачам рядом с памятником их жертвам – это какой-то запредел! Как если бы в Хатыни соорудили стеллу украинскому карателю Григорию Васюре и другим его бандеровским «коллегам» из 118-го шуцманшафтбатальона. А как бы смотрелся обелиск, скажем, в Освенциме в честь коменданта лагеря Артура Либехеншеля или «Ангела Смерти» – надзирательницы Ирмы Грезе, повешенных по приговору военного трибунала?
При подготовке материала не поленился почитать, что пишут о Петровском Яме на форумах западные любители истории. Смысл большинства высказываний таков: да, не можем отрицать, что всё-таки среди других объектов там был и какой-то полевой-подвижной госпиталь, но русские, де, «сами виноваты, поскольку разместили его среди других законных военных целей»! А посему, чего их жалеть?
…Сегодня наши северо-западные соседи, отбросив лицемерные дружеские улыбки, забыв о долгих годах нейтралитета, взаимовыгодного сотрудничества и добрососедства просто сломя голову влетели в НАТО и влились в единый западный антироссийский альянс «демократий». Заговорили уже не только о базах США на финляндской территории, но и о возможности при определенных обстоятельствах размещения на них ядерного оружия…
В качестве ассиметричных ответов на недружественные действия финнов (пока дело не дошло до действительного перекрытия Финского залива и фактической морской блокады Санкт-Петербурга!), наряду с такой чувствительной для соседей экономической мерой, как, например, аннулирование аренды Сайменского канала, могло бы быть и проведение, наконец-таки, тщательного, всестороннего расследования трагедии Петровского Яма, установление непосредственных виновных и предъявление совершенно конкретных претензий со стороны правопреемников потерпевших противной стороне.
Недавние примеры установления Следственным комитетом фактов геноцида советских людей со стороны немцев в Ленобласти и на юге – свидетельство того, что такого рода преступления вполне раскрываемы и никак не могут скрыться за завесой лет, ибо не имеют срока давности.
Мне, как потомку карелов и вепсов, конечно, горько и больно писать о том, что представители единоплеменного народа могли совершить такое деяние, но пепел сожженных и тени невинно убиенных в Петровском Яме взывают к справедливости!